| |
Нина Горланова
Нельзя. Можно. Нельзя.
Народопоклонение у меня было. Смирин
призывал «отдать долг народу», он до конца жизни оставался просветителем
(царствие ему небесное!) И я читала по его просьбе лекции о живописи лет так
десять, а то и все пятнадцать. Это шло по линии клуба книголюбов. Совершенно
бесплатно. Долгие годы я сочувствовала «маленькому человеку», а теперь считаю,
что его нужно дорастить до большого, чтобы комплексы не породили мстителя.
Помню, в оперном, когда хор в «Войне и мире» грянул (дубина народной войны), я
хотела заплакать от преклонения перед силой и жертвенностью, но... в тот день
меня побила соседка! Сковородкой. Она запрещала в коридоре сушить пеленки, и я
старалась угодить, но иногда просто выхода не было! Неделю жили без воды,
столько накопилось белья, что пришлось часть в коридоре повесить. Ну, она дверь
в нашу комнату открыла и швырнула в меня сковородку. А я кормила грудью Дашу.
Хорошо, что сковородка ударила мне по ноге – тапок был, как сейчас помню,
кунгурского производства, спасибо ему, защитил от сковородки, перелома не
оказалось. Но в душе к народу не осталось прежнего умиления. Есть народ, есть
толпа, а все-таки каждый человек по отдельности должен отвечать за свои дела...
Хотя презирать я тоже не собираюсь никого! Когда Главный Гносеолог смеется над
соседом, который не может выговорить «древние римляне», а произносит
«дримляне», напомнаю: «Ты бы не выжил без соседа! Когда по пьянке сжег
полкухни, кто вызвал пожарных? Он. И пожарники, тоже не зная древних римлян,
спасли тебя». Я вообще люблю написать сложный рассказ про так называемого
простого человека, потому что на самом деле все очень непросто (внутри каждого
не только комплексы, но и мечты, архетипы, опыт, обиды и желание быть хорошим).
- Что ты молчишь? – спрашивает Бесхребетная Вечность.
Тут я больше не выдерживаю и начинаю
дарить ей лучшие картины. Так ящерица готова остаться без хвоста, только бы
спастись. Уходя, гостья традиционно восклицает:
- Зачем ты организовывала митинг? Развалили державу.
Бог с ней, не
ведает, что творит.
Одни не ведают, что творят, а есть те, кто
ведают, что творят другие.
Митинг я готовила не одна – работала целая
группа пермяков. На 19-ю партконференцию хотели послать человека, который попал
как раз в вытрезвитель. А мы же горели все – перестройка! Хотелось, чтоб на
демократический форум поехал приличный человек... Тут-то на нас и обрушилось
такое! Славе моему ногу сломали (вызвали якобы бочку с квасом подвинуть и
уронили ее ему на стопу, потом оказалось, что к магазину эта бочка не имеет
никакого отношения). Даже наш дом отремонтировали снаружи, чтоб ходить через
балкон каждую минуту (будто бы у них люлька застряла тут). В это время стукачи
приходили группами и по одиночке, угрожали, что митинг затопчут конной милицией...
Наша кошка Мирза никогда к стукачам на
колени не садилась, и многие, зная сие, приносили ей сосиски, но ничто не
помогало им. Я как раз была в отпуске, но разными способами меня пытались
выманить из квартиры. Понятно, зачем (что-то сломают или вообще убьют). Мы
детей в детский сад не водили даже. Еду
приносили соратники по организации митинга.
Примитивная статистика показывала, что
дело мое – табак. Обычно в гости к нам приходило от трех до семи человек в
день. А тут – аж по двенадцать-пятнадцать! Причем подключили даже тех знакомых,
с которыми я к этому времени лет десять уже не общалась. И все с утра до вечера
шли и шли, зазывая меня то туда, то сюда. Скажем так: от бани до больницы
(несколько врачей якобы прочли «Радугу» и хотят меня подлечить, обследовать и
пр.)
А судьба мне уже подстелила соломку, то
бишь газеты... Так Бог спасает нас сложными путями! Дело в том, что у меня в
библиотеке была огромная подписка на газеты и журналы, и все это забирала
директриса школы, ангел мой! То есть я думала, что для библиотеки это плохо –
ничего нового читателям невозможно предложить (себе-то мы отдельно все
выписывали – из семейного бюджета). Но оказалось, что ТАК НУЖНО! Это меня и
спасло. Пришел незнакомый молодой человек и принес записку от директрисы: мол,
срочно на часок придите на работу – нужны газеты для ремонта. Но у меня никаких
газет в библиотеке нет! И директриса понимала, что я ДОГАДАЮСЬ. Не надо мне
идти на работу, просто ее заставили меня вызвать.
А голос у меня – в отца (так
выразилась мама Маши Арбатовой, когда я у них гостила: «Ты – настоящая
Горланова, громко очень говоришь!») Как я подняла его на молодого человека:
- Засланец! Заслали Вас,
да? Да знайте же, что друзья уже собрали деньги – я еду во «Взгляд»! Все там
расскажу о ваших делах, – и еще бежала за ним по лестнице и выкрикивала что-то
– на площадке второго этажа его ждала девушка (читали мы, что ОНИ ходят парами, но увидеть в жизни пришлось один
раз). – А вы, глупая, что тут стоите! Не стыдно вам участвовать в грязных
делах? Вам ведь рожать, а Бог за зло наказывает до третьего рода – подумайте, каково будет вашим детям,
внукам, правнукам (все собрала).
Они убежали от меня бегом, потому
что боятся люди правды... или из страха перед начальством (попадет за провал
операции).
- Не догадались стукачи
себя мазать валерьянкой, чтоб кошка их любила, – говорили мои дети (Впрочем,
Агния еще была так мала, что думала: стукачи – это те, которые стучат по
ступенькам лестницы, потому что я им часто говорила: «Не стучите, тихо
спускайтесь – кто-то, может, спит в это время после ночной смены»).
Многое выяснилось после – из фильма
Евгения Киселева. Андропов считал, что все может начаться с кружка молодых
литераторов (как в Венгрии)... в Перми это тогда и был мой круг. Вот почему так
много стукачей ходило к нам. Всегда. Но я до сих пор уверена: некоторые спасали
нас, говоря только хорошее! Иные вели себя как провокаторы – любой разговор
сводили к иезуитским вопросам. Кто-то поведал забавную историю про заезжего
гипнотизера, который не смог купить мыло без талонов и загипнотизировал
продавщицу – простые бумажки подсунул. А провокатор сразу:
- Почему же он по мелочам работает – мог бы сразу
загипнотизировать ЦК и КГБ!
Что делать? Приходилось срочно
переводить разговор на другую тему.
- Сегодня вымыла окна в доме, еду в троллейбусе – все хочется
окна в нем помыть, – Лина, милая, выручает нас первой репликой.
- А какое, папа, проверочное слово к ОКАЗАТЬСЯ? – дети тут очень
кстати спросили.
Ну и Слава, конечно, разошелся:
- Коза – проверочное слово! Это произошло в то время, когда наши
предки коз пасли. А козы, они ведь забредают всюду: были здесь – оказались там...
Мне кто-то из друзей советовал: пусть
Сонечка дятла нарисует, и когда приходит стукач, рисунок показывайте – якобы талантом дочки гордитесь, ну а гости
все поймут, язычки придержат.
- Может, лучше вывешивать на дверях – с той стороны, чтоб стукач
не видел: «Метановая атмосфера, увы»? – предложил Слава.
Но мы бы однажды забыли снять... да и не
хотела я никакой заговорщической атмосферы в доме.
Только странно, что до сих пор снится,
как за мной следит КГБ: то лаз в стене в комнату соседей они плохо замаскировали,
то на кухне подслушивающее устройство в виде древесного гриба на шкафу
вырастили. Проснусь, беседую с двухвосткой: «Вам хорошо – никаких стукачей нет
в природе!» И раздавлю ее. Дети говорят: «Чем чаще маме будет сниться КГБ, тем
меньше будет у нас насекомых». Обидно только, что и детям тоже уже снится, как
за нами всеми следят! По генам страхи передались?
Недавно в одном дружественном доме шел
разговор на эту тему. И.И. сказала:
- Я бы никогда не смогла жить со стукачом. Да и просто с
коммунистом бы не смогла жить сейчас.
А поскольку она – красавица, какие
встречаются раз на тысячу, мужская половина застолья перестала жевать. Один
спросил:
- И отдаться даже не смогла бы коммунисту?
И.И. прислушалась к себе и ответила: нет,
не смогла бы!
Почему-то мне так уютно стало за этим столом...
Однажды пришел Щ. и с брезгливым
выраженьем на лице заявил: «Базарили по радио, что в финал премии Букера вы
прошли». Я от радости положила ему окорочок, потом – второй. Быстро вынула из
морозильника все оставшиеся и поставила в духовку: пусть дети и гости поедят!
Наконец, заканчивая поедать третий окорочок, Щ. начал разносить наш «Роман
воспитания»:
- Не хочу , чтоб вам дали за него премию! Там много
индивидуализма, очень много...
Мы же не просим хвалить. Более того, мы
даже не просим нас читать! Самые близкие друзья говорят, что не могут читать
наши вещи... ну и что! Мы же любим их как друзей, а не как читателей. Но чтобы
приходить в гости и ругать! «Ест наши окорочки и ругает», – на кухне шепчу я
Даше. Со всей своей холеричностью она сочувствует матери: подняв брови и качая
головой.
Не знала я в тот миг, что многие друзья
вообще перестанут к нам приходить из-за Букера! Бросили, и все. Тогда-то Щ. показался мне чуть ли не родным
– ругает, но ходит. А иные забыли нас, словно мы исчезли из их жизни. Тогда
Слава сказал так: «Значит, не такие уж мы и хорошие, раз они нас бросили? Если
бы мы были по-настоящему хорошими, никто бы не бросил. Вывод каков – надо стать
еще лучше! Больше любить, настойчивее приглашать». И я стала всем звонить... В
общем, друзья вернулись. И сладкими казались все их шутки. Принесу с улицы
стул, чтоб расписать. Говорят: «Нина, ты вышла в финал Букера, а все еще с
улицы приносишь стулья».
- Я люблю ангелов писать на сиденьях. Денег нет на доски. И на
парикмахерскую. Так подорожала стрижка, что я уже никогда, наверное, не смогу
сходить в салон.
- Почему же не сможешь? Вот получишь премию и пострижешься!
Позвонил Юра: «Хочу дать такой заголовок
в газете: МЕНЯЮ БУКУРА НА БУКЕРА».
- Ты шутишь? Я никого не меняю. Если дашь такой заголовок, не
буду здороваться!
Заголовки пошли другие: «Букер Букуру
карман не потянет», «Между Букером и Букуром»... Слово это поселилось в нашем
кругу. «Он сегодня не получит постельного Букера» (не записано, про кого).
Стали и мы умнее после этой истории. На какую-то премию выдвинут, в финал попадем
– ни слова никому! Молчок. Ведь даже на одну единицу уменьшить количество
связей с миром – не приведи, Господи!
Агния была в пятом классе, кажется. Шила
собачку для урока труда. Чудесная получилась игрушка, и я похвалила. «Мама, а Букера
только за литературу дают?» Она надеялась, что за собачку тоже можно получить...
- У Бога есть для всех премия – спасение души, – сказал Слава.
А в это время в папке, в темноте, лежал
полный вариант «Романа воспитания» и излучал примерно такие мысли: «Эх вы,
соавторы, родители называются... все только о себе думаете! И ни капли – о моей судьбе! Вырвали для публикации кусочки из меня, и рады. А
мне больно, больно».
И только сама Наташа, героиня романа, ничего не думала обо всем
этом. Она забыла нас. Но Бог не забыл! Он дал мне желание рисовать – о, это так
много!
Картин пишу столько, что они сохнут
всюду: на шкафах, за кроватью, на стене кухни, в туалете, на балконе – в том
числе и прибитыми на стену дома со
стороны улицы. У газа – домиком. Даша входит:
- Опять у вас Ашхабад! Сколько раз пожар начинался, может,
хватит?
Я выключаю газ.
- Только на потолок еще не приколачиваешь! Иди давай печатай,
мама.
Почему же меня сносит от машинки?
Страницу напишу, говорю: «Для отдыха намажу картину». Но остановиться трудно.
Намажу вторую, третью.
- Нина, это автопортрет? Крепко же ты себя ненавидишь!
Интересно, за что, – удивляется Оля Березина. – Почему рыбы на лыжах, откуда?
- Да это ветер, блики...
- А здесь что за член, заболевший желтухой? – спрашивает Слава.
- Тюбик помады (в натюрморте)... Ладно вам! Я ведь серьезно к
своим картинам не отношусь, так себе.
Боря Гашев спросил после очередной
такой моей реплики:
- Твоя выставка будет называться «КАРТИНЫ ТАК СЕБЕ»? И кто же
пойдет на такую выставку, интересно...
Возможно, мне просто не хватает
зрительного ряда. Я рассказ написала – внутри словно дыры какие-то,
пустота. Раньше спасалась тем, что
минут пятнадцать в магазине впитывала цвета платьев, зонтов. А нынче ведь только входишь, к тебе
сразу бросается продавец: «Что вам угодно?»
«Человек человеку – ангел» – одна из
первых моих картин. А потом появились цветы и фрукты, пейзажи (моя полянка),
Ахматова, Белла Ахмадулина в гостях у Набокова в виде бабочки... Затем пришло
время зверей и птиц. Кот-философ, гуси, петухи. Про «Петуха и солнце» один молодой человек в «Каме»
сказал:
- Это похоже на название таверны!
Дело в том, что я начинаю в дороге
дарить картины, и тогда добрые попутчики помогают мне донести сумки до камеры
хранения, оттуда я беру каждый день понемногу и развожу по московским
редакциям. В Перми, как сказал мне один телеведущий, все уже смеются над тем,
что я тоннами раздариваю картины. Вот так. А куда мне их девать, если в году
365 дней, а в день я пишу от пяти до сорока картин. Чего ж они смеются, а
как ни включу телевизор: кто-нибудь да
дает интервью на фоне моей большой рыбы или хризантемы! Но в конце концов я и
сама ведь готова посмеяться. Дарю Лене
Хомутовой в «Знамени» картину «Петух и вечность»:
- Рядом в салоне рамки продаются. Если картина не войдет, Вы
вечности-то немного отрежьте.
- От нее убудет! – кивает Лена.
Прервалась: написала рыбку. У нее
печальные глаза, как у мудрых стариков Шагала.
Господи, дай силы закончить роман – меня
опять сносит рисовать!
- Ну, ты и наглая! – говорит Власенко. – Что хочешь, то и
делаешь. Оранжевые маки на фиолетовом фоне – до чего обнаглела!
А я просто ЛИШНЮЮ СВОБОДУ сбрасываю в
картины. Чтоб в прозе не мешала. Но и живопись теперь не всякую люблю. Много
демонизма вижу у тех художников, которых раньше высоко ставила. Написала даже
такую картину – «Мой ответ Пикассо» (в углу висит его натюрморт с черепом, а на
столе цветут мои фиалки, которые светятся). Купила икону святого Андрея Рублева
и молюсь, прежде чем взяться за краски. Особенно усердно – перед тем, как
писать Ксению Петербургскую (так называемую «наивную икону»).
На кухне лежит книга соседа «Глаз
урагана». Говорю: смогу я нарисовать его – глаз урагана?
- У тебя и так главный герой всех картин – вихрь, – отвечает
муж, – можно так и называть их: вихрь желтый, золотистый, розовый, белый.
Смотрю: вода лучами – все в одну сторону,
там бешеное движение ветра, тут фон как большой нервный срыв... Но есть же
яичница, семейный портрет, мак с глазом («Взгляд Мандельштама»), портрет мужа,
букет в виде совы – более-менее тихие вещи. Правда, дети говорят, что ничего
своего у меня нет. Что бы я ни написала, сразу слышу: «Мама, это под Ван Гога
(Гогена, Пиросмани). Дарю Шуре Богородицу, а она сразу: «Так, складки – под
Павла Кузнецова». Я предлагаю натюрморт, Шура задумалась, но уже через минуту
сказала: «Под Филонова!» Расписываю бутылку или тарелку, дети тотчас
определяют: под Кандинского, под лубок и т.п. А что же под меня? Есть немного:
орхидеи, каллы, лилии в закручивающемся пространстве, шиповник имени Лихачева
(«Литературка» напечатала его фотографию на фоне цветущего шиповника, и я сразу
бросилась писать светящиеся цветы), уточки, люпин, натюрморт цвета вина,
бессонница, церкви в снегу. А еще –
«Галлюцинация Вернадского», где рыбки летают по воздуху. Я прочла его дневник.
Поразило, что он спокойно описывает свои галлюцинации – в одном ряду с
реальными событиями. Сделал доклад такой-то, а рядом: «Из стены вылетел
маленький человек в одежде семнадцатого века и скрылся в противоположной
стене». Сама я тоже слышу голоса: словно кто-то зовет меня (то «МАМА», то
«НИНА»). А еще – несуществующие звонки: то по телефону, то в дверь. И хочется
оставаться спокойной, как Вернадский...
Милый Колбас решил отобрать кое-что на
выставку.
- Пожалуйста. Начните с туалета.
- Никогда я еще не начинал осмотр экспозиции с туалета!
- Ну и как?
- С вазами, Нина Викторовна, надо что-то делать... (у нас в доме всего
одна лже-древнегреческая ваза, вот ее я пишу).
После выставки посыпались заказы: ветку
елочную с игрушками или матрешку! Но ветка – слащава, а матрешка – не цветок,
ее по диагонали не расположишь, где же взять энергию, напряжение? Недавно позвонили
из местного отделения «Единства»:
- Нарисуйте нам медведя, наш символ... можете в зоопарке с Тимки
списать! Ему вчера исполнилось тридцать лет, мы ходили его поздравлять – от
нашей партии.
Так в годы застоя редакторы просили написать о комсомольском лидере,
который может повести за собой массы...
Шли годы, смеркалось, как острили в моей молодости. То есть белила все дорожали
и дорожали. Прочие краски – тоже, но белил нужно больше всего. И вот наступил
момент, когда в семье прозвучало: картины пора продавать! Но у меня нет специального
образования. А что есть? Только игра цветом, формой (если груши, то над ними
– в рифму – лампочка). Поэтому каждый раз волнуюсь, и от волнения картина
оживает. Проще говоря, я все время уповаю на чудо. А разве чудо можно продавать?
Что делать,
даже картинами умудряюсь наживать себе врагов! Наша галерея захотела устроить
мою выставку. Пришли два искусствоведа и увидели «Стефания Пермского,
вопрошающего, когда же храм вернут верующим» (в нем – галерея). Все, больше они
никогда о выставке не заикались. Только тараканы-искусствоведы выбирают лучшие картины и устраивают за ними свои
семейные гнезда. Но с ними борюсь борической борьбой (семейное клише).
Если меня
убедили выпить глоток вина, то я в любой компании начинаю зазывать всех: «Едем
к нам – каждому подарю по две картины!» Сны тоже изменились. В последнем мои
петухи воевали за нас с фашистами – такие боевитые, красавцы! Но главное: город
снова МОЙ! А то таким был чужим в последние годы... Иду по улицам: киоски-киоски
- я же ничего не покупаю, т.к. денег
нет. Но зато теперь все могу нарисовать! Яблоки не по карману, но их запомню, напишу на белом фоне, цветы очень
дорогие, но вот эту большую хризантему, словно танцующую лезгинку
(листьями так машет), вполне могу изобразить
сама на доске.
С одной
стороны, написала несколько картин по мотивам своих стихов («Ангел несет
самолет»), с другой стороны, картины проникли в стихи: Как улыбка Творца,
Теплый солнечный день –
Без конца, без конца
Я рисую сирень! (муж пародию сразу написал:
Когда в жизни моей все совсем не окэй,
Без конца, без конца я рисую репей).
Но вскоре и Слава начал дарить мои картины
всюду. «А в каком стиле эти работы?» – «В стиле моей жены». Но опять новая
проблема! Стали раздаваться голоса: «Ты убиваешь себя количеством. Есть что-то
нехорошее в том, что ты так много рисуешь». Юмором спасаюсь:
- Да ладно, бери «Иван-чай» – потом продашь, купишь себе виллу в
Ницце (в КОЛЛЕКТИВЕ был когда-то моден такой шуточный тост: «За то, чтоб у нас
были виллы в Ницце»).
Только вот пьяные гости соседей
мажут какашками мои картины в туалете – приходится их выбрасывать. Это у нас
называется: «Народ не принял». Но есть еще другой народ – на почте, в булочной,
в домоуправлении – им тоже ношу картины, потом вижу – висят. Правда, недавно
на почте делали ремонт – все выбросили. Я стала их носить домой – порциями.
Спросила у мужа: «Будет у меня когда-нибудь своя галерея – нет?» – «Обязательно.
Тебя туда на коляске станут привозить».
Но вот Даша написала абстрактную
картину, где планеты – не планеты, а странные фигуры напирают друг на друга,
борясь и играя, и сразу ее работа, прибитая на стену среди моих, затмила все!
Дети талантливы, но никто из четверых не выбрал судьбу художника.
Недавно (перед 8 Марта) известная журналистка спросила, кого из
детей я любила больше.
- Раньше казалось, что Наташу, а теперь-то я понимаю: просто она
своими локоточками отпихивала моих детей от меня. В общем, я любила всех
одинаково.
- Значит, ты плохая мать, если не заметила, кого больше любила.
- Знаешь, Оля, я такими тоннами их любила, что кого-то на
миллиграмм больше-меньше – просто не заметить!
Но если честно, то я на самом деле не была хорошей матерью,
потому что не умела спокойно переносить выходки Наташи. Она ведь ссорила
людей – умела выигрывать, интригуя. Скажет соседке Любе про нас плохое и
получит в подарок что-нибудь из косметики, а Люба потом «не замечает» меня на
кухне. Однажды даже соседи снизу перестали здороваться! Мы подумали: купили машину и боятся, что
будем по дружбе просить подвезти. Потом
я стала грешить на телефон – часто звонят из московских редакций, но ведь они
сами нам это предложили (давать их номер)... В конце концов выяснилось, что
Наташа сказала им: «Теть Нина говорит, что вы тупые!» А я относилась к ним, как
к родным!
И вот, после очередной выходки
Наташи, свои дети кажутся немилыми, я теряю чувство юмора. Хорошо, что Слава
его никогда не терял! Он вообще очень много занимался с детьми. Антону рано
начал объяснять законы мироздания. «Папа, почему светит солнце?» – «А это
секрет, но я тебе его расскажу, только ты – никому больше!» Ну, раз секрет,
то формула солнца врезается в память ребенку навсегда. Мне рассказывала Фая
Юрлова, что она, гуляя с коляской (там – дочка), старалась пристроиться за
Славой и Антоном – слушала сказки про звезды, которые мой муж сочинял на ходу.
Антон с трех лет
читал – даже все мелкие шрифты, которые ему встречались в самых неожиданных
местах, например, на баночке с витаминами.
- Мама, гендевит – для беременных! Вот ты бы дала Наташе, а она
бы забеременела!
Сыну передалась отцовская склонность к игре, шутке. Он так придумал выпроваживать
нелюбимых гостей: положит на край тарелки искусственную муху и ждет реакции.
- У тебя муха!
- Да, – достает из кармана лупу, – это муха, по-латински
«муска-доместика». Я люблю их (начинает обсасывать).
- Ах! Что ты делаешь! (Когда все выясняется, гость возмущается:
«Так вы нас на муху позвали!» А никто не звал вообще-то, сам пришел).
Один раз журнал «Согласие» написал,
что берет семь моих рассказов. Мне стало плохо. Напилась валерьянки и лежу.
Антон возмущается:
- Разве можно маме так писать! Она десять лет получала отказы.
Нужно было: «Возможно, опубликуем один рассказ», а через неделю – про другой... (Я, конечно, наплакала за свою
жизнь ванну слез, но треть из них – к счастью – слезы от смеха).
В сочинении
по Лермонтову сын сравнил Печорина с... Сахаровым! Мол, Печорин перестал грести
по течению, а Сахаров греб против (а раз Печорин перестал грести, то его сносило
вниз). Слава на меня покосился: мол, из-за тебя все дети так политизированы!
А однажды я на мужа покосилась, когда Антон сказал: «Ма, я напишу заявление,
чтоб мне дали общежитие в университете. Обоснование: отец доводит меня концепцией
плоской земли».
- Зачем ты его доводишь концепцией плоской земли?
- А очень красивая
концепция, – Слава тут же нарисовал картинку, иллюстрирующую эту теорию.
Я выглянула
в окно: «Что-то не вижу горизонта, лишь издалека высовывается что-то плоское
– видимо, хобот одного из слонов». И тут Антон и Слава стали мне подыгрывать:
- По Брему, элефантус африканинзис!
- А по ночам слышится чавканье кормящейся черепахи!
Больше об
этом разговоров не было. Вот что значит исчерпать тему до конца.
Когда я родила
Сонечку, сыну было год и три месяца. Он ревновал, звал ее: «ЭТА».
- Антон, скажи: «Соня»!
- Соня.
- Кто у нас родился?
- Эта.
Я пошла на кухню ставить чайник, вернулась – он стоит на голове новорожденной
сестры и показывает буквы на азбуке (на стене): «Мама, смотри! А и Б!» Я в
ужасе схватила его – сколько в нем кило? И что будет с Соней? (Потом я стала
заранее внушать детям, что родится ребенок, которого Антон, Соня и Наташа
будут так любить, так любить! И подарки из роддома приносила – якобы от новорожденного).
Но уже через два года Антон жить не мог без сестры. Однажды я его забирала
из больницы, где он лежал с отитом.
- Ты почему без Сони?
- Так сейчас вы дома увидитесь.
- А сюда-то почему ее не
привезла!
- Но через час вы
встретитесь, Антоша!
- Мама, я не могу ждать целый час!
Соня похожа на меня. Только я конфеты по
«клеткам» в детстве разносила, а она их под елку – Даше и Агнии (якобы Дед
Мороз ночью приходил и положил). Рано стала мне помогать по хозяйству. Откроет
холодильник, прикажет тесту: «Не беги!» и скорее на кухню – мыть посуду. «А ты,
мама, печатай!» Она ушла на заочное с третьего курса, чтобы зарабатывать
деньги. Однажды резала печень на морозе (торговала на улице) и упала в обморок
– так замерзла рука, до адской боли. После этого ушла работать в детский сад.
Всю мебель в нашем доме Соня расписала сама – меандром (узор из древнегреческой
живописи). Она сочиняет смешные сценарии на дни рождения, иногда вывешивает под
люстрой плакат, например: «Все советы уже получены! Спасибо». И на время гости
перестают нас мучить идеями, как переставить мебель, сделать ремонт и т.п.
Даша с трех
лет всегда несла из садика комочек снега, прижимая его к груди и приговаривая:
«Малюсенький! Замерз!»
Надя Гашева
мне недавно напомнила: «Ты носила ее, когда Слава к вам вернулся, и говорила:
небытие хуже бытия». Да, чем броситься с балкона, лучше родить ребенка, думала
я. Видимо, поэтому у Даши такая нелюбовь к некрофилии. Мы вместо файлов используем
порой коробки из-под конфет (туда кладем заготовки на рассказы). Но Даша не
может видеть две-три запасенные впрок коробки, называет их некрофильскими
– сразу в пакет и в мусорку. Если Наташу мы уговаривали вынести ведро, Слава
даже сочинил «арию мусора на слова отброса», то Даша сама наводит такую идеальную
чистоту, что я спрашиваю: «Зачем одной некрофилией ударять по другой?» Полная
чистота – тоже некрофилия...
Даше трудно
давались патриотические стихи в детсаду, но однажды ночью, когда я в голос
завыла от полившей с потолка воды, дочка вдруг начала чистым голоском декламировать:
- Малыши встречают
Праздник
Октября!
Она думала,
что порадует маму – выучила! А мама только добавила каплю сырости к общей
чрезмерной влажности.
Однажды,
когда Даше было шесть лет, я спросила, почему она час стоит перед зеркалом.
- Мама, вот так он улыбнулся – печально и жутко (оказалось, примеряла мужскую улыбку из стихотворения
Ахматовой «Сжала руки под темной вуалью»).
Летом 1991
года ей было восемь, но она смотрела все передачи про ТВ про победу над ГКЧП и
однажды перед сном сказала мне: «Мама, знаешь, я бы тоже пошла защищать Белый
Дом!» (И сердце мое как ударит в левую руку! Я вспомнила, что еще в трехлетнем
возрасте, наслушавшись разговоров про Сталина, Даша спросила: «И зачем тогда
такого родили – плохого?!»)
Мне на 19
августа 1991 года дали бесплатную (!) путевку в Усть-Качку, но именно перед
отъездом, в ночь на 19-е, приснилось, что тут замешан КГБ. Рассказала про
свои интуиции мужу, а он ответил: «Всем такие сны снятся, спокойно поезжай»
(об этом есть мой рассказ «Частное расследование», опубликованный в «Независимой
газете»). И кому-то очень было нужно, чтоб утром 19-го я выехала из города,
нельзя опоздать ни на один день, говорили мне. Еще не понимая, почему так
торопят с курортной картой, я для верности взяла на анализ некоторые Дашины
ингредиенты. Анализ оказался хуже некуда (белок и т.п.). Так мы узнали про
ее болезнь – горбатую почку. Жизнь настолько многослойна, что даже от путча
ненароком мы получили что-то ценное – диагноз!
- Я представляю болезнь, как все пыльное внутри, – говорила
Даша, – печень, почки – все покрыто слоем грязи, а таблетки выпила – вся пыль
облаком выходит.
От лекарств
дочка стала полнеть и запретила мне печь пироги, которые шли у нас под девизом
«Прощай, талия!» Когда я купила икону «Прибавление ума», Даша застенчиво спросила:
- А нет такой иконы «Убавление жира»?
Тогда я написала расписку, что
скоро она будет стройной. И в самом деле, так и случилось!
Всей душой припала она к героям
Достоевского. Каждые пять минут выходила из детской и сообщала последние новости:
- Убил! – закрыла лицо руками, мнет его. – Так подло! Скажите: Дуня и Разумихин останутся вместе?
- Лучше для них, чтобы вместе, а то им от Даши достанется, – как
бы в сторону произносит Слава.
Одно время
она мечтала, когда вырастет, открыть в Перми такой гинекологический центр, где
с женщинами будут хорошо обращаться. Наслушалась, видимо, как я ее рожала. Врач
и медсестра уснули, и Дашина большая голова – в кого ей быть маленькой! –
родилась без всяких помогающих указаний «тужьтесь – не тужьтесь». До года у нее
дрожал подбородок и тряслись руки. А может, это случилось из-за того, что в
Перми не было мяса, и гемоглобин у меня в период беременности оказался 48!
Когда я сдала кровь, заведующая женской консультацией на «скорой» приехала. Она
кричала: «Где Нина Викторовна? У вас тут что – блокадный Ленинград? Мяса нет
совсем, что ли!» А Нина Викторовна в это время кое-как доползла до кинотеатра –
на «Осеннюю сонату» Бергмана (держась за мужа). Мы вернулись, Наташа все рассказала, я сразу пошла в больницу. А советские медики как жили – каждый на
трех работах (чтобы хоть как-то прилично существовать)... вот и уснул мой врач. Я
простила давно. Только жаль, что сейчас они получают еще меньше, и россиянкам милым еще труднее.
Когда бы я ни оглянулась вокруг себя,
душа моя страданиями женскими уязвлена. Мужик убежит от проблем в бутылку или к
любовнице, он не структурирован, хотя исключения есть. У нашего друга Б. на
первом месте работа и семья – ценности определены. Правда, Даша моя говорит:
- Мама, он не структурирован – он таким родился!
Зато если я встречаю у мужчины
доброе слово о женщине, сразу говорю: гений! Герасимов – гений, он на вопрос
«как вы отличаете женский череп от мужского?» отвечал: «Женский всегда красивее»
...
В ночь на 1 января 2000 года Соня
родила первенца, который прожил несколько часов. Узнав о смерти ребенка, Соня
забыла все номера телефонов! А в роддомах у нас, конечно, нет даже
психотерапевта, чтоб помочь. Как мы пережили это горе, известно: Бог помог!
Даша с Агнией поехали в монастырь к Матушке Марии, и она послала Соне молитву и
фрукты. Я читала каждый день Акафист Божьей Матери, и через некоторое время
Соня родила снова сына. Даша стала его крестной матерью. Теперь Соня надеется,
что ее сын откроет в Перми роддом, где будут хорошо обращаться с женщинами...
Агнию с детства
звали «мисс Англия» (наши друзья). Она сейчас на втором курсе филфака, потому
что с ранних лет любила играть со мной в «интервью». А может, потому что за
время беременности я написала аж девять рассказов (когда носила Дашу – только
семь).
Вопросы в
наших «интервью» были простые:
- Агния, какая у тебя мечта?
- Чтоб все люди были свободными и здоровыми!
Я подумала тогда: свобода на первом месте – как она все
понимает верно! Но дочь тут же спрашивает: «Когда Наташа уронила Соню с
качелей, и Соне сделали искусственное дыхание... она до сих пор дышит
искусственным дыханием?» Н-да...
Соня кричала, что ей дурно, но
Наташа была расторможенная, не остановилась. Соня упала и не дышала. И случилось
чудо: мимо шел на обед тренер! Он сделал ей искусственное дыхание «рот в рот».
Это все было в Белой Калитве, я ничего не знала – печатала рассказ, который
потом выбросила (просто не могла его видеть). А надо было о другом думать,
не о рассказе! Тренера бы отблагодарить! Когда я лет через десять поняла это,
было уже поздно – он погиб в автокатастрофе. Господи, упокой его душу! Такую
добрую!!!
Агния рано начала любить заумные слова. Метет в три года
пол и напевает: «Фундаментальность маленького детства-а... фундаментальность... »
- Что это значит? – спрашиваю.
- Ничего. Просто так. Мама, а зачем только Ной взял в ковчег
тараканов! Так жалко их мести, давить.
Ангел мой!
Мне тоже их жалко...
Она пошла
в немецкую школу. То есть двенадцатая школа во время перестройки стала вдруг
немецкой. Агния сделала карточки, подражая папе, приколола всю пачку булавкой
к ... подолу формы. Сверху. Я уговаривала ее убрать карточки в портфель –
не помогло. Тогда я заплакала, и дочь послушалась. Слава сказал: «Зато никаких
сомнений, что это – моя дочь».
Чувство языка
у нее – феминистское. «Почему начальная форма прилагательного в мужском роде,
а не в женском? Чем хуже женский род!»
Если я печатала
и остановилась в поисках слова, Агния говорит что-нибудь в таком роде: «Опять
у тебя лицо, как у Наташи Ростовой, когда она хочет танцевать». И слово нужное
тут как тут!
- Мама, нужна такая история в рассказ? У нас в классе одна
девочка сказала маме: «Ты скоро бабушкой станешь». И мама в обморок упала. А
это была первоапрельская шутка.
Агния не только рассказывает больше
историй, она чаще ездит заказывать
сорокауст за здравие (родных и друзей). Получит стипендию – сразу в храм...
Сколько раз слышала я поговорку:
«Маленькие детки – маленькие бедки»! Но всегда думала, что это неправда. Однако
когда дети начали взрослеть, я попала в круг таких сложных проблем! Даже
представить не могла раньше, что могу столь низко пасть.
Квартирный вопрос! Один мой знакомый,
когда положительно решился его квартирный вопрос, вышел с заседания месткома и
упал на улице без сознания. Настолько переволновался. А у меня было так. Когда
семья наша разрослась, двух комнат оказалось мало – я просто не могла работать.
Что же делать? Слава произнес:
-Есть два выхода: реалистический и
фантастический. Реалистический – это если прилетят инопланетяне и построят нам
второй этаж. Фантастический – власти помогут...
Я начала хлопотать, и мне
пообещали на расширение однокомнатную квартиру умершей писательницы. Каждый
день в течение месяца хожу в мэрию, и там говорят: «Придите завтра!» Наконец
сказали: «А эта квартира давно занята – где вы были раньше!» Я шла по расшатанным
паркетинам к двери, но казалось – иду по черепам (всех, кого здесь также убили
словом)... В домоуправление за справкой и
то хожу со страхом! Вся обложусь иконами, крещусь, шепчу молитвы, приду – у них
перерыв (от страха забываю на часы
посмотреть). Для меня любая встреча с чиновниками губительна – это только они
моей энергии напьются, а я потом лежу. Маленькая Агния говорила: «У мамы голова
болит, потому что она ходила в государство». А тут с высоким давлением каждый день в мэрию! И меня спрашивают,
где была раньше... В общем, я себя обнаружила
на автобусной остановке. Темно, жую
шоколадку. Вообще-то я к сладкому равнодушна, но тут от стресса извлекла из
кармана какую-то мелочь и купила. «Быть этому городу пусту, если мне не дадут
квартиру!» Вот на этой мысли я пришла в себя. И похолодела. Пермь-то тут при
чем? Чиновники обманули, а я на весь город окрысилась!
Правда, Сеня
Ваксман мне сказал:
- Твое проклятие не сбудется. Знаешь, почему?
- Почему?
- Потому что не в рифму. Как проклят Петербург: «Быть сему месту
пусту»...
И не в рифму, и батюшка отпустил мне этот
грех, и квартиру на расширение в конце концов дали (помог ангел мой Роберт
Белов). Семья сына переехала от нас. Но всякий раз, как загляну внутрь себя
- жжет! Так что имею ли право, как раньше, стремиться понять всю
глубину человеческой души – бездны ее? Я теперь о себе невысокого мнения. Да,
мир сей грешен, идеалов нет, но и так сильно падать тоже нельзя. Квартирный
вопрос для меня оказался точкой пересечения добра и зла, там шла битва
ангела-хранителя и черта. Бес на одну секунду победил, но я его погнала из
души. Господи, прости меня!
Снится мне
вещий сон. Картина в ярких красках: город. На переднем плане дома высокие,
они уменьшаются по мере того, как улица уходит вдаль. То есть прямая перспектива.
Вдруг – раз! – линии перспективы пересекаются в одной точке, как в песочных
часах! И начинается обратная перспектива! Дома стали увеличиваться, и у самого
горизонта – опять высокие. Как на иконах! При обратной перспективе все линии
сходятся на зрителе. Это называется: «Бог смотрит на нас».
Сон явно
дан мне для поумнения. Святая Нина, помоги мне понять, что делать! Почему
две перспективы на одной картине? Сначала прямая... дошла до точки. Дошла
до точки! И тут меня осенило! Пора сменить перспективу? Да.
ПРОЩАЙ,
СВОБОДА!
Буду писать по-новому! Если раньше я работала с прямой перспективой – свой взгляд на вещи отражала, то
теперь пришла пора обратной перспективы.
Когда Бог смотрит на нас! Каждую строчку Он видит, и я должна проверять – нет
ли демонизма. Надо себя ограничивать. Какая свобода! Выбор сделан.
Ответственность важнее свободы. Все круто переменилось. Так же пишу о том, что
знаю, вижу, слышу, но все время помню, что я – христианка. Бог дал зрение, слух
– не нужно засорять. Открыла старый роман свой – там герой ругается: «Черт!» Отныне
этого не будет. Хотелось бы стать Божьей дудкой, но – может – это гордыня? Хотя
бы знаю точно, что я сама выбрала несвободу. Нельзя без крайней необходимости
давать эротические детали, нельзя впадать в уныние. Нельзя не слушаться семейной
цензуры! Я ведь не Лев Толстой – не собираюсь уходить из дома, поэтому должна
учитывать пожелания близких. Новые «НЕЛЬЗЯ»? Да, но не надо думать, что эти
ограничения требуют от меня принуждения. Добровольно принятые, они идут из
сердца. Выбранная несвобода -
радостная. Чего бесов-то тешить, надо рваться от них, отрезая им все пути на
мои страницы.
Прихожу в
одну редакцию, вижу каслинского чертика на столе у редактора. «Зачем?» – «Люблю
их, я и сам из этой породы». Все, быстро поворачиваюсь и ухожу. Мне здесь
делать нечего. Главный Гносеолог приносит стихи, где Млечный путь – якобы
«оргазм Бога». Встаю и молюсь за автора (он не ведает, что творит). Еще недавно
я писала в записях, что безденежье – пятое время года (НИКАКОЕ – иду на рынок,
вместо того, чтобы наслаждаться летом, считаю свои копейки). Но это прямая
перспектива. А когда Бог смотрит на нас? Вижу иначе: да, пятое время года,
но ЯРКОЕ! Любой кусок хлеба кажется необычайно вкусным, и надо это ценить!
Кроме того, можно помолиться, и помощь придет, хотя бы на сердце нет тяжести
– уже немного легче. Слава говорит, что на моей могиле надо поместить такую
эпитафию: «Уже немного легче».
В годы застоя,
когда просили приукрашивать советскую жизнь, может, и нужно было писать чернуху,
чтобы пробиться к истине, а сейчас важнее к любви устремиться. Анализ пора
мне сменить на синтез...
Искусство
– это победа (по-беда, то есть – после беды). Мой долг – утешить читателя,
ведь всегда есть чему научиться у беды! Я раньше мечтала написать рассказ:
жил-жил человек и вдруг увидел, что все вокруг – пошлость. А теперь не хочу.
Какая пошлость, где она? Всюду Промысел Божий, неизреченная красота мира,
стремление к добру. Не глубины человеческой души, не бездны теперь волнуют
меня, а – наоборот – прорывы к мерцаниям радости. Преображение души любого
человека возможно, и дело писателя увидеть это.
Чтоб не транжирить
сюжетные запасы свои и чтоб пример оказался понятен всем, упомяну историю
из жизни Алексея Николаевича Толстого. Известно, каким трудным человеком он
был. Но вот читаю у Раневской, как она встретила его незадолго до смерти.
Он мог говорить только об одном: фашистов надо поместить на остров, где бы
их ели термиты и т.п. Раневская пишет: не нужно было ему идти в комиссию по
расследованию зверств нацизма, но Сталин приказал, и вот Алексей Николаевич
заболел. Лично ему фашисты ничего плохого не сделали, но он увидел тысячи
метров кинопленки... Был так потрясен, что мог говорить только об этом! Душа
не вынесла – заболел и умер! Умер прекрасным человеком, полным боли и сострадания
...
Мужу-соавтору теперь сложнее – он привык
в разные стороны выращивать соцветия образов, а я останавливаю его на полпути,
стараюсь отсекать всякий демонизм. Слава говорит, что расцветка мебели такая,
словно ее нарисовал обкуренный Матисс. Но Матисс не был наркоманом, зачем же
зло привносить в мир! Муж отвечает: «СЛОВНО!» А я стою на своем: зачем в тонком плане бросить тень на великого
художника!
Трижды Марина
Абашева перезаказывала оформление моей книги «Вся Пермь», потому что я просила:
«Не нужно на обложке ни бутылок, ни пьяных лиц!» Господь спросит, где тот
лес, который пошел на издание твоей книги. И надо будет ответить. А если оформление
демоническое, что я скажу!..
Когда мы
отмечали выход этой книги, друзья принесли много подарков. Вручают белую модную
табуретку, а на ней наклейка «Вся Пермь»: мол, вся Пермь может по очереди
на ней посидеть. Ну, допустим, а почему на банке консервов тоже наклейка «Вся
Пермь»? Как ее есть-то – такую родную! Стала я открывать банку, но не смогла.
Говорю: «Рука на ВСЮ ПЕРМЬ не поднялась».
- Нина, так
вы ее уже переварили – описали!
Однако не
только мы переварили Пермь, но и Пермь переварила нас. Держала всех в черном
теле (без моющих средств) да в голоде... Я уж не говорю о нашей экологии!
Пермяки живут меньше, чем екатеринбуржцы и челябинцы. Говорю: давайте тогда
хотя бы жить веселее!.. Разве бы мы так рано состарились, если бы жили в другом
городе. Весь вопрос в том, чтобы писатель работал на опережение: успел описать
раньше, чем его переварят...
Когда я в годы застоя покупала в Москве сыну батарейки, Сережа Васильев спрашивал:
«Что, в Перми нет батареек! А советская власть у вас есть? Повези ее отсюда
– в карман насыпь хоть немного». Чего-чего, а советской власти у нас навалом,
больше, чем где-либо, отвечала я, ведь город Пермь закрыт для иностранцев.
Пермяки даже предпочитали одежду из клетчатых тканей. Возможно образ клетки
материализовался – вылез из подсознания. Жили-то, как в клетке. Что такое
закрытый город? Это значит, что на здравоохранение, благоустройство и прочее
давали меньше денег, чем открытым городам. Иностранцы ведь не увидят, а для
своих можно не стараться. Недавно я разговаривала об этом с Н.: почему в Екатеринбурге
такой расцвет культуры, а у нас одно издательство осталось и то лежит на боку.
Я про исторические корни стала говорить:
- В Екатеринбурге были иностранцы...
- А в Перми засранцы?
Выходит,
так. За людей нас не считали. Каких только опытов над нами не производили,
начиная от ядерных взрывов и кончая Атомной тревогой. Пермь хорошо помнит,
как в одно весеннее утро радио с шести часов начало передавать только одну
фразу: «Граждане, воздушная тревога!» Я написала об этом рассказ: «Что-то
хорошее». Сколько в тот день случилось дополнительных инфарктов и инсультов!
Но одна моя подруга сказала мужу: «Давай с тобой в последний раз?» В результате
родился ребенок... (Пермистика до сих пор умалчивает, почему случилась эта
тревога? Ну, на то она и пермистика, слово «мистика» находится внутри).
Есть другое
объяснение того, почему пермяки любят носить клетчатое: наш чайковский комбинат
выпускает клетчатые ткани, дешевые, вот и покупаем мы их. Но почему же выпускаются
именно клетчатые? Да и мало ли что кто выпускает – могли бы не покупать. Но
покупаем. У меня клетчатые брюки. Марина Абашева подарила пиджак – в клетку.
Недавно кто-то и платье клетчатое подарил!
Но клетка в то же время и символ свободы,
потому что ее четыре стороны выходят на четыре стороны света. И до свободы мы
дожили. Сейчас Пермь – город с открытым лицом. Нас угнетали, но вот сжатая
пружина начала разжиматься. Появились новые театры, галереи, фонд «Юрятин» –
строится небесная Пермь.
Но это мы видим, что много перемен. А
приехали в гости москвичи и все говорили: «пермский неореализм», «пермский
неореализм»! И фотографировали мою бедную кухню, наш подъезд. Даже Слава поднял тост: «Чтоб не долго вам Пермь в
ночных кошмарах снилась!»
Мифологема византизма еще не проросла
здесь (нет взаимодействия власти и культуры). Не то, что в Москве,
Санкт-Петербурге, Екатеринбурге и т.п. На презентации моей книги «Любовь в
резиновых перчатках» в издательстве
«Лимбус-пресс» один питерский писатель пожаловался: мол, после выхода его повести с ним перестал здороваться мэр – обиделся. А со мной мэр Перми не здоровается
совершенно по другой причине – он меня в лицо не знает и не планирует
познакомиться.
И все же мы с мужем – пермофилы! Но гордиться тут нечем. Я приехала из
маленького поселочка, Слава – из села. Мы выиграли, обосновавшись в Перми. А
есть люди, которые приехали из Новосибирска, Екатеринбурга – им здесь и небо
кажется низким, и пермские интонации – грубоватыми. Пермофобы называют город
иронично: Пермя. Уехавший в другой город поэт публикует такие стихи: «О, Пермь слепая!»
А нам в Перми
хорошо работается и всех жалко. В пермской воде нет йода, у горожан щитовидка
сбоит, кругом гипертимы. Сюжетов навалом. Шаг ступил – сюжет, за угол повернул
– другой! Достоевский говорил: широк человек, он бы сузил. А пермяки словно
еще шире, хотя не они в этом виноваты, а среда обитания. Пермская пенсионерка
завещала вдруг квартиру... Раисе Максимовне Горбачевой. Ну, как об этом не
написать рассказ! И я написала. Еще в соавторстве мы в разных повестях отразили
историю города: не было бы счастья, да несчастье помогло (Пермь сердечно приняла
«космополитов», и они обогатили ее новыми кафедрами, идеями, нас выучили!)
Ректор университета Букирев брал на работу сосланных в наш край ученых! Да,
с ректорами университету везло всегда.
Ранним утром туман над Камой стоит
горой, а в город проникает такими ручейками, которые втискиваются между домами.
Вода в реке – из-за своего большого количества – иногда кажется разумной. Для
пермофобов Кама – помойка Урала, а для нас – Кама-матушка. Не Кама-мама, как у Бергольц, а матушка. Матушка больше,
чем мама. Это народное, исконное, историческое, вечное. Да, мы боимся, что
плотину прорвет, что там все непрочно –
она может обернуться в одночасье мачехой, но многое зависит и от нас, от наших
молитв.
Когда-то одной из дочерей задали написать
сочинение о Перми. Стала я его проверять: «В городе грязь, дороги плохие,
транспорт того хуже. У С. в троллейбусе
вырвали кнопку из куртки – не пуговицу, а кнопку, которая так прочно сидела!»
- Доченька, это ведь родина! Твоя колыбель здесь стояла. Напиши
что-то хорошее. Пермь, как любой другой город, живой организм, и если ты в нем
живешь, то в его энергетику включен, переезд в другой город – все равно что
переливание крови из организма в организм, только кровь эта – мы. Сколько раз
нас приглашали переехать в Москву, но пока мы так и не решились на это.
На днях позвонил Б.: «Знаешь,
кто ты? Мы тебя будем отныне звать СУБСТИТУТКА!» Оказалось, что Марина Абашева
назвала меня в интервью так: субститут Перми. А мне почему-то иногда кажется,
что в старости я все-таки буду жить в Москве.
- Все может быть, – отвечает на это Слава, – как написано в
Библии: «В молодости ты идешь куда хочешь, а в старости – куда тебя ведут».
Со Славой мы обвенчались в 1996
году. Я изменилась к этому времени, все простила. Пришла любовь – так поздно,
но и за это спасибо! Слава тоже научился претерпевать мои особенности, а во
многом изменился сам. Дорого стоит то, что с его умом и способностями он столько
лет для нас проработал грузчиком, а потом – перекантовщиком информации (журналистом),
при этом лишь пару раз в неделю уходя вечерами на любимую работу – преподавание
иврита! Он считает, что учитель иврита – тоже перекантовщик (языка)... Работа
грузчика изнурила его суставы до такой степени, что сейчас Главный по суставам
говорит о необходимости операции.
Я пишу эти строки в день, когда у меня идет камень из
левой почки, поэтому – возможно – все выходит немного экзальтированно. Такие
моменты с камнями у меня называются: «Ужас приступил» (а их окончание – «ужас
отступил»). Вот перебить боли признанием в любви мужу – не самое плохое лекарство,
может быть...
Когда мы приехали в этот дом в 1977 году, Слава был с
бородой, и соседи долгое время звали его «старик», считали, что он – мой отец.
А теперь он сбрил бороду. Дочери
говорят, что так лучше – с усами. Да, ему идут усы, отвечаю, но он почему-то их
сбрил. Мама, папа сейчас с усами, твердят девочки. Ну, я, наверное, лучше знаю,
с усами или нет – в данный момент он без усов! Вечером приходит домой муж – с
усами... и с веточкой мимозы в петлице,
которая при ближайшем рассмотрении оказалась метелкой, сорванной по дороге, но
похожа на мимозу очень. Однако внутри он тоже не мальчик, страдает
бессонницами, недавно попросил сшить подушку с мятой и эвкалиптом, чтобы легче
засыпать. Сшила. В библиотеке муж вздыхает: для нашего возраста могли бы
сделать лежачие места! И я киваю. Мы срослись за эти годы, хотя по-прежнему
думаем часто – противоположное.
- Не собираемся с ним (не помню, с кем) жить...
- В одной коммуналке (я).
- В одном замке (Слава).
Услышали с телеэкрана песню о Высоцком: «А
он поет перед Всевышним, и Тот не сводит с него глаз». Я говорю: ну, это уж
чересчур. Слава: «Он с каждого не сводит глаз».
Один новый знакомый сказал о моем муже: «А я думал, что нынче таких уже не
делают». В высокую минуту нашей семейной жизни я привела эту фразу и получила
по полной программе: не оскорбляй речевым штампом, как можно до такой степени
не чувствовать пошлость!
Отец Славы любил дома произносить
целые речи на мирообъемлющие темы: на свете всего три великих человека – Карл
Маркс, Владимир Ильич Ленин и Иван Васильевич Букур, поэтому женщины никогда не
возьмут верх и т.п. Слава тоже любит получасовые монологи:
- Перчатки прохудились – энтропия сделала свое черное дело. А
носок опять один. О, эта имманентная загадочность носка! Пардон, вспомнил, вы
ведь вырвали из меня великую антиносковую клятву. Все, молчу, ни слова про
носки, только непонятно, почему первый носок полон сил, словно он только
вступает в жизнь, а второй уже печально
смотрит на меня своей дыркой. Извините, Александр Сергеевич! (Нечаянно сдвинул
маску Пушкина и водрузил ее на место).
Он встает на пробежку раньше меня и, нажимая на кнопку будильника, каждый
раз громко благодарит: «Спасибо!» и этим будит меня. Но я молчу, потому что...
может, Слава – единственный человек в мире, который говорит будильнику спасибо.
Даша пришла из школы и спросила:
«Папа, ты один?» – «Почти», – ответил он. Я долго думала над этим «почти» -
верно, он всегда не один. То с Паламой, то с Флоренским в мыслях! Иногда его
экспромты даже имеют практическую ценность. Отправлял мою заказную бандероль, а
там попросили написать отчество адресата (я забыла). Слава не знал его и
ляпнул: «Вы разве не в курсе, что у некоторых народностей России нет отчества!»
На почте поверили и отправили
бандероль.
- Как меланхолику выжить рядом с
холериком? Если мы за единицу существования возьмем ЭКЗИСТОН, то увидим, что
жена слишком существует в моей жизни, пусть бы ее было на два экзистона меньше.
Что, ты сказала мне: «Не спеши»? Этот
день отмечу в календаре и буду
праздновать каждый год – Нина произнесла раз в жизни заветное слово «не
спеши». Нет, я не оладиевый гений, а
оладиево-блинный! Девочки, хотите – научу вас разводить тесто с припеком? Кабачок тертый добавим, зеленый лук. Сейчас
– оладьи и иврит, потом арабскому
научу, вы у меня к жизни-то подготовленные выйдете из семьи! Все думаю об
устрицах – как бездонен океан, а они его весь через себя пропускают... Что? Денег
нет, а я об устрицах. Понимаю: нет-нет, да в этом родном муже откроется щель, и оттуда выглянет прежний Букур. И все об устрицах! Представляю, какие мысли
сейчас жена через себя пропустила...
Не так давно Ксения Гашева пригласила
его в прямой эфир – на телепередачу «Место встречи». На вопрос «Сколько детей
в данный момент живет с вами?» Слава отшутился: мол, сейчас, загляну в записную
книжку и отвечу. Но я уверена, что он в самом деле не знает, сколько сейчас
с нами... Таким же образом он умеет уйти от всяких оскорбительных вопросов.
Пришел в союз писателей за справкой. Там недоброжелатели спросили:
- Как Нина съездила на конгресс пенис-клуба? (так они
назвали ПЕН-Клуб) И вообще почему вы
попали в масоны? (Которые, понимай, нас по блату печатают в столице).
- Некогда мне вам про это рассказывать, – ответил Слава, – надо
бежать, пересчитывать свои миллионы! Масоны ведь много платят. Неспокойно на
сердце, когда я здесь – с вами, а миллионы дома. Побегу скорее.
В Москве Леня Костюков мне передал,
что Слава, уезжая от них, сказал: «Как это ни странно звучит, будете в Перми
– заходите!».
Муж один умеет меня утешить, когда я причитаю над
возвращенной повестью:
- Вижу: беда нашла своего пользователя. Нина, ты еще будешь
публиковаться, более того – к тебе начнут являться молодые авторессы с
рукописями. Ты почитаешь-почитаешь и вдруг: «Мне пришло время принять
газоотводную трубку. Перерыв. Давайте я возьму рукопись и там просмотрю». Потом
ты вернешься: «Продолжим, я вот тут заложила газоотводной трубкой места, которые особенно хороши».
- Алло? Да,
это Букур... Ну, мы колеблемся вокруг осевой линии под названием жизнь. Жертв
и разрушений нет. А что может быть нового? По сравнению с вечностью вообще
ничего не изменилось. После новости из Назарета уже не может быть ничего хорошего.
Если, не зная кода, Слава вошел
в подъезд к Андрейчиковым, то никогда не сознается, что дверь оказалась открыта.
«Сбегал за угол и окончил краткосрочные курсы по прохождению сквозь стену».
Его тосты могли бы здесь занять слишком много места, поэтому приведу лишь
один из последних: «За то, чтоб никогда не пустовал бокал ума!» С русским
языком обращается чересчур свободно: революция, например, у него среднего
рода:
- Когда оно произошло... Революция – это ведь оно...
О том времени,
когда молдавский полукровок стал преподавателем иврита, есть наша повесть
«Учитель иврита» («идрита», как написала на доске одна библиотекарша, у которой
мы выступали – на встрече с читателями). В общем, я тоже выиграла – многие
слова теперь стали как бы прозрачными, в том числе мое имя – от еврейского
«пнина» (жемчужина). Абадонна у Булгакова – не просто один из свиты Воланда,
но и ПОГИБЕЛЬ (Слава перевел). Несколько раз ученики мужа приходили к нам
и уговаривали переехать вместе с ними в Израиль – не представляли себе жизни
без Букура. Он ведь всех учит шутя. То 1 мая начнет урок на языке пророков
с брежневскими басовыми зияниями: «Хаверим екарим!» (Дорогие товарищи), то
пальцем пишет глаголы на пыльном полу у П. (забыл ручку, а люди в предотъездной
лихорадке не каждый день делают уборку)... Про двух влюбленных друг в друга
учеников Слава говорил: «Парочка эта ходит, но я с них денег не беру, потому
что они скоро бросят. Иврит для них – предлог для встреч. Ну, любой язык может
об этом только мечтать – быть предлогом для встреч». И я его понимала. Но
когда он решил с целой группой преподавателей иврита заниматься бесплатно
(повышать их уровень), я отказалась понимать:
- Не на что купить Агнии в школу конструктор – ее опять будут
есть за это, а ты – бесплатно! (Тут Слава сразу забормотал: «Ани зохель» –
отползаю, значит. Точнее было так: когда я спросила, как переводится это слово,
он ничего не сказал, а показал жестами, как человек ползет по-пластунски,
страшно хитро скосив глаза).
«Учитель иврита» написан до войны в Персидском заливе. Когда Ирак пригрозил
начать ракетный обстрел Израиля, как мы молились за всех уехавших Славиных
учеников! Привожу одну из записей: «Утром (в пять примерно) я стала прислушиваться
к Израилю – был ли обстрел. И дети спят, «Свободу» включить нельзя. Я потянула
на себя небо Израиля – не идет. Тогда стала подтягивать на себя лишь биополе
Славиных учеников. Получилось. Что-то – облако? – подошло, там было тихо.
Значит, нет обстрела? Как проснулись дети, я – в постели еще – включила радио.
Слава Богу, не было обстрела!»
Иногда его угрюмые странности
меня убивают: мол, сладкого знания не бывает – только горькое.
- Вот видите, какой он мрачный, и как я только с ним живу!
- Нина, это звучит, как стихи: Вот видите, какой он мрачный,
И как я только с ним живу!
Гости добавили: порой он темный, порой прозрачный, то ли во
сне, то ль наяву... (О, как это верно!)
Недавно рядом началась стройка.
Вырыли котлован, и меня затрясло. Я боялась, что при забивании первой же сваи
наш древний полубарак рухнет. Дело даже не в том, что он построен в 1934 году,
а в том, что рядом с нами авиамоторный завод, который ночами все испытывает
железные сердца самолетов (и наши тоже). В эти часы дрожат стекла в окнах
и пол, то есть кровати. У дома тахикардия, как у меня. Однажды выпала целая
стена на первом этаже – я сама видела, как оттуда посыпались мыши. Но главное,
стало понятно, какие внутри трухлявые стены, изъеденные временем и грызунами.
И вот Слава кричит с кухни:
- Нина, иди сюда, смотри – экскаватор уже крутится на своих
развратных бедрах!
Я так хохотала, что пуговица от джинсов
отлетела! Страх немного отступил. И вскоре выяснилось, что дом крепко держится.
Лина однажды предложила тост:
- Слава, я пью за то, чтоб ты для жены оставался вечно
праздничной загадкой, перед которой бы вечно останавливался ее ум!
Но загадка вскоре была разгадана.
Короткая предистория. Меня попросили учить рисовать «трудных»
детей – тех, которых ищут по рынкам, кормят кашей прямо там и «заманивают» для
воспитания. Я согласилась с легким сердцем, но уже через пять минут хотела без памяти убежать. Это
как сразу пятнадцать моих Наташ! Начали
–мы с автопортрета. Я им сказала и про то, что каждый – единственный среди
миллиардов, неповторимый, больше такого-такой нет на свете, и что нужно
«ласкать» картину, как беличья кисточка ласкает кожу (каждому провела по щеке
новой нежной кистью). А они убегают каждую первую секунду! «Все, я больше не
хочу рисовать!» – «Да у тебя дети будут, ты их сможешь научить». – «Я не беременна!»
(она с ужасом это произносит – ей 13 лет). «Но ты вырастешь, выйдешь замуж и
родишь детей, а они попросят научить их рисовать... » И все же я не пожалела, что
осталась. К концу второго часа автопортреты были готовы. Все разные: Юра краску
выдавливает тоннами – как Церетели, Лена, как Мари Лорансен, кисочку такую в
себе увидела. Костя, как Пиросмани, использует только черную краску. Вася из
Белоруссии знает имя Дали, синяк свой под глазом любовно изобразил, но говорит:
«Не хвалите меня, а то я зазнаюсь».
- Не зазнаешься. Тайна личности – в выборе. Если ты выбрал себя
порядочным человеком, то хоть хвали, хоть ругай тебя, ты не изменишься. А
выбрал другое – тоже хоть хвали, хоть ругай...
Они слушают внимательно все,
что я им говорю. Почему у ангела не может быть злое лицо, но может быть –
гневное. Почему рыба – символ Христа. Через три месяца из портретов, ангелов,
рыб, сиреней, груш можно было уже устраивать выставку. И я начала понимать,
как артерапия много может сделать. В это время ко мне домой позвонила бездомная
девочка и попросила что-нибудь «покушать».
- Вот тебе огурец и хлеб, больше нет ничего, я еще не ходила в магазин. А мама твоя где?
- Пьет.
- Тут рядом есть такой дом, где кормят детей, одевают, учат, я
сама там работаю, – дала адрес и осталась в полной уверенности, что девочка
туда отправится.
Через несколько дней меня вызвала на скамейку
старушка из соседнего дома. Она услышала, что я писала Примакову, и нам дали
квартиру на расширение (да, было это невероятное событие – семью Сони мы смогли
туда поселить).
- Нина, слова мне подскажи – тоже хочу обратиться куда-то насчет
жилья!
- Так Евгения Максимовича уже сняли, ангела моего!
Подошли три девочки лет 12-13 и
стали поджигать зажигалками распушенные одуванчики. В темноте огоньки вспыхивали
и гасли – кинематографично. Думаю: куда бы эту сцену вставить.
- Матушки! – сказала соседка.
- Да, матушки – брошены родителями, – отвечаю я.
- Я – про одуванчики, – уточняет соседка.
Вдруг вижу, что одна девочка – та самая, которая была у
нас. «Ты ходила по тому адресу?» – «Нет, там, наверное, запрещают курить». –
«Все курят – сама видела». – «А можно
сейчас туда пойти?» Но я сказала: кто же в полночь ждет кого. Поняв, что
девочки голодные, повела их домой и дала по бутерброду. Когда они ушли, Даша
вышла из детской спросить, что за голоса раздавались. Я про девочек ей
рассказала. Дочка снова ушла в детскую. Мы с мужем начали укладываться –
звонок. Это снова та бездомная девочка! «Мама меня сейчас выгнала из дома, вы
не знаете, где можно переночевать?» – «А где ты живешь?» Она назвала адрес. Это
очень далеко – никак не успела бы она сбегать домой и снова оказаться здесь. Но
уже по Наташе я знала, что уличать во лжи – бесполезно. Впрочем, девочка сама
себя тут выдала еще раз. Снова показалась Даша, и девочка спросила: «Так это
ваша дочь нам по прянику в форточку сейчас сбросила?» Все стало понятно. Даша
им по прянику сбросила, а девочка решила, что здесь горы пряников ее ждут. По
иронии судьбы, на ней были такие же взрослые золоченые босоножки, как у
«Олимпии» Мане, то есть – как у Наташи некогда.
- Хорошо. Я тебя отведу в тот дом, где работаю!
Муж решил идти с нами – ночь
ведь. Пришли мы – там нас выслушали, но... принять без документов они не имели
права. И пошли мы обратно. Я утешаю девочку: «Сейчас иди домой, умоляй маму
пустить тебя на ночь, а завтра приди к нам, позавтракаешь и поедешь на Дзержинского,
3 – записываться». – «А можно, я у вас заночую?».
- Негде! Если даже на кухне тебе постелить, то у нас такой
страшный сосед – он с тобой что-то сделает, а нам отвечать придется.
- Тогда я просижу ночь у вас в подъезде.
- Слушай, а не безопаснее ли в своем подъезде провести ночь?
Дам теплую куртку. Там тебя все знают и не обидят.
- Нет, я в вашем подъезде хочу!
И тут замечаю, что Слава так
тяжело дышит, как он дышал лишь в тот вечер, когда сделал мне предложение.
Ну, думаю, переживает – дома все выскажет (вечно втаскиваю его в такие истории,
«шило шестидесятых» и т.д.). Но он вдруг говорит совершенно другое:
- Нина, у нас же свободен диван.
- Ты забыл, что Лина вечером пролила на него целый бокал
газировки? Так хохотала, что все выплеснула (это было до нашей ссоры).
- Я думаю: мы все-таки должны взять девочку на ночь! – твердо
сказал Слава.
- Нет, – не менее твердо ответила я.
Он добрее меня! Вот в чем разгадка. А я уже боюсь, что эта
девочка поселится у нас навеки, а потом ... как Наташа... У меня нет сил еще раз
подобное пережить. Да и Слава все знает, но снова всей душой рвется помочь, он
сердечнее меня. Я слишком трезво оцениваю события с тех пор, как две недели
проплакала от потери своей приемной
дочки. Недавно снова перечитывала мамино письмо – то самое! Когда тетка сдала
Наташу в детдом, она написала нам, что все готова отдать, лишь бы вернуть
прежнее. Но я ответила: ты сейчас сыта, в тепле, а в моем сердце такая боль от предательства – оставайся пока в
детдоме, а комнату мы тебе сохраним. Наташино письмо я послала маме. И она
сильно разволновалась: «Нина, вот так и бывает! Прочитала Наташино письмо,
конечно, плакала и ночь не спала – два с половиной часа за всю ночь сна. И на
работу унесла письмо, там много плакали и не дали мне его, говорят – домой
сносят, почитают. И на очереди стоит Лида Михайловна! Нина, в трудные годы ты Наташу подняла, родни у нее не было,
больную вылечила... Конечно, я все еще не могу успокоиться, плачу, не знаю, кого
жалею – как-то всех жалко».
И все-таки жизнь – более странное
место, чем я думала.
Вдруг мой муж заорал во всю мощь
букуровского голоса: «Я убью его!» Сосед убежал в свою комнату, а я своим
телом прижала кухонную дверь и на полминуты замерла – соседи, бывало, вели
себя и похуже. А тут всего лишь три ночи не давали нам спать, а когда я выговорила
нашему Вампир Вампирычу, он мне всего-то и сказал, что: «Ты больная, что ли!»
Так ли он меня раньше обзывал! Но почему-то именно это явилось последней каплей.
А Слава у меня такой большой! Метр девяносто почти. Только один раз в жизни
он показался мне маленьким – между Костырко и Бутовым.
- Я сказал – убью!
Крестообразно раскинув руки,
я бросилась наперерез мужу и завизжала:
- Слава, мы – христиане! Подумай, что будет, если ты убьешь его?
- Изменение жизни.
- Тебя посадят, а мы как?!
- Как Бог даст...
- Он даст за убийство такое, что мало не покажется.
Именно в эту секунду на кухню
приходит Даша и сообщает последние теленовости: у Вяхирева столько-то миллиардов
долларов, а у Черномырдина чуть поменьше. Да, газ, который Бог создал для
всех, присвоили единицы, а у остальных нет возможности жить в отдельных квартирах...
В дверь позвонили – пришла Лена,
аспирантка Володи Абашева, она принесла мой рассказ (Леня Быков прислал) и
сказала, что прочла «Метаморфозы» – понравились. После ее ухода я Славе начала
говорить: мы же писатели, ты забыл, просто Бог посылает нам трудности, чтоб
не исчезало чувство мистического... в раненой душе ему есть место, а в спокойной
– не знаю, не живала спокойной жизнью-то. Людям нравятся наши вещи, надо хотя
бы за это ухватиться и смиряться.
Снова звонок – пришла в гости О.Б. Я ей все рассказала и в
ответ услышала:
- Человечество делится на людей и соседей по кухне.
- Но надо терпеть, – сказала я.
- Зачем? Я бы на вашем месте уже полсрока отсидела и вышла по
так называемой золотой амнистии!
И тут позвонил мой дорогой друг – Сеня
Ваксман. Я ему про соседа и мужа, а он сразу спрашивает:
- Нервы горят, может, из-за безденежья?
- Этот фон всегда присутствует.
- Деньги я сейчас привезу.
Сеня привез
деньги, круг копченой колбасы (он
всегда его привозит – я называю это так: «спасательный круг, брошенный в очередной
раз Сеней») и груши «конференция». Ряд волшебных выживаний опять! «Конференция»
- интересно, специально выбрал груши с этим названием? Мы ведь каждый день
конференции проводим с ним по телефону: о пермском периоде (он кандидат
геологических наук), о Чехове, о том, что тело – уходящая натура... Когда Лина бросила меня, я жаловалась
дочерям: «Обмелела жизнь!» А они хором:
- Нет, мама! Сеня есть!
Да, Господь заполнил освободившееся
пространство жизни новой дружбой. Правда, я иногда забываю, что на проводе
он, а не Лина.
- Поняла? – спрашиваю.
- Поняла, – смеется Сеня.
Говорю: своего героя
я вижу сразу всего, как в анекдоте про Василия Ивановича («Вот череп Василия
Ивановича с дыркой от пули» – «А это рядом что за череп?» – «Это череп Чапаева
в двенадцатилетнем возрасте»). Так и я представляю героя сразу и в
двенадцатилетнем возрасте, и в двадцатилетнем и далее. Сравнение с Чапаевым мне
дорого, потому что в раннем детстве я случайно услышала разговор родителей об
этом фильме. Папа сказал: «Мужики уверяют, что вчера сеанс был полнее –
Чапаев спасся, выплыл!» Я знаю, что
Сеня до сих пор разыскивает однополчан
отца, погибшего под Москвой. Он меня поймет... Только в отношении к вере мы порой
расходимся. «Чего ж Он нас не защищает тогда?» –«Защищает, Сеня, что ты! То ли
было бы, если б не защищал».
Счастья не может быть по определению, разве что смирение сродни
счастью. Но есть нечто большее, чем счастье – чудеса! Через час после ухода Сени я нахожу в кошельке
двести рублей! В первую секунду восклицаю: «Господи, почему Ты мне триста-то не
подложил?» Потом спохватываюсь: «Прости меня! Спасибо и за двести!» Девочки
говорят, что деньги положил Сеня, но зачем он будет их подкладывать, если он в
руки мне дал... Дружба – отдельно, чудеса – отдельно.
30 июля 2001 года врач мне сказал: «Время работает против
Вас! Состояние предынсультное. Бегом в
аптеку, купите винпоцетин, а завтра сделайте томографию мозга». А писатель
привык, что время всегда работает на него: чем дальше в жизнь, тем лучше
понимаешь, что к чему и почему, с помощью какого суффикса можно передать то или
это. Никакую томографию я не сделала
(денег нет), а стала бешено писать этот роман, бросилась с ручкой наперевес
против времени! Куски старости начали понемногу отваливаться от меня... Сумка
с автобиографическими записями и
дневниками у меня была: весом семнадцать килограммов. Недавно приезжали брать
интервью юноши из «Московских новостей», подняли эту сумку, прикинули вес и
сказали: «О, это на три года работы». И я кивала: да, года на три-четыре. А тут
вдруг за август разобрала половину! Сначала по сто граммов в день разбирала,
потом – по триста... Вторая часть пусть
полежит, когда-нибудь пригодится. Гости удивлялись: я выходила к ним вся в
записях – мелкие бумажки, как котята, прилепились зазубринами к кофте мохеровой,
висят на мне (сама их не замечаю). «Что с тобой, Нина?» – «А, это – я
работала». Думают, наверное, что я в маразме, но я еще не в маразме. Винпоцетин
помог: сначала каменная половина головы стала, как резина, потом – как тесто, а
сейчас остались лишь редкие всполохи глухоты, которым я говорю: «Милые
всполохи, с вами можно жить!» Муж призывает оскаливаться, чтоб проверять, нет ли предынсультного состояния
(симметрично ли ложатся мышцы). Но что-то не хочется мне оскаливаться...
Конечно, мечтала
написать главу о том, как была недавно
в Сарсу, встретилась с КАПЕЛЛОЙ, но эти записи не встретились мне. Только одна!
Моя учительница Анфиса Дмитриевна меня держала за руку и не хотела никуда
отпускать в первый вечер. Вера позвонила:
- Нинка, убийца! Я арбуз купила – приходи немедленно.
И я пошла.
Вадик подхватил свою челюсть чуть ли не у пола. «В чем дело?»
- Дело в том, что лицо Горлани до замужества и после – это лицо
герцогини и ее служанки.
А я и не хочу иметь лицо герцогини!
Особенно мама рано стала с этим бороться: «Отцовская порода! Куда ты задрала
подбородок?» То, что открылось мне в детстве – желание послужить – дороже прямой спины... На этом (лицо герцогини и ее
служанки) построен один рассказ Ирины Полянской обо мне: якобы через двадцать
лет на вечере встречи любимый физик не
узнает меня – открыл дверь и спрашивает, кто я. Но Ирина тоже на моей стороне...
Собиралась дать и вечер встречи с
КОЛЛЕКТИВОМ (в 2000 году – тридцать лет со дня окончания университета), но –
увы – не попали под руку эти страницы. Помню лишь свой тост. Вернее – его
начало: «Если кто из вас читал мои книги... »
- Читали и простили, – сказал Виниченко.
- Читали и не простили,
- сказал Н.Н. – Пойдем за угол – поговорим...
Зато
нашлась целая коробка из-под торта
- разговоры с Вячеславом Букуром. Но
они уже не помещаются сюда. Разве что пару фраз дать – это было обсуждение
романа Зорина из «Знамени». Я:
- Веня Ерофеев считал, что один донос
гаже тысячи порнографических открыток.
И Зорин, видимо, думает, что Дон Жуан лучше стукача. А ведь сколько горя принес
Дон-Жуан женщинам! Может, в сумме – больше доносчика?
- Магдалина покаялась, а Иуда – нет. Этим он хуже, – ответил Слава.
Наконец я не глядя нырнула рукой в записи и сказала: что
вытяну, то и напечатаю. После чего ставлю точку. Вынулось письмо от Елены
Невзглядовой (времен застоя): «Нина Викторовна, Вы случайно, видимо, опустили в
конверт книжку многодетной матери – высылаю ее заказным». А я совершенно
забыла, как чуть не потеряла драгоценный документ, по которому получали мясо!
После этого никогда не буду писать, что женщины ответственнее мужчин. Ладно, на
эту тему есть у меня запись, ее необходимо привести здесь. Сеня Ваксман был на
праздновании Дня геолога. Выпили. Зашел разговор о декабристках, последовавших
за мужьями в Сибирь. Один сказал:
- Я бы никогда не взял жену с собой на каторгу!
- Почему?
- Она бы мне всю каторгу испортила!
11 сентября террористы взорвали в Нью-Йорке всемирный
торговый центр. Весь мир застыл в ужасе.
И хотя известно: не мир спасется, но человек, мир тоже дорог – очень! В нашей
семье исчез юмор – на глубине ведь юмора нет. Там, где решаются вопросы жизни и
смерти, не до смеха. Ко мне пришла журналистка К. – брать интервью для «Общей
газеты». Ее интересовал один вопрос – об отношении бедных и богатых.
Наконец-то! А то ведь до чего дошло... СМИ – против своего народа! В «Огоньке»
(№33, август 2001 года) напечатано
«Обращение к простому российскому миллионеру» – там безумные слова: «Как только
российские капиталисты (был один такой – Савва Морозов) начинают жертвовать
театрам, помогать писателям, спонсировать художников, буддистов, адвентистов,
бауманов и прочих маргиналов-радикалов, – тут же случается революция. Стоит ли
рисковать?»
Огоньковцы, ну зачем же делать из Москвы город желтого
дьявола и писать нам желтым по черному такие вещи! Недавно в поезде (я езжу в плацкартном вагоне), когда за окном показалась столица, попутчик зло
произнес: «У, Москва – чернокаменная!» А для меня она – белокаменная, там столько
друзей, издателей, критиков и благодетелей! Так не делайте ее чернокаменной,
прошу вас! Не надо отговаривать миллионеров помогать нуждающимся! Не надо идти
против Христа, который сказал: легче
верблюду пролезть сквозь игольное ушко, чем богатому попасть в рай! Пусть они
тоже стремятся туда – становясь щедрыми.
Я все понимаю: слово «сокровище» – от СОКРЫТЬ, СКРЫТЬ. Архетип! Мол, силу дают только сокрытые богатства. И
пушкинский скупой рыцарь – носитель сего архетипа, и Плюшкин – его крайнее
выражение, а не сумасшедший. И наши новые русские вывозят свои миллионы не
столько из-за плохой налоговой системы, сколько из-за того, что в голове у
каждого сидит древний архетип «сокровища». Так у нас же есть СМИ. Телевидение может разъяснить, как бороться с архетипами, но если и газеты-журналы всерьез
и надолго этим займутся, все может наладиться! Я так хочу, чтоб наладилось! Чтоб нищета не выгнала людей на
демонстрации (в этом слове есть «демон»).
Между нами, бедными россиянами, как относиться к
обращению «господа»? Я все еще вздрагиваю, когда по телефону спрашивают:
«Госпожа Горланова?» Недавно Сеня Ваксман ехал в переполненной электричке
с дачи. Машинист объявил: «Господа на ступеньках! Прошу вас сойти и ждать
следующей электрички!» Вот такие мы господа – на ступеньках. А хочется, чтобы
достоинство на самом деле нарастало...
Надо заканчивать пасти народы, а то пенсию не дадут. Недавно зашла в магазин купить за три рубля Мандельштама (у
нас в соседнем доме такой букинистический, где все поэтические сборники по цене проезда в трамвае). Два старичка
выбирали книги, и один взял в руки Платонова, полистал и сказал:
- Я его так и не смог полюбить, как и Набокова.
- Значит, правильно ему
пенсию не дали, – ответил второй старичок.
- Набоков – эмигрант, – говорю. – Какая пенсия?
- Платонов
тоже эмигрант, – ответил первый.
- Платонов не
эмигрант, – говорю, – что-то слышала по телевидению про персональную пенсию Астафьева
– вы это имели в виду?
Агния сказала: «Мама, не забывай о своем принципе! Первая фраза должна
быть такой, чтоб читатель решил: читать стоит, а последняя – такой, чтоб
читатель решил: жить стоит».
Но в мире так тревожно сейчас – сибирская язва... Гул прозы, что всегда у
меня в голове, тоже стал печальным: мальчик кашляет, героиня плачет, биомузыка
моего тела в этот гул входит, но и она
не радостная – сердцебиение слишком частое, дыхание сбилось, в ушах шум.
- Мама, я не призываю воспевать
«приход поющего завтра». Но вот сказала Надя Гашева, что Лина пишет тебе хорошее письмо. Друзья не только
уходят, но и возвращаются!
Когда не так давно позвонил Наби и спросил, какая у
меня национальная идея, я ответила: чтоб каждый делал свое дело. Пора мне
успокоиться и приняться за него, помолясь: напечатать записи. Разве это не
чудо, что на белой странице вчерашний день встает, как живой, без прикрас, но и
без лишнего нытья! Может, только эти записи и останутся от меня! Так я сказала,
будучи писательницей на восходе ХХI
века.
16 октября 2001 года.
Город Пермь
|
|