Нина Горланова
Нельзя. Можно. Нельзя.

[1] [2] [3] [4]

И к Главному Гносеологу я стала относиться вообще нежно – ведь просто через него послали мне испытания СВЫШЕ. Чтобы я родила Дашу и Агнию. То была воля Божья.

Князь ресторанов уже не посещал увеселительных заведений, мы все бедствовали. Наступило время пустых прилавков. На рынке, правда, всегда можно было купить мясо-масло, но втридорога.

Я занимала у милого Гносеолога сигареты, говоря:

- Нашла яблоки обрезанные, купила четыре. И деньги кончились.

- А сигарет обрезанных не продают, поэтому ты не купила. – И вдруг он умилился: - Когда ты, Нина, обрезаешь гнилые яблоки, у тебя лицо хирурга, делающего сложную операцию – ты даже головой качаешь, как бы говоря: «Что же вы, больной, довели себя до такого состояния! Но будете еще жить».

 Однажды он вскинулся: «Да что же это мы! Пора устроить мозговой штурм и решить проблему денег. Не может быть, чтоб мы ее не решили. Соберемся, сядем. Подумаем вместе. Решим!» Милый, милый Гносеолог! Он уже решал с помощью мозгового штурма только одну проблему – добывания портвейна, стеклоочистительной жидкости и т.п.

О продаже книг первой заикнулась маленькая Агния: «Мама, а давай том «Индийской философии» перепишем и сдадим? Ты говорила: он такой дорогой»...

- Ну, а альбомы перерисуем и продадим,- хмыкнула я.

Тем не менее уже через день сложила в сумку всю античную серию и увезла в букинистический. Затем пришла очередь собраний сочинений (не тронули лишь русскую классику). Оглянуться не успели – альбомы начали продавать, самые любимые. Выживать-то надо. Слава, правда, говорил: «До свидания, альбомы, мы еще с вами встретимся!» И вот проели последний альбом!

- Беднотище, - вздохнула я.

- А Лев Толстой стыдился, что жил хорошо, – сразу ответил Слава.

Да я и сама, из Евангелия, получила ответы на вопросы, которые уже казались без ответа НАВЕК. Если ты такой умный, то почему такой бедный? А Христос сказал: «Ибо, кто имеет, тому дано будет и приумножится... » Кто имеет ум, тому ум и добавится, талантливому – талант, а богатому – деньги.

В молодости сил было больше, я долгие годы – помимо библиотеки - подрабатывала: то вела в педе старославянский, то принимала экзамены в Высшей школе милиции, но в основном – репетиторством. Помню, что даже после рождения Агнии у меня были ученики, то есть в 1985 году. Сажаю дитя на горшок, а сама вещаю: «Грушницкий отличается от Печорина, как мнимый больной отличается от настоящего»... Но после операции я резко сдала и от учеников пришлось отказаться.

Конечно, иногда приходили гонорары. Семейство беззонтичных, мы тотчас – раз! – всем покупали по зонту! Обувь. Жизнь буквально выхватывала у меня из рук деньги, едва они появлялись. Речь не шла о даче-машине – нам так мало нужно, но я много думала, где это «мало» взять.

- Вчера заняла с отчаяния на килограмм колбасы! – говорила я Славе Запольских.

- Брось, с отчаяния занимают двести тысяч, а это так..., – утешал он.

Когда в первый раз за неуплату отключили у нас электричество, я еще бодрилась: ничего – посумерничаем! Бабушкино слово. Раньше ведь в сумерках – бывало – ужинали (в Сарсу), экономили, долго не включали свет. Вот и в Перми будем сумерничать. Лишь в девять вечера зажгли свечи – тени от них огромные на стене. Тоже красиво. Пришел Толя Краев с арбузом. Арбуз при свечах, говорит, где еще сейчас такое увидишь! Следом появились Лина с Мишей. Принесли рыбные консервы и печенье. Свечи сгорели – мы сделали лампаду. Огонь в ней то горел, то гас.

- Мы не можем друг друга видеть, но еще можем слышать и обонять, – ободрял всех Слава.

Когда подключили нас к электричеству, щелк, и загорелся БОЛЬШОЙ ГЛАЗ! Так по-дикарски мы восприняли лампочку.

Когда не требует Кальпиди к священной жертве Аполлон, он нас успокаивает: «Выбор не велик: или за деньгами гоняться, или сидеть за машинками».

- Я все не решаюсь написать богатому брату, чтоб помогал мне, – говорю, – рука не поднимается.

- А ты напиши ногой. Получится: « пЫмАги». Он испугается и поможет.

От того, что крыша нашего дома совсем прохудилась, стены кусками начали выпадать, и возле окон образовались прямо дыры на улицу. Ира Полянская написала: «Может, у тебя будет ТАМ семь яблонь за окном – за то, что сейчас семь дыр». Спасибо, Ира, родная! Всегда ты стараешься меня утешить!

И все же однажды мне дали понять, что я бедная, но не нищая. Шла к храму мимо крестящихся старушек и ничего не могла им предложить, только приговаривала: «Я такая же, как вы, ничего нет, такая же, как вы».

- Вставайте рядом, вставайте рядом, – ответили мне.

Вот так. Получила? Не встаешь рядом, значит, молчи, нечего сравнивать.

В стихах бедность выглядит весело, потому что там есть ритм. «Я бедствовал, у нас родился сын... ». В прозе все не так. Я опубликовала рассказ «Молитва во время бессонницы» (всех перечислила, кто помогал, помолилась за них). Сразу Курицын в «Октябре»: Горланова пишет о бедности. Я думала: о щедрости моих друзей, а выходит... «Наташа Шолохова, почему ты купила Нине только два килограмма пельменей? Три, что ли, не могла! А ты, Дима Бавильский, почему принес лишь бутылку шампанского? Не мог разве еще и коробку конфет!» (ерничал Курицын).

Зато появился сэконд-хэнд! Это когда коммунистическая кукушка уже откуковала. Можно дешево купить вполне приличную одежду. Да, секонд-хэнд. И ничего тут такого! А Цветаева какие платья носила? Какие давали... В молодости знакомых встречали где – в кино да в театре, после, лет так с тридцати – чаще в больнице, чем в кино, а теперь все больше – в секонд-хэнде.

Моя подруга решила сама торговать секонд-хэндом и стала меня приглашать на эту работу. Я серьезно задумалась. Очень уж трудные настали времена. Посоветовалась с Р.В. Она «за»: мол, там можно много собрать материала для будущих рассказов. Спросила я у батюшки: как же быть? А он против: «Вас печатают! Чего еще нужно? Бог дал талант, пишите! Мало платят – терпите.» Вскоре и подруга ушла из секонд-хэнда, не вынесла. Довели. Одна покупательница вошла и спросила: «Здесь продают дерьмо?» Что ей ответишь... (Можно было сказать: «Если вы – любительница дерьма, то да – здесь», можно... но нужно ли... )

Приходят брать интервью, и все вопросы о деньгах: а если писать для заграницы, а если для любителей приключений? Дались им эти деньги! По мне, в жизни лучше НЕДОБРАТЬ, чем ПЕРЕБРАТЬ. В золотую середину попасть нелегко, все равно промахнешься, уж лучше недобрать... Чем дольше я хожу по рынку в поисках наиболее дешевых овощей, тем больше понимаю, как живут люди.

- А пенсионные бананы почем? – спрашивает старичок, показывая на побуревшую связку (он так сохраняет достоинство, не жалуясь на бедность. Вообще юмор очень изменился. «Как у вас все дорого! И за это мы защищали Белый Дом!» В советское время говорили в таких случаях: «И за это мы брали Зимний!»)

- Мы сами себе доплачиваем впечатлениями, – утешаю я себя и мужа.

- Да уж, дело доплаты полностью в наших руках, – вторит Слава и иронично смотрит на меня: легче тебе от этого, Нина? (мне – легче)

 А когда совсем трудно, напишу на двух листочках: «На все воля Божья!» – одну кладу на видное место, а другую ношу в кармане.

(Комментарий из 2001 года: на днях слышу по телевидению, как премьер говорит, что прошло три года со дня дефолта – мы кризис полностью преодолели! Я сразу в крик: где же преодолели! Цены растут, с каждым днем живем все хуже – преодолели они! Слава спокойно меня остановил: «Но ОНИ-то преодолели. Для себя». ОНИ-то, конечно. О себе только думают. Но зато я могу ходить в церковь. Нет, я бы не променяла нынешнее время на старое!

- А тебе никто и не предлагает, – мимоходом бросает Слава.

Если бы не предлагали! В том-то и дело, что все время предлагают. Вагнер трижды меня уговаривал перейти к ним – в Союз писателей России. И квартиру за это обещал. А гимн на музыку Александрова? Он ведь тоже нас зовет в старую жизнь. Когда телевизионщики приехали снимать мое мнение, я сказала: «Есть намоленные иконы, а есть антииконы. Сколько зла под этот гимн творили! Сколько в нем бесов – как же с бесами в будущее-то?» И что – эту передачу запретили...

В Сарсу я не бывала долгие годы, но каждую осень Анфиса Дмитриевна присылала с оказией мешок картошки. Соня даже сказала:

- Мама, я думаю, что твоя учительница лучше моей.

- Почему?

- А что-то я не представляю, чтобы Римма Николаевна прислала мне мешок картошки...

Агния в детском саду первой рвалась к песочнице – мечтала там клад найти и купить папе рубашку. Выведут их на прогулку, она всех расталкивает, чтобы первой попасть, а то другой ведь может найти клад (ну, понятно: клад-то в песочнице один).

Мама Дашиной подруги запретила дочери общаться с моими девочками, потому что они «ходят во всем старом», и это была почти драма.

- Зато богатство у них могут украсть, а ваши знания, юмор никто не отнимет... труднее, во всяком случае, – говорила я.

На «Филамур» в «Литературке» появилась разгромная рецензия, но «Урал» напечатал еще два моих рассказа. И снова плохие отзывы – на этот раз в «Комсомолке» и «Лит.России». Там в рассказе «Павлиноглазка» я описала копуляцию бабочек-боярышниц, которые вложились друг в друга, как книга в книгу. А тут прилетает соперница и выталкивает самку. Начинается бой в воздухе... Критики решили, что сие – разврат. Слава тогда уже заочно закончил филфак и работал в издательстве. Все к нему подходили: «Дай почитать Нинкин рассказ, где бабочки е..тся!»

«Урал» стал возвращать рукопись за рукописью. Мне все объяснила Комина:

- Главный получил из-за вас два выговора. «Уралу» придется воздержаться от публикации Горлановой. Но знайте: всё в конце концов образуется.

Друзья мне сочувствовали. Помню, что после выхода рецензий мы уезжали в отпуск. Самолет в семь утра, такси заказано на пять, и до самого отъезда все сидели у нас, человек так тридцать пять (еще в три часа ночи пришли Юзефович, Муратов и Наташа Гончарова). Инна Пирожникова подарила мне чешскую брошь в виде бабочки: «Вместо ордена носи!» (брошь однажды пригодилась: в поликлинике я выходила с Дашей из кабинета, а в это время какой-то малыш сунул в притвор двери палец... Реву-то было! Чтоб отвлечь его, я сняла бабочку и вручила мальчику).

Мы улетели в Калитву, а ключи оставили Баранову (пусть пишет, рисует). Вернулись: его уже нет. Вместе с ним исчезли некоторые редкие книги и альбомы, например, ню Модильяни. У других его знакомых тоже кое-что пропало тогда. Мы долгие годы хотели найти Баранова, потому что простили. Еще весной 2001 года, когда я получила письмо от читателя из Кирова, в ответном послании попросила помочь с поисками Саши. Но в Кирове его нет. И вдруг на днях я подумала: значит, так надо. В конце концов, это был его личный выбор!

Вскоре мужа уволили из издательства за то, что он рекомендовал к публикации рукописи Климова, Бердичевского, Маркова и т.п. Главный редактор находил их идейно не выдержанными. Слава говорил, что даже рад распроститься с этой работой – чуть нейроны не вывихнул себе, редактируя идейно-выдержанную прозу. Время стояло на месте, хотя советские будильники стучали так громко, словно будили вас каждую секунду.

Мы продолжали слать прозу в московские журналы. Про рассказ «Старики» (о придворном революционере, который покупает у друга часть «Ленина», чтобы одному оставаться воспоминателем) мне редактор из «Невы» написал: «Понравилось, но нам даже В ГОЛОВУ НЕ ПРИХОДИТ ПОКАЗАТЬ это начальству». Потом, во время перестройки, сразу из нескольких мест я получила просьбы прислать именно эту вещь.

Наталья Михайловна Долотова из «Нового мира», Елена Невзглядова из «Авроры», Наталья Дмитриева из «Лит.учебы» и другие мои редакторы слали посылки с консервами и вещами для детей (хотя Елена и Наталья меня не знали лично). Жизнь продолжалась. И вдруг – подарок судьбы! «Новый мир» берет роман «Его горький крепкий мед» (пришла чудесная рецензия Владимира Орлова, автора «Альтиста Данилова»)!

Но... тут же умер Брежнев, пришел Андропов, который сразу потребовал ПРОИЗВОДСТСВЕННУЮ ТЕМУ. Наталья Михайловна вызвала меня на переговоры: «Тем же языком, но о производстве можете?» Я не могла.

Редакторы были разные. Леонтьев из журнала «Москва» написал, чтобы я сожгла рукописи. Таня Тихоновец на моем дне рождения вслух читала его рецензию, слегка шаржируя отеческую интонацию. Таким голосом пасут пароды. Гости дрыгали ногами от смеха, а после некоторые сползли под стол и там ползали по-пластунски.

И стали они (мы) жить дальше. Слава устроился грузчиком, приносил с работы много сюжетов. Но силы – силы не те. Приходит он с работы, а в гостях уже сидит Главный Гносеолог, иронично вопрошает: «Ну что – отдохнул?»

- Умственно – да! – Муж сел ужинать и вдруг воскликнул повеселевшим от супа голосом: – Эх, Лев Николаевич, Лев Николаевич, зачем ты говорил, что после пахания писать легко!

Потом боли в спине заставили Славу уйти из грузчиков. Пришел в гости друг-фантаст: «Над чем работаешь, Букур?»

- Над своим участком.

- У тебя в фантастике свой участок! Интересно, какой?

- Ничего интересного. Участок у меня возле Пермьстроя.

В эпоху рыночной экономики мой муж опять вынужден был пойти в грузчики. Но диалоги сильно изменились:

- Почему столь поздно, Славочка?

- Так в Японии Фудзияма круглосуточно ведь извергает телевизоры, вот мы и разгружаем день и ночь.

Если при советской власти был нормированный рабочий день, и писатель мог вечерами сочинять, то частники – ради прибыли – известное дело... Даже маленькая Агния однажды спросила: «Папа, а ГРУЩИК от слова ГРУСТЬ?»

Как-то Слава вручает мне зарплату, а у меня в кулаке записи использованные – несла их выбросить. Деньги кладу в другую руку. Через минуту Даша закончила подметать и пошла с совком на кухню. «Мама, почему тысяча в мусорном ведре?» Это я вместе с записями выбросила зарплату! Еще хорошо, что соседи не успели увидеть...

Дети чувствовали, что родители часто на пределе. Только Агния научилась читать (в 6 лет), сразу обо мне подумала.

- Мама, я поняла, почему твои рассказы не берут! Ты же в слове ЕЖИК не ставишь две точки над Е! А ты печатай с двумя точками.

Я поняла, что пора отдавать ее в школу. Вечером, после уроков, Агния рассказывала, как умерла рыбка живородящая у них в аквариуме – учительница ложкой выдавила мальков, и они живые – плавают. Она в течение часа – в режиме реального времени – все сообщала. Вот одного малька увидели – все затаили дыхание! Поплыл малек. Второй показался – затаили дыхание... И вдруг: «Ты бы, мама, рассказ об этом написала хоть!»

- Да, хорошо, – автоматически отвечаю.

- А сколько за рассказ платят?

- Сколько заплатят, столько и ладно.

- Ты мне дашь часть этих денег?

- Обязательно.

На другой день встречаю ее из школы.

- Мама, зайдем в ателье «Дюймовочка» – я в перемену там себе костюмчик присмотрела. Ты мне его купишь с рассказных денег?

Оказывается, у ребенка уже все распланировано. Но рассказ еще не написан. Агния зарыдала. Оказывается, ее не пригласили на день рождения к богатому Рустамке. Других позвали, а ее – нет. «Хотя бы давай копить деньги – вдруг на другой день рождения позовут. Знаешь, как трудно мальчикам выбрать подарок!»

- Агния, да мы сами устроим твой день рождения и позовем мальчиков.

- Не надо. Им у нас не понравится – обоев нет, и вообще...

Пришли домой – запах! Наш кот сделал свои дела под кроватью. Я вышвырнула его на улицу. Агния в истерику: денег нет, так хоть с кошкой-то можно по-хорошему? Я сказала:

- Мальчикам не понравится, что у нас бедно, но еще больше им не понравится, если будет пахнуть от кошачьих какашек.

Задумалась она и успокоилась: да, верно – пусть кот приучается ходить в ванночку свою.

Но вечер-то длинный. Пришла в гости одноклассница Агнии и увидела чебуреки на столе.

- У вас что – праздник?

Для нее чебуреки – уже радость. Дитя алкоголиков! Они на кашах. Агния перед сном ко мне прижалась: «Мы еще не так плохо живем, мама!»

В то время бессонница уже мучила меня. И вот я чувствую, что в детской кто-то тоже не спит. Вхожу и вижу: Агния сидит в кресле и гладит котенка Муркиного. «Мама, я думаю». Заплакала я и пошла курить.

Чебуреки ведь у нас тоже не каждый день. А только раз в месяц... По книжке многодетной матери выдавали по килограмму мяса на ребенка, но – почти одни кости. Вот немного мяса срежу, фарш разбавлю рисом и луком... А Достоевский сидел на каторге, а Толстой воевал в Севастополе! Так что заткнись вообще, Нина!

На цыпочках с котенком в руках пришла ко мне Агния. Мурка бежит за нею. Я умоляю: «Отдай котенка матери!» Отдала. Кошка схватила за шиворот своего страдальца и потащила в детскую. Агния сказала:

- Не плачь. Мы всем довольны... Нет, не так. Довольны слуги, а мы любим вас с папой! Очень.

И все-таки дожили до перестройки. В 1987 году в Пермском книжном издательстве вышла моя первая книжка «Радуга каждый день». Милый Сережа Костырко сразу поместил в «Новом мире» чудесную рецензию Елены Черниковой (Сережа работал в отделе критики). А в 1989 году, получив аванс от московского издательства «Молодая гвардия», я уволилась из библиотеки. Тогда Королев уже работал профессионально. Пирожников уволился. Мне об этом сообщили так: «Ушел!» – «Куда?» – «Как куда – в Толстые!»

Подразумевалось, что я – не в Толстые, а в Решетниковы... Ведь говорили, что мы натуралисты – списываем из жизни. Даже так заявляли: «А что тут трудного? Так все могут». Но на самом деле мы не просто списывали. В прозе рулишь. В жизни тоже рулишь, но по-другому (чтоб выжить). А в прозе рулишь, чтоб понять...

Фиалки умнее меня! Расцвела гигантская фиалка, но стебель не вынес веса цветка и подломился. Тогда куст подумал и... вырастил огромный листок – на него оперся следующий цветок. И месяц стоял так. А белые фиалки в жару сформировали себе из листьев колпачки (буквально – в виде полусфер таких), каждая полусфера прикрыла один цветок от лучей палящего солнца...

А я никогда не умею ничего придумать для своей защиты от прототипов.

На презентации книги «Вся Пермь» Боря Кондаков сказал: «Горланова – это горло Перми». Только никто не знает, чего мне это стоит...

Ведь синоним к «Горланова» – «падла»! У прототипов. Я, конечно, все маскирую (блондинок – брюнетками, аварию – операцией). Иногда город даже меняю: мол, не в Перми сие произошло, а в Екатеринбурге, ведь я часто ездила в «Урал» работать с редактором. Но из Екатеринбурга Лине приходит письмо: "Ты ведь дружишь с Горлановой? Спроси, кого она имела в виду под журналисткой. То есть мы уже точно ее вычислили, но все-таки хотелось бы знать наверняка». Киршин говорит: «Неужели нельзя было придумать другой город – какой-нибудь Вагоновожатинск?» – «Уверяю тебя, и из Вагоновожатинска придет письмо: кого вы имели в виду?!» – сказал тогда мой муж. Дело в том, что сами-то люди узнают ситуацию. На меня недавно один так кричал:

- Ладно – я!.. Я всего лишь спрашиваю, зачем ты это написала? А он (Х) прямо сказал: «Мы эту падлу убьем когда-нибудь!» Отвечай: зачем ты это написала? (имелась в виду «Любовь в резиновых перчатках»).

Стала я мямлить: меня волнуют до сих пор те события, поверь – хотелось разобраться, понять, почему так вышло... (В самом деле! Казалось бы чего проще – не писать о друзьях, ведь они тебе помогают? Но пишется лишь о том, что волнует, а волнует то, что происходит вокруг тебя).

М. мне потом подсказала: «Нина, ты бы хоть ответила, что лично он тебя волнует до сих пор. ВОЛНУЕШЬ ТЫ МЕНЯ, ДОРОГОЙ!»

Но я не догадалась...

- Прототипы узнают себя, потому что ты не меняешь суффиксы в фамилиях,- сказала мне У. – Василенко превращаешь в Устименко. А на Украине есть еще суффикс –юк. Гнатюк. Ты старайся, Нин, а то они все желают тебе зла... из-за этого болеешь.

Но на самом деле только кажется, что легко замаскировать. Не механический процесс! Любую фамилию не возьмешь, нужно, чтобы она у тебя во время работы все время как бы летела над реальной фамилией, как ангел-хранитель парит над каждым из нас. И фамилия героя так же должна нести высший смысл, как несет его ангел. Мой друг Сеня Ваксман считает, что у Чехова Вершинин – вершина авторских мыслей...

Когда Сережа Костырко узнал, что мой круг распался, потому что все друзья ушли в прототипы, он очень расстроился. А я подумала: могло быть и хуже. Прототип рассказа «В музее» вообще хотел вызвать меня на дуэль! Его с трудом успокоили общие знакомые. А я без прототипов не могу писать – из пустоты лишь Бог создает все, что пожелает. Мы на эту роль не смеем претендовать.

На днях одна знакомая, рассказав историю своего развода, добавила:

- Только не вставляй меня в литературу!

- Уру-уру! – захохотал дико Слава (есть такой анекдот черный: «Папа-папа, не бросай меня в колодец!..одец... одец»)

Напрасно Слава хохотал. На самом деле, если меня предупредили, что об этом писать нельзя, то я не вставляю данную историю никуда! Описываю то, что все знают, о чем шепчутся. Из газет пермских иногда беру сюжет. О жизни своей семьи часто довольно рассказываю. Кроме того, некоторые люди сами предлагают использовать факты из их биографии. Одна моя университетская преподавательница даже так выразилась: ей легче жить от одного знания того, что я могу правдиво изобразить событие (в Каму попали ядовитые вещества – нервно-паралитического действия, и глотнувшие воды в эти часы... на некоторое время буквально сошли с ума. Я тоже отравилась тогда и в рассказе «Килька и немного нервно-паралитическое» описала эту свою одиссею, то есть ОТРАВЛЕЮ).

Я человек благодарный и не бросаю некоторых совершенно спившихся друзей, хотя кругом все твердят, что с алкоголиками надо порывать вовремя.

- Да, но они в свое время послужили нам прототипами! Не специально я с ними общалась, чтоб потом описать... но раз описала с любящей точки зрения, уже отношусь к ним как к родным.

- Специально! Забыла, что договор заключила? Я, Горланова, с одной стороны, и Главный Гносеолог, с другой, заключили договор, согласно которому Горланова, именуемая в дальнейшем АВТОР обязана кормить и одевать... а он, именуемый в дальнейшем ПОСТАВЩИКОМ СЮЖЕТОВ... поставлять о себе истории. Договор может быть расторгнут по желанию любой из сторон.

- Слава, зачем эти шутки, когда знаешь, что даже мысленно такой договор заключить нельзя, потому что начали рассказ, а он не идет. ЧТО писать – где-то выше решается.

- Да, мы такие творцы, шарах – сверху пролилось ведро творчества и стоим все уляпанные в творчестве!

Мама попросила купить для нее «циклопедию» про домашние растения. У нее фиалки плохо растут. Купила, листаю. Да, в самом деле, сколько есть способов защитить цветы, но негде мне поучиться, как спасаться от прототипов.

Но прототипы являются не каждый день, а с соседями по кухне надо проживать вместе все двадцать четыре часа. Ближнее зарубежье, как мы сейчас называем соседей, нужно смиренно выносить, потому что ссоры – с зубами (съедают здоровье). Но ведь каждый алкоголик ведет себя, как центр мира. О других вообще не думает!

Самым трудным было время, когда выдали ваучеры, и дядя Коля получил первые дивиденды со своего проданного ваучера – синяки под глаза от сына. Мы не спали по трое суток! То милицию вызываем, то «скорую». А когда деньги кончились, дядя Коля приходит ко мне, ангелоид такой:

- Нина, ты мне, как дочь! Дай супу!

Если не дать, то всю ночь буду стучать – якобы плинтус прибивать или что-нибудь еще. Знаю хорошо все ходы. Один раз я закричала: «Нельзя стучать в пять утра!

- Нельзя стучать

В пять утра?

Е-мое! (это я назвала: «хокку алкоголика»).

Уеду в Москву, побегаю там с новой пьесой по театрам – нигде ее не пристрою, а возвращаюсь довольная. От соседей отдохнула. Но сразу же стучит дядя Коля:

- Нина, я без тебя так пять дней и не ходил по-большому!

- Вы же знаете, что я Вам даю – тертую свеклу!

- Знаю, но запустил.

- Так трите скорее, дядя Коля!

- А у меня свеклы нет.

- Вы что думаете: свеклу я из Москвы привезла! Апельсины детям.

Апельсины Агния потихоньку вытаскала все во двор. Мы с гостями сидели, а она туда-сюда! Вдруг смотрю: что-то в трусах! Это оказался апельсин. Была жара, дети бегали в трусах...

Даша сказала: «Мама, все богатые жадные, значит мы должны сделать какой вывод?» – «Какой?» – «Стать пожаднее». Но куда уж нам! Поздно. Я думала, что апельсинов хватит на три дня, а их уже нет...

Дядя Коля вышел на пенсию и дома ходил в таком рубище (в прошлом это был, может, женский сарафан). Не знаю, расчет ли точный с его стороны или просто комфортно казалось ему, но психологически на меня рубище действовало безотказно. Только выходит на кухню – сразу наливаю ему тарелку супа. Уходит с ним в свою комнату. Но оттуда начинает доноситься странное шипенье. Этот загадочный звук меня интриговал много лет. Однажды я налила ему борщ и только после поняла, что забыла посолить. Открыла дверь в комнату дяди Коли, а они с сыном уже пшикают в тарелку дихлофосом (токсикоманят)...

Когда дядя Коля заболел, сын исчез. Неделю его нет, месяц, делать нечего, пришлось нам прямо в рубище завернуть дядю Колю в одеяло и повезти на саночках на рентген. Диагноз – рак желудка. Антон колол ему промедол , а я осматривала лимфоузлы. Наша участковая не заходила к больному, а все спрашивала у меня, почему не увеличиваются лимфоузлы... Однажды дядя Коля вышел в коридор, и у него прямо фонтан крови забил изо рта. Вызвали мы «скорую». Оказалось – просто язва желудка. Он прожил еще девять лет. С тех пор я всем говорю: тщательнее с диагнозами!

Только дядя Коля выписался из больницы, тут сразу и сын его объявился. Начались снова оргии. И белые горячки... Однажды сын слишком рьяно требовал у отца пенсию – ударил по голове. Дядя Коля и затих навсегда.

Сын его стал работать, вел себя смирно, только получить с него деньги за свет – большая проблема. Я плачу за всю квартиру, а потом собираю с соседей согласно показаниям счетчиков. Вчера с утра сказала ему, чтобы отдал четырнадцать рублей, а сегодня он принес мне облезлые ромашки, трясет ими: «Нина, возьми». Думал, что они заменят мне деньги. Обижен, что не беру. «А говорили, что красота спасет мир», читаю в его взгляде...

Он все время просит у нас что-то почитать, но только не классику. А что еще я могу предложить? У нас мерабохватательный рефлекс – все книги Мамардашвили покупаем. Ну, собрание Бродского появилось плюс три книги о нем. Не богато.

- Нина, дай хотя бы сказки!

- Сказки все внукам отданы.

- Ну, страшила! Иди ты на залупу!

Вот обычное окончание разговора. Поэтому один из любимых тостов Славы звучит так: «Давайте выпьем за то, чтоб соседи были, но не так близко!»

Когда Наташа пришла в шестнадцать лет из детского дома и стала нашей соседкой, она звала меня только «сукой». Если во время первой ссоры испуг был такой силы, что мял, месил мое сердце, как тесто, кровь бросилась в голову, и обеззвученный мир замер... то потом слух вернулся ко мне, и я вообще сумела почти привыкнуть. Даже записывала за ней – для романа. Но роман не резиновый, и туда многое не вошло. Кажется, нет там вот этого ее крика:

- Вымойтесь, писатели! (поворачивается к подруге – без них она никогда не жила) Представляешь: они моются раз в месяц!

Слава: «Нина, она нас к Гомеру приравнивает! Но нам еще далеко до него. Мы моемся раз в неделю, а как будем раз в месяц, так и запишем гениально».

Однажды нас всех хотел поубивать Наташин любовник, но Слава его скрутил. «С мужем вам повезло», сказал мне милиционер. Вот так, с соседями житье не сахар, зато услышишь, что с мужем повезло... Ну, а те, кто в отдельных квартирах, по другому поводу услышат, что с мужем (женой) повезло. Тем и прекрасна жизнь, что всем дарит радости, хотя и по разным поводам...

Мы подали на любовника Наташи в суд, и она на кухне обещала Антону большие суммы, если он уговорит нас забрать заявление. Все, как в анекдоте: «Подсудимый, ваше последнее слово!» – «Десять тысяч».

Приехала в гости Лариса Ванеева и сказала: «У тебя слишком велик объем домашней работы! Когда будет побольше денег – найми женщину, которая возьмет на себя часть работы». Но деньги не появились, и я сама однажды нанялась к Наташе водиться с ее сыном Сережей (двух лет). Ей нужно было уехать на три дня, и она сильно меня упрашивала – обещала заплатить определенную сумму. Я много читала Сереже Чуковского, а однажды сказала: «Теперь спи! Я почитаю «Литературку». – «Тоже хочу ТУРКУ!» И с этого мига я полюбила его!

Вернулась, однако, Наташа не через три дня, а через неделю и платить вообще отказалась. Но через час она нечаянно обварила сына, прибежала к нам за аэрозолью от ожогов, после чего заплатила половину обещанного...

Соседство с Наташей длилось шесть лет. Мы года через три догадались всей семьей начать молиться за то, чтобы Господь унес ее в богатство. И унес! Сначала она уехала в Германию, а сейчас – в 2001 году – открыла в Перми свой бар, говорят. А ведь никогда не могла решить простую задачку: 4х=8 (Я ей на конфеты все переводила: 4 конфеты стоят 8 копеек. Тогда она быстро решала). Пригодились мои уроки, слава Богу!

Комнату Наташа продала, у нас появился новый сосед. От него было такое впечатление, что им долго что-то протирали. Он супы варил из подгнившего укропа, который давал запах дуста – такой сильный, что уснуть даже при открытой форточке невозможно... Ночами он собирал у себя большие компании, раздавалась странная музыка – словно шум грязной воды, поток! Но при этом он никогда не обзывал меня. Если попрошу убавить звук, посоветует тихо:

- А нервочки надо лечить.

Как говорили про таких в Сарсу: вместо сердца – свекла.

Но однажды неожиданно разразился скандал.

- Почему вы мед в сотах положи на пол моей комнаты?

Ничего себе, мед в сотах! Кто ж его понесет ему в комнату... На другой день вижу: жарит не вареную вермишель! Нет, не так. Даша пошла умываться. Бегом летит ко мне: «Мама, иди – он жарит невареную вермишель!» Слава спокойно прокомментировал:

- Почерк жизни, ее мощное плечистое дыхание.

Через неделю сосед потребовал нож в чехле, причем в таких выражениях: «Сколько можно?» – «Вы о чем ?» – «Когда твой муж вернет мой нож в чехле!»

В гостях был Запольских. «Напрасно ты, Нина, кипятишься, – сказал он, – тебе муж принес деньги якобы с урока иврита, а ты загляни в портфель к нему – там нож в чехле, может».

- Когда у нас будут деньги, я первым делом куплю квартиру!

- А вот это уже фольклорный зачин, Нина: когда будут деньги!

Прибегли мы к испытанному приему: стали молиться за соседушку. И вскоре он женился и отбыл к супруге. А комнату продал тирану, который требовал, чтоб я день и ночь записывала рассказы о его подвигах в Афганистане. Помолились, съехал и этот сосед. Потом сменились несколько алкоголиков. И в настоящее время живет человек, который обещает взорвать всю квартиру: мол, у него есть триста граммов тротила.

Он ненавидит нас по классовому принципу: «Сидите, печатаете, а у меня мозоли на руках!» Всем ведь хочется духовной деятельности, не только мне. И я соседу объясняю, что муж тоже грузит, но он не верит. Вообще в своей жизни я только один раз встретила человека, который был рад, что школа позади и учиться не нужно. Он так рассказывал: «Работаю на стройке – какое счастье! Ни логарифмов, ни формул... Женился. Невеста разделась, и вдруг чувствую, что происходит не то. Но не могу понять, что не то! Наконец сообразил: груди! Форма груди похожа на синусоиду... Тогда я силой воли заставил себя думать, что это просто груди, а никакая не синусоида».

У нашего соседа – «террориста» есть еще друг, который тоже нам все время туманно угрожает: «Я вас сделаю законным путем!»

Счастье невозможно по определению (мир сей грешен), но недавно случился все-таки день счастья. Одноногий бомж, живущий на нашей лестничной площадке, не наделал кучу, а вечером пошел ливень, и подростки-наркоманы не орали под окном до утра, в то же время ливень был милостив к нам – крыша протекла лишь в туалете, а в комнатах нет. И оба соседа не напились и не угрожали нам.

- Чему ты радуешься? – удивился муж. – Не угрожали... Такие люди, которые мечтают всех взорвать, пусть лучше пьют... Вон Гитлер не пил, так сколько взорвал всего! Пока наши соседи пьют, они не пробьются в диктаторы.

Да, мир сей грешен, и в самом сердце маленького счастьица обязательно есть доля горечи. Я полагала, что прожила день счастья, а это был в какой-то мере день страшной опасности для мира (если бы наш сосед бросил пить и направил свои стопы в диктаторы )...

Теперь я делю всех алкоголиков на три группы. Злых не стоит лечить, пусть лучше пьют. Тех, кто не мечтает никого взорвать, хорошо бы вылечить. Есть еще такие, как Довлатов (они сами борются с алкоголизмом, правда, не всегда успешно).

Друзья мне сочувствуют: раковина одна, тебе надо постирать, а соседи заняли ее!.. Да, так, но зато я больше времени провожу за машинкой. Меньше постирала – больше напечатала. Всегда в чем-то выигрываешь.

Только детям это непросто объяснить.

- Мама, тебе нужно куда-нибудь прозвище «Гидрооксид натрия»?

- Сонечка, заведи записную книжку! И все туда... Я с детства вела. Вывеска «Народная дружина», а у двери сугроб двухмесячный – заросла народная тропа.

- А когда ты писать не умела?

- В два года рассказывала семь способов варки самогона, и все приходили слушать, как в театр комедии. 

И в ту же секунду принялась я объяснять дочери жанры. Роман – это суп, в нем много разных составляющих, и все хорошо переварено. Повесть – каша, из одной крупы, однако тоже питательно. А рассказ – чай или кофе, бодрит, но не насыщает. Но есть великие рассказы («Человек в футляре»). Так и чай бывает с маслом (в Азии).

- Все, мама, остановись! Как я посмотрю на твою страшную жизнь, никогда не стану писателем!

 Когда я привезла дарить первую книгу Р.В., был еще февраль 1987 года. В то утро наш сломанный будильник вдруг сам пошел. Я остановилась возле него, пальцами надавливая на лоб. Муж: «Что – голова опять заболела?» – «Нет». – «А чего ты давишь на лоб?» – «Мысль ищу». – «Понял: ты так мысль выдавливаешь изо лба!»

 Что же мне этот будильник напоминает? А, вот! Время стояло и вдруг пошло. Началась перестройка... Поэтому с Р.В. я сразу заговорила о Соженицыне: мол, скоро он вернется на Родину. Но она не поверила. И тогда я на своей книжке «Радуга каждый день» написала: «Сегодня загадано... » Три точки! Только мы с ней знали, о чем загадано. Конспирация – на всякий случай.

Р.В. сказала, что в докторской она много места уделила Залыгину, они переписываются.

- Так что, Ниночка, несите рукописи, я отправлю их ему в «Новый мир».

Не будучи сторонницей «блата» в литературе, я тем не менее послушно принесла папку с рассказами. Сработала связка «учитель-ученик». Она обещала быстро прочесть и прислать открытку. Но вот прошло четыре месяца – тихо все. Однажды в магазине встречаю ее красавицу дочку:

- Как там мои рукописи – прочитаны?

- Об этом я ничего не знаю, но мама вам приготовила мешок вещей – приходите!

- Передай, что мы зайдем в воскресенье после обедни. (Р.В. жила рядом с храмом. В рассоветское время я сказала бы, что зайдем после обеда).

 Сердце-вещун подсказывало мне, что впереди испытание, но я не знала, от чего там зреют кристаллы гнева... Даже писать об этом трудно. Но нужно.

- Эх, Нина, Нина, что же вы делаете! – начала Р.В. – Зачем такая лихость в ЛЕНИНСКОЙ теме? До редактора просто не должны доходить такие тексты.

Ничего себе! А кто нас учил свободе-то?

- Но вы же сами нас учили жить по Солженицыну.

- Дело не в этом... В вас, Нина, нет этичности!

- Что?

- Да-да. Зачем писать про измену мужа. Надо в себе такие вещи держать. Чехов бы не написал.

- А Герцен написал.

Р.В. с гневом вручила нам мешок вещей:

- Слава, с Ниной говорить бесполезно, но вы-то хоть понимаете, почему не нужен лихой тон в ЛЕНИНСКОЙ теме?

- Зачем нужен один тон – Бахтин не зря написал о разноголосице, - Слава пустился в рассусоливания о границах художественности: – Есть низшая граница, а есть высшая. Конечно, Достоевский с его полифонией – на самом верху, на вылете прямо, далее – философия и теология. Всем до него трудно дотянуться...

- Спасибо за лекцию! - оборвала его Р.В. – Мы тоже почитывали Бахтина, знаете ли. У вас обоих, значит, нет этического слуха. Вы что – считаете себя непогрешимыми?

- Напрасно Вы стараетесь нас обидеть. Я сама Вам говорила в прошлый раз, что до Искандера и Маканина никогда не дорасти мне...

- Опять не поняли? Хорошо, я сформулирую иначе. Нина, вы НЕНАДЕЖНЫ.

Господи, взмолилась я мысленно, что она имеет в виду – подозревает в стукачестве? И я принялась подробно перечислять (без фамилий) стукачей, которых сама выгнала из дома.

- Да, за вашим салоном присматривали, я в курсе, – отмахнулась от этой темы Р.В. – Но вы не слышите меня. Совершенно. Так ослеплены собственной непогрешимостью, да?

Ослеплена? Зачем такие слова! Учитель – ученику.

- Мне бы... какой-то конкретный пример, я бы поняла тогда, может.

- Нина, вот такой пример: говорят, что диссертацию Вы списали у кого-то.

- У кого я могла списать диссертацию об Акчимских сравнениях-то! Да кто же это говорит?

- Не важно.

Слава стал спорить: важно, иначе мы не будем разговаривать – в таком тоне. Р.В. помолчала полминуты и сменила тему:

- Приведу другой аргумент: дети не должны голодать, а вы пишете непроходимые вещи! Поехали бы на БАМ, написали бы нужную повесть...

- Дети не голодают – это просто так говорят.

- Нина, опять Вы свое: все плохие, говорят неправду, а Вы одна хорошая. Вы снова непогрешимы.

 Тут я уже не выдержала и взорвалась: «Да Вы знаете, сколько мне про Вас говорят плохого! Но я же не верю!!!» Этот крик моей души был услышан: да, люди часто несут вздор... но...

- Но Вы отправите в журнал рассказ про лениновспоминателя, а нас потом опять всех затаскают!

 Наконец-то мне все стало ясно: Р. В. хочет ГАРАНТИЙ, ЧТО ЕЕ НЕ ЗАТАСКАЮТ... или – поссориться, чтоб себя обезопасить. Я отвернулась к вешалке, чтобы спрятать слезы, долго шарила по карманам в поисках платка. Непростая эта связка: «учитель-ученик». Учитель настрадался, досталось! Неужели еще за учеников претерпевать – где же брать силы? И я ведь все это понимаю. И принимаю ее поведение. Но можно было по-человечески объяснить. Вдруг тон Р.В. сменился:

- Берите вещи, но знайте: вы еще будете богатыми!

- Да вряд ли.

- Не верите? Как сбылось мое пророчество, что Вы станете писательницей, так и это сбудется.

Не о богатстве мечтает писатель – на жизнь бы хватало, и спасибо. Мы шли с мешком, меня сотрясали рыдания. Слава утешал: такова цена вещей – за все нужно платить. Но я не могла носить прекрасные костюмы Р.В. после всего услышанного от нее. Правда, из одной кофточки вырезала спинку и обила старый стул – сидя на нем, печатаю эти горькие строки. Вот так: от первой учительницы мне досталось платье в елочку, а от последней – стул в елочку (Такая у меня жизнь – в елочку тоже. То вверх, то вниз... ).

Зато, когда я запричитаю: «Еще и сумка-то порвалась – где взять денег на новую!», муж сразу: «Тебе же сказали, что будешь богатой!» – «Но прошло пятнадцать лет, а только хуже и хуже с каждым днем». – «Просто Р.В. издалека очень почувствовала запах денег».

Надя Гашева все время говорит мне: пора написать роман о шестидесятниках. Только я отношу себя к другому поколению. Они были людьми компромисса, а нам свобода дороже всего. Р.В. как говорила: «Я ведь тоже в диссертации кое-что вынуждена убрать, чтоб пропустили». А я ничего не могу убрать. Ничего!

Через шесть лет я выиграла международный конкурс на лучший женский рассказ и получила от Р.В. письмо: «Приходите! Есть что-то неестественное в том, что мы с Вами не видимся». Мы со Славой пришли в назначенный день. Снова было застолье с коньяком и мясом в горшочках, словно все прошлое забыто. А однажды я не смогла прийти в назначенный день – подруга Наташи обварила меня кипятком (специально). Я попросила Агнию позвонить Р.В. и все объяснить. Через два дня получаю от нее письмо: «Вы у нас прямо, как Достоевский!» Так меня испугало сие, что я порвала листок на мелкие кусочки. Не готова столько перенести, сколько Достоевский смог... Слаба. Увы. Пришло время признать, что силы на исходе...

Она заболела после расстрела Белого Дома в 1993 году (не могла пережить, что русские стреляли в русских). Но после операции еще работала, говорила мне: «Печень болит, на улице грязь, но подхожу к университету – навстречу мне идут студенты, ЛУЧШИЕ ЛИЦА В ГОРОДЕ! И настроение сразу меняется». На ее похудевшем лице остались одни глаза, полные... трепещущего света словно. «В нашем корпусе все рушится, стены в трещинах, но единственное, что мы можем – это НЕ СНИЖАТЬ ДУХОВНУЮ ПЛАНКУ!»

 Мы навещали ее, а выйдя из дорогой для сердца квартиры, бросались в первую попавшуюся подворотню или арку и там безутешно рыдали своими – уже не лучшими в городе – лицами. Мы сами ответственны теперь за свои лица! Она отдала нам все, что могла.

После поминок я вышла из университетской столовой и... заблудилась! В этом было что-то мистическое, ведь я столько лет проработала в альма-матер, знала каждый уголок. Но уткнулась в какие-то строительные леса и трубы, трубы. Слезы так застилали глаза, что я заблудилась? Или это был ужас потери УЧИТЕЛЯ?

Мой друг Смирин все искал такую КНИГУ, в которой – истина в последней инстанции, Рита Соломоновна говорила мне, что она ездила по конференциям и надеялась на одной из них услышать ДОКЛАД, который объяснит ВСЕ, а я долгие годы думала, что встречу ЧЕЛОВЕКА, знающего ответы на главные вопросы. Р.В. приближалась к этому идеалу... И вот ее уже нет.

В ее последние дни мы говорили о судьбе, о любви, о вере. Р.В. спрашивала, много ли молодежи в храме – все ведь решает молодежь.

- Массы не всегда решают все, – отвечал Слава.

- Да, массы сейчас молятся на доллар, – горько кивала Р.В.

Мы о долларах, конечно, вспоминали очень редко, но выживать-то надо, поэтому о рублях, как могли, заботились. Антон решил заработать на продаже билетов «Милосердия». Лотерея такая была. Сын подошел к этому как-то ... не с той стороны. Песню сочинил, гитару взял.

Дамы, господа, товарищи рабочие!

Идете вы с завода иль работать на завод –

В обед едите кашу, мясо, суп и прочее,

А люди есть – все это уж давно не ели вот!

ПРИПЕВ: Их гнула революция, по лагерям морили их,

 Вторая мировая наступила на хребет,

 Их денежки растаяли в реформах оч.сомнительных –

 Товарищ Павлов лично поубавил их бюджет.

 Так неужель для помощи не купишь ты билет!

В общем, один билет у него украли, пока пел, другой сдуло ветром, еще один – потерял сам, потом пришла собака и сгрызла полбилета... Мы не только ничего не заработали, но еще и убытки заплатили (по тем временам – немалые). Меркурий не опекает нас – это ясно, как Божий день. 

- Нина, перекрестись! Посмотри: значит, какие могущественные силы света тебя охраняют. От коммерции. Сейчас там сама знаешь что (чьи слова, не записано).

Наше телевидение показало обо мне фильм, после которого появилась поклонница, которая протянула листок, исписанный мелко-мелко:

- Я не люблю имя Нина. Вот – на выбор имена... На какое вы сможете откликаться?

Яночка, Янила, Яник. Лали, Лила, Лала, Лина. Эн, Энта, Нюся, Нани, Нинэ, Ниточка, Ни, На, Низя, Глазик, Тоник, Швейцар.

Тут я удивилась – Швейцар! Балетку чужую не понесла в седьмом классе, так вот тебе – Швейцаром будешь. Но оказалось, что по пути поклонница записала опечатку в моей повести (Швейцар – вместо Швейцера).

Она хотела меня присвоить путем переименования. В моде была приватизация. Но и ее я решила привлечь – в литагенты свои пригласить. Тогда в Перми открылось десять частных издательств, и я думала: если литагент будет ходить и предлагать мою прозу, то... Сразу скажу, результат превзошел все ожидания! Она научила меня варить горошницу! Оказывается, нужно добавить соды на кончике ножа, и все мгновенно разваривается. А я-то сутками горох мочила и почти сутки же после варила. А все так просто. Ну а что касается продвижения моей прозы на книгоиздательский рынок Перми, то тут ничего не вышло. Но не два горошка на ложку.

Я начинала писать в соавторстве с Катей и заканчиваю тоже в соавторстве – с мужем. Однажды в Москве, когда я с дороги пила кофе у Васильевых, Таня спрашивала: как дети, как Слава.

- Он работает и еще пишет со мной по утрам.

- Кто пишет с Ниной по утрам, тот поступает мудро! – пропел Сережа.

На самом деле мудро поступаю я, работая вместе с мужем! Он же все видит как – сквозь глубину веков. Почему сотовый телефон в руке у коммерсанта? Потому что в руке у шамана был волшебный жезл, связывающий его с могущественным миром предков. А сейчас сотик связывает коммерсанта с миром могущества денег... Я бы сама никогда не додумалась. Архетипы, цитаты из Библии – без этого Слава просто не может жить! Мужчины умнее, и в этом их сила. А мы, может, добрее? Но как соавторы РАВНЫ, я считаю, ведь все созданы по образу и подобию Божьему, а Он – Творец.

 Конечно, есть мужская психология и есть женская. Разногласия у нас случаются часто. Слава всегда хочет, чтобы – если пишем любовную сцену – он ее в койку, а я – чтобы хорошо поговорили. При изображении конфликта между героями, муж требует, чтобы один дал другому по голове, а я – чтоб помирились. Поскольку в жизни у прототипов бывает и то, и это, мы на спичках порой решаем, что выбрать.

 Слава недоумевает: зачем записывать (из жизни), если можно потом придумать. А я отвечаю: зачем придумывать, если можно записать. И вот записей у меня накопилось множество – две огромных китайских сумки. Кальпиди однажды спросил:

- Нина, ты думаешь, что это твой золотой запас? Нет, это твои золотые гири. (И он, как всегда, прав – сейчас уже не так просто что-то найти, только достаю и выбрасываю носовые платки, засморканные, уже частично окаменелые – значит, когда-то работала с насморком.).

В конце работы Слава жмет мне руку, как дирижер – первой скрипке. И благодарит. А потом говорит, что 90 процентов – его!

- Антон, скажи: кто поднимал его с дивана – уговаривал сесть за машинку?

- Ну не 90, а 89 процентов, – уступает муж.

- Антон, ты слышишь – где же справедливость?

- Мама, папа, только ночью меня не будите и не спрашивайте, сколько процентов – чьи!

Однажды Таня Геркуз (Кузмина) пришла к нам утром и увидела сумки с записями – они были раскрыты, и лоскутки бумаг торчали во все стороны. Таня долго кидала на них взгляды, наконец не выдержала и спросила: «У вас мусор так хранится?» – «Нет! Заготовки... Видишь, мы пишем» (Показываю: у меня в кармане листки – это на героя, в вырезе футболки на груди – на героиню, а за медным браслетом на руке пучок записей – воздух рассказа, его тоже нужно соткать. Еще на подушке лежит горстка – это мусор, но не тот, который выбрасывают, а для текста, чтоб не было слишком вылизано).

- Кинематографично, кто бы снял! Но не представляю, как вы работаете вместе! Ведь Муза у каждого своя – они не могут хором вам диктовать.

- Брось, Таня, Муза – это язычество, пережиток, – говорит Слава и тут же поднимает стакан с чаем, как бокал, высоко: – Так выпьем же за сталкера, который проводит нас в другую реальность!

Мы прожили вместе более четверти века, а писать в соавторстве стали лишь лет десять назад. Провидение долго нас сводило – две точки на Божественном дисплее, то приближая друг к другу, то отдаляя. И пока ТАМ не решили: «Ладно, если эти не сойдутся, у нас в запасе есть еще несколько подобных пар», мы срочно начали работать вместе (шутка).

В моих записях есть такие строки: «Вчера печатала наш рассказ и испытала самые странные ощущения – мистические. Словно обсуждение сюжета – как наши со Славой мечты о ребенке (хорошо бы рыжего – в дедушку Михаила и т.п.), а первая редакция – ребенок уже зачат, второй вариант – он готов родиться, еще только не умеет сам дышать и пр.».

Прервалась, хотела выпить чаю. Долго искала коробок спичек. Наконец нашла его в холодильнике. Видимо, Слава положил туда. Я раздумала чай пить, словно согрелась уже теплыми мыслями о муже. Наверное, он – гений рассеянности.

Но вдруг за обедом он спрашивает: «А что – подсолнечное масло опять не продают? В капусту бы его». И я закричала:

- Ты где витаешь! Забыл, что уже неделю назад деньги закончились? Масла навалом, но на что его купить... (как низко я падаю всегда в таких случаях).

Когда у одной из дочерей случился инфекционный менингит, врачи мне об этом не сказали. И что сделали пункцию спинного мозга – тоже. Как говорила в поезде одна попутчица: «Научила меня мама: НИКОГО В ЖИЗНИ НЕ БОЙСЯ, КРОМЕ ВРАЧЕЙ!» Но я вдруг ночью почувствовала, что доченьке моей совсем худо. Надела халат белый (у нас был на всякий случай) и через черный ход вошла в больницу. Смотрю: лежит мой ангел – не говорит, не ходит и не ест. Так случился у меня ДЕНЬ БЕЗ СТРОЧКИ. Побежала искать диакарб, пирацетам, все деньги потратила. Заскочила на минутку домой, заняла у соседа одну папиросу «Беломора», курю – что-то не то! А, это маленький тараканчик забрался внутрь папиросы, а его дымом выгнало.

Заполз в Беломор

Тараканий детеныш –

Щекочет мне губы... (так пошли мои хокку).

Все смеялись над ними, муж сочинял пародии чуть ли не на каждое трехстишье.

Листки коланхоэ,

Спасая меня от ангины,

Погибли в желудке... (Пародия Славы: Листки коланхоэ,

 Спасая меня от ангины,

 Как самураи... )

- Вы смеетесь, а я уже сто хокку сочинила!

- Признайся, кто тебя к нам забросил в шпионы – японцы? – продолжал издеваться надо мной Слава.

У нас с Линой девиз (как пароль отзыв при встрече) из Кушнера: «Таинственна ли жизнь еще?» – «Таинственна еще». Но разве не так? Ждала я старость, а тут – стихи! И вера! А потом еще – живопись. Последнее – подарок от Бога за Наташу. Я с ней писала картины, а без нее сама начала мазать пальцем. «Художник пальцем», как зовет меня Даша. Есть у меня такая картина – «Щедрость жизни» называется. Вижу, что жизнь щедрее с каждым годом – прямо дух захватывает. Чем отдариться, как отслужить – за все?

Отныне бессонные ночи скрашивают не только молитвы и чтение «Евгения Онегина» или Пригова («Только вымоешь посуду – глядь, она опять стоит! Ну, какая тут свобода – тут до пенсии б дожить»), но и писание картин на кухне, но и рифмы, ритмы, волны тепла от сладких звуков русского языка. Сколько тостов в нашем доме прозвучало за один только алфавит – наверное, выпито за каждую букву (кроме «я»).

Однажды я говорю Даше: «Есть такое волшебное слово: ЗАТО».

- Мама, так все слова ВОЛШЕБНЫЕ! – ответила дочь.

Как много дети понимают! Да, все слова волшебные, потому что вначале было СЛОВО.

Один мой друг считает, что музыка выше слова. Если бы музыка была выше слова, то Христос был бы бродячим музыкантом. А Он говорил притчами!

Другой друг, художник С.А., презрительно глядя на наши рукописи, бубнит: «Знаки, знаки, знаки». Да, знаки, но СВЫШЕ! А без них никуда. Даже картину мы оцениваем с помощью слов.

Еще одна из щедрот жизни – внуки. Слава так устал от наших пятерых детей, что про внуков говорил: «Буду на них смотреть только в глазок своего кабинета». Однако кабинета-то никакого нет, а внука уже принесли (Антон женился в 18 лет по большой любви).

С утра в этот день девочки просили Славу помочь придумать название для газеты, посвященной русскому языку». Слава предложил: «ВИЛИКИЙ И МАГУЧИЙ». И тут заплакал внук (его мама ушла учиться). Девочки тарабанили младенцу Ахматову и Пригова, Пушкина и стихи на немецком языке – ничего не помогало. Тогда Даша начала читать ему стихотворение Тургенева в прозе: «Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах моей Родины, ты один мне надежда и опора... » И внук замолк, выслушал до конца, а потом говорит: «Ы!» (еще). Ему месяц, он по-другому сказать не умеет. И так Даша раз шесть прочла стихотворение о русском языке, и всякий раз он просил: «Ы!» А потом заснул. И я сразу полюбила милого Сашу – наш человек! Русский язык ему дорог, нужен...

Однажды внук понял, что я не только с ним говорю ласковым голосом, но и с гостями (на дне рождения). Как он обиделся! Смотрел на меня искоса, как бы говоря: «Эх ты – изменьщица!»

Когда сын развелся, и Сашу навсегда увезли, у меня началась депрессия.

Отлежала два месяца в психосоматике – снова туда тянет. А надо растить девочек. Кроме того, прочла международно признанные признаки этой болезни – у меня все есть, кроме ОДНОГО (я не потеряла интерес к работе). Все не так уж плохо - надо держаться.

- Когда жена в пятый раз за день говорит, что надо держаться, значит, дела плохи, – вслух размышляет Слава.

- Да ничего, это просто печень...

- Мы говорим «печень» – подразумеваем «депрессия», говорим «депрессия» – подразумеваем «печень»!

Ну да, белки тревоги ведь печень вырабатывает, а у меня после желтухи она какая... Помогает оливковое масло (недаром древние греки имели такой здоровый дух, говорит Слава, они же употребляли в пищу только оливковое масло), но оно дорогое. И снова мир не един – распался на фридмоны. Выйду из фридмона по имени «депрессия» – занырну во фридмон по имени «работа». Потом – обратно. Значит, это от темных сил мне послано испытание, надо молиться больше. Собороваться... После соборования два дня прошли без депрессии, но потом опять она меня победила...

Позвонила Лина, Слава сразу ей жалуется: «Нина все время пишет завещания, где какие рукописи... и еще сердится на нас, что мы не помогаем ей!»

- Поняла. Что принести? Арбуз, торт?

- И пару бланков для завещания!

Вдруг подруга сказала, что вычитала: тоска охватывает тех, кто не употребляет жиров. Да, у меня почки разрушают витамины А и Е, надо больше есть сливочного масла, а оно так дорого. Кроме того, я уже и сама многое прочла по этой проблеме. Вяч. Иванов считает, что ПРАВОПОЛУШАРНЫЕ склонны к физиологическому отчаянию. А я, конечно, правополушарная.

Пошла на кухню, чтобы приготовить ужин, а сосед моет под раковиной грязную сумку, ошметки земли летят на мои продукты прямо. Такая тут теснота. Схватила я сковородку, унесла в комнату и кинулась писать очередную прощальную записку: «Больше не могу жить... » Слава обнял меня: «От холода люди придумали жилища. А от соседей – тело Бог дал. Внутри-то нет соседей – в душе!»

- Там на кухне... плавки развесила новая любовница соседа, прямо над плитой. Молодая, наглая.

- Здравствуй, племя младое, незнакомое! – наигранно бодро восклицает Слава.

Лина пришла с Гусевым, другом своей молодости. Да была ли она – юность? Мечты и надежды... Словно стерли ее, как пыль.

- Мама, как можно не хотеть жить, когда на свете есть арбузы! – укоряет Даша.

- Ты права. Нужно жить.

- А повесь на стену плакат, что существуют арбузы!

На другой день пошла в библиотеку, библиотекарша дала мне журнал, в котором опубликованы мои новые рассказы. Я так расцвела – даже расцеловала ее. Пришла домой с журналом.

- Сияешь? Вот так-то лучше, – говорит Агния. – Надо еще уши натирать. Так японцы лечат депрессию.

Натираю уши. День-два помогает, а после снова как накатит!

- Когда мы грустим – это тоже жизнь, – говорит по телефону Катя Соколовская.

Я киваю: да-да, однако ночью сажусь на корточки у кровати и катаюсь по ней головой, чтоб не завыть в голос.

Надо купить «юмористический чай», предлагает Агния. Она пила у подружки чай с бергамотом, так весело становится от него почему-то. И покупается «юмористический чай», но он на меня совершенно не действует.

- Почему несчастье вечно, а наслажденье быстротечно? – муж иронично смотрит на меня.

 В самом деле, у всех полно проблем, сколько можно носиться с собой! Все понимаю. Но когда мечтаешь лежать, зажатой плоскими досками, то ... что? А вот надо твердить: «Сотри случайные черты, и ты увидишь – мир прекрасен». Я же умею стирать случайные черты, когда сижу за работой. Чего еще нужно-то!

Стыдно.

Трагическое сомнение в смысле бытия – оно именно тем и страшно, что не видишь возможности жить дальше. Все кажется бессмысленным. Умом знаешь: нужно растить детей, но тело говорит, что сил на это нет. И ведь понимаю: СПРАВЕДЛИВО, что бывают периоды отчаяния – тем острее ценишь радости потом...

Друзья сочувствуют. Света все лето «прогуливает» меня. Каждый вечер! Но осенью я снова рвусь в психосоматику. Осенью у меня осенняя депрессия. А весной – весенняя. Летом – летняя. Зимой – зимняя.

Один раз чуть не попала под джип. Взмолилась: «Спаси, Господи!» Он спас. И я поняла, что хочу жить, иначе бы что... иначе бы благодарила: «Джип, спасибо тебе, что сейчас меня раздавишь!» Сразу вся депрессия прошла. Я написала рассказ «История одной депрессии». Но через полгода эта змея снова тут как тут. Бегу в психосоматику и договариваюсь (как только освободится место, меня возьмут). И в это время звонит Елена Андреевна, ангел мой!

Здесь нужно сделать пояснение. Как интересно все нити сходятся к концу жизни. Мой отец в молодости был похож на Михаила Афанасьевича Булгакова. Ну очень! А потом я подружилась с племянницей Булгакова, профессором из Москвы – Еленой Андреевной Земской. Она написала мне, когда прочла «Всю Пермь». Мы подружились. О, судьба мне посылала и посылает таких друзей! Благодарю Тебя, Господи!!! Елена Андреевна писала: «Нина, мой дружочек! Держитесь! Я в Америке рассказала своей подруге-славистке Ольге Йокояма о Вас, и она передала деньги – на них можно поставить телефон!» (И поставили! А потом милая Ольга помогла нам сделать душ). Поскольку Елена Андреевна много старше меня, я нахожусь под сильным ее влиянием. И вот она звонит:

- Мы посоветовались с Люсей и Марком... Нина, не нужно ложиться в больницу! Писать не сможете потом... Ольга прислала денег – пусть кто-нибудь заберет, когда будет в Москве. Купите овестин, раз Вам он помогает. Только не в психосоматику!

 Начала я пить овестин. И не легла в больницу. И с тех пор никогда не стремлюсь туда. Если накатит тоска, я печень чищу, сосуды укрепляю, гормоны пью. И держусь. Чего и всем желаю! Чтобы никаких мыслей о петле... Кого она украсит, петля-то?!

«Ниночка, дружочек, как мы рады, что вы из депрессии выкарабкались!» – написала Елена Андреевна. А как я-то рада! Спасибо, мой ангел!

Ооооо! Проба машинки. У. отремонтировал мне букву «О». Без нее писала, по-московски акая: « Увы, слАмалась буква круглая». Или выбирала слова без О. А теперь снова – свобода! Ура!

Гость поднимает глаза к люстре, на которой висит плакат: «Ищу спонсора. Люстра». Так все здесь ищет спонсора, мимоходом бросает Даша. Верно. Недавно приходили друзья. Восьмилетняя их дочка долго осматривала наши две комнаты, наконец глубоко вздохнула и изрекла:

- Да-а... красивых вещей здесь нет.

Устами младенца... Кровать нам дали Соколовские, когда купили себе мягкую мебель. Книжные стеллажи дали Грузберги, когда купили себе застекленные полки. А о люстре еще двадцать лет назад Виниченко сказал так:

-         Из пяти рожков горит один. И это, Нинка, символ всей твоей жизни.

 Я поняла, что мало света даю друзьям, пора меняться. И люстру сменить тоже. Но годы шли, денег не было. Наконец единственный рожок тоже стал сбоить: то горит, то нет. Рожок-экзистенциалист – свобода выбора появилась у него.

 У. говорит: еще ведь недавно висел другой плакат: «52+Х=104» (Это дети так пожелали мне прожить до 104 лет).

-         Ну что ты – давно, год миновал, мне уже 53 исполнилось.

- С люстрой постараюсь помочь! – Обещает гость. – А я тут издал книжку – можно у вас провести презентацию?

Я всегда стараюсь плыть по течению: надо вам вечер – вот вам вечер. Если повезет, будет чудесный междусобойчик, а если не повезет – напишем рассказ об этом. Всегда мы в выигрыше... так выходит.

- У нас все можно провести, но ВСКЛАДЧИНУ! (И проводили: презентацию книг Власенко и Лины, вечер Флоренского, юбилей Милоша... приезд московских литераторов – с большим удовольствием и часто). – А я вот что предлагаю: отметим выход и твоей книжки, и моей – в «Вагриусе». Идет?

 Замечаю, что с годами все труднее мне убирать дом к приходу гостей, ведь папок с рукописями все больше – их нужно так растолкать по углам, чтобы утром суметь найти. Нелегко уже вымыть лестничную площадку с доместосом, чтобы запах бомжа исчез. Да и стихи шуточные... ночью сочиню, а утром не могу вспомнить.

- Вот сейчас лягу в ту же позу... Стихотворение, приходи!

- И друга приводи, – добавляет муж, которому лень написать свое. (Ходит, стонет, вдруг вскинется: «О! Как вспомнил, что мы пригласили лишь тех друзей, которые не учат жить – сразу захотелось рифмовать»).

- Мама, убери картину «Черные мысли черного стола!»

Да, надо ее спрятать – она написана во время депрессии. Начинаю чистить картошку для гостей и бормочу, что ее мало, а денег нет.

- Зато континуум бесплатно отпускается все еще, – успокаивает муж.

Первый гость приносит букетик левкоев, второй – арбуз. Мы ставим его под струю холодной воды.

- Обычно арбуз опускают в колодец, – говорит гость.

- Сейчас, сбегаю – вырою колодец, а вы подождите! – предлагает Слава.

Я замерла на секунду – может, хозяин не должен был так отвечать? В это время входит моя подруга с прямой спиной. На ее лице написано: «Умру, но спину не согну!» Слава помогает ей снять плащ – тема колодца, слава Богу, забыта. Гость, промелькнувший уже здесь с букетиком левкоев, разделывает арбуз, как барашка: быстро стучит по корке каждого ломтика – семечки выскакивают. Звонит телефон: «Нина, ассамблея состоится?» – «Да, все уже идут, ждем тебя!»

- Нина, а где ваш кот, красивый, как Байрон?

Объясняю, что Кузю съели бомжи, только голова осталась лежать возле скамейки... Входит только что звонивший друг.

- Быстро ты! На чем летел?

- На крыльях ангела.

- Нина, у тебя что – все еще советская раковина, которая брызгает на живот! – спрашивает новая гостья. (Она же некогда говорила: «Что за стол без рыбного блюда!» А я прекрасно представляю застолье без рыбного блюда. Без юмора – нет. А без рыбы – да).

- Мама, у нас на курсе нет ни одной стервы!- шепчет мне в детской Агния (там я пью андипал, напевая «Мой андипал со мной» – на мотив «И мой сурок со мной». Сразу начинает влом болеть голова – от любого замечания гостя. Главный конфликт у меня – между максимализмом и смирением. Мир сей грешен, идеалов нет, надо все терпеть, Ниночка!)

- Предлагаю первый тост: за сбор фрагментов мира! – произносит Слава. – Народ все-таки собрался. Часть народа мы нарожали...

- А за миллениум мы сегодня будем пить?

- Прислушаемся к слову «миллениум» – мили времени! И какая-то нежность в этих МИ-ЛИ, милое что-то...

- Нина опять говорит тост, переходящий в повесть!

Замкну уста свои. Хлеба подрежу пойду.

- Нина Викторовна, опять вы на кухне! – милый Колбас пришел за мной.

Я возвращаюсь к гостям, тем более что Сережа Гнядек написал музыку на мои стихи Славе:

Я письмо тебе писала,

Только то была не я,

А какая-то другая

Женщина красивая...

Без гитары тоже не представляю застолья. Без рыбы – да.

- Что-то от привкуса меда появилось вдруг в вине – оно дышит, ведь бутылка открыта.

- Нет, оно воздействует на мозг, и тот меняет вкус вина.

- Слава, почитай Нинины записи!

Он обычно заполошным голосом выкрикивает все мои жалобы на судьбу – друзья любят это фирменное блюдо, как мы любим свое фирменное блюдо – в каждую повесть вставлять вечеринку. Но пока муж «полетел», манипулируя отворотами на штопоре, похожими на крылья.

Входит Наби Османович (Пророк Империевич). Как восточнианин он приносит много роскошных вещей. Вещей! Кроссовки девочкам, розы мне, жареных кур и «Мартини» - всем.

- Ко мне пришел мой друг Наби,

Чей облик строг и экзистентен,

Несет он смысл поливалентен:

 «Ваще, ту би о нот ту би?» – читает Слава.

Посуды катастрофически не хватает. Курицу я разрезала и подаю на салфетках.

- Опять мне крылья – у меня свои есть.

- О, уже привкус шоколада в вине!

Я не могу выпить ни капли – почки... Но мне тоже весело: ощущение выхода из кризиса (всегда очередная проблема в голове).

- Изюм во рту поселился! Крымские вина, агрессино-удовлетворяющие (Значит, это был третий тост – у одного друга после третьего бокала привычка кричать: «Выпьем за погибель!» Я быстро увожу его на кухню – якобы показать новую картину).

Лина всегда опаздывает – она дописывает стихи в последние минуты. Сегодня пришла с загадками: «Он на иврите совершенно

Мог изъясняться и писал,

Он летку-еньку танцевал

И хохотал непринужденно. Кто это?»

Слава хохочет – да, непринужденно очень. Н. называет всех поэтами:

- Линка, ты как поэт, должна выпить за любовь! У нас в Мотовилихе за любовь пьют стоя и до дна. Люблю тебя за то, что ты – поэт.

- А у всех поэтов любовь в прошлом... Я иногда разложу фотографии – затоскую о прошлом (не записано, чьи слова).

- Ты разложила фотографии, потому что ты поэт!

Я называю всех гениями: Лина – гений дружбы, Киршин написал гениальный рассказ «Рассольники»!

 - Знакомьтесь: мой новый друг Семен Ваксман. Он подсчитал, сколько раз в «Трех сестрах» говорят «все равно». Сеня – гений!

- Потому что он – поэт.

Звонит телефон, отвечаю: да, по старому принципу – если выпиваете, то приносите вино, если только чай – к чаю что-то. Слава добавляет: «А если дышите – воздух несите!»

- Зачем к нам приводить англичанина! – возмущаюсь я, но потом соглашаюсь: – Ладно, я ему свои стихи почитаю.

- Нина, признайся, скольких иностранцев ты уже уморила своими стихами? – спросил муж.

- У нее не стихи, а херня, – бросает Н.

- Есть такое понятие: хорошие плохие стихи – для застолий...

- Говно это, а не стихи!

Я взяла в руки записную книжку. Гости перекинулись взглядами: ага, хищник вышел на охоту! И тотчас ручка перестает писать. «Слава, дай вон ту ручку – моя не пишет». – «Просто ты строчишь быстрее, чем паста поступает».

- Нина, ты обо мне напишешь? Чтобы я там был главный герой, который победил всех!

- А за мной ничего не записывай!

- Ты что – приверженец Платона? Считаешь, что все идеи на небесах, и именно оттуда жене нужно их брать?

- Вам хорошо, а за мной Нина никогда не записывает, я только что перл изронил – вон, под батарею он закатился!

- Нина, вспомни, как нас с одной свадьбы чуть не выгнали, когда ты достала ручку и блокнот!

- Но я же у себя дома! Кроме того... в мире ведь ничего не убывает от того, что я вышла на охоту – никакую дичь я не убиваю.

- А помните Баранова?

- Такое не забывается.

- Вы, Рита, такая красивая сейчас!

- А вот это запиши, Нина! Срочно, – просит интимноголосая Рита.

- Конечно, конечно.

Мрачный гость спрашивает:

- Из каких грибов варенье, Нина?

Я срочно отправляю его повисеть на перекладине. Висит: «Подумаешь, это вам не КРИТИКА ЧИСТОГО РАЗУМА». – «А ты носки вперед вытяни». – «Да, это уже КРИТИКА ЧИСТОГО РАЗУМА».

Пришел Толя. Для него нужен бар в углу – он любит, чтобы бар.

- Но все коктейли уже сочинил Веня Ерофеев!

- Так уж и все! А чеснок с шампанским? (слова Антона?)

- А ты почему опоздала, дорогая!

- Ниночка, дело в том, что мама никого не узнает... пока нашла, с кем ее оставить.

- Давайте выпьем за то, что мы еще узнаем друг друга!

Я начинаю пересказывать слова Веры Мильчиной: Шатобриана после инсульта слуги на носилках приносили в салон к мадам Рекамье. Призываю чаще встречаться – пока ходим (слуг-то у нас нет).

- Да, будем собираться с табличками на груди: «Слава», «Нина».

Я уже очень устала, поникла на кухне. Слабая совсем стала, говорю мужу.

- Все слабые, но – слава Богу – НЕ ОДНОВРЕМЕННО. Я помогу тебе разносить чай.

В детской дочери репетируют с У. сценку – для презентации его книжки. Меня поражает, как легко они из ничего делают костюмы. Обшили с помощью степлера одноразовую тарелку материалом – веер получился. Какие-то банты соорудили на голове из того же материала... После спектакля Слава им говорит: «Помогите убрать со стола, видите: мама, как изношенный ангел, мечется!» Но Саша Плотников просит их повторить спектакль – он нашел другой ракурс. Саша все снимает на видео – кино-Гомер такой.

Наконец вечер окончен. В прихожей доругиваются два поэта или два гения:

- Мир искусства – это как накрытый стол...

- Да, чаши налиты – некому пить.

Слава оказывает родовспоможение (оптимистической мысли): мол, люди все равно мудреют, хотя и каждый по отдельности...

Я курю на балконе. Курить на балконе у меня называется: «Мой позор в тумане светит». Пора бросать. Давно знаки мне подаются: то сигарета выстрелит чуть не в глаз мне, как сейчас. То спичка расщепилась и норовит занозу в палец воткнуть, а у меня заноз и без этого полно – от досок, на которых пишу картины.

- У тебя после курения такое трагическое лицо, хоть сейчас на антиникотиновый плакат, – говорит муж.

- Хлеб весь съели, завтра как будем? Что-то я стала много ворчать... Хуже стала!

- Если б думала, что стала лучше, ты бы вообще здесь не курила, а кричала: «Дочка, подай стило и открой мне веки, кстати!»

- Нина, – говорит Наби (оказывается, он не ушел, а курил с Людой на площадке), – ты маленький разведчик больших тайн!

- Разведчики – не нищие.

- Богатые – те, кто довольны жизнью, – парирует Наби.

- Значит, таких нет на свете? – спрашивает Слава.

- Во тьме их тоже нет, – Наби протягивает мне деньги.

Теперь еще проблема: найти утюг – совершенно не помню, куда его засунула. Но зато хорошо отметили выход моей книжки!

Я еще не знала, что Лина – после прочтения оной – порвет со мной, посчитав, что я не так изобразила ее в одном рассказе, как нужно бы... Не могу процитировать Линино письмо, потому что она запретила его публиковать. Конечно, непросто мне было пережить такое! Я заболела – температура поднялась. Стала в архиве искать что-то, зачем-то... Тут-то и нашелся утюг – он лежал на одной из полок.

В одной папке сверху оказался листок с записями (день рождения Лины 98 года). Там пели: «Так нам нужна одна лишь Лина – одна на всех, мы за ценой не постоим!» (Она забыла, что нужна мне?)

- За ее испуганные брови десять пар непуганных дают! (И я тоже – десять бы... )

- Ты глубока, мать, как Волга прямо! (Как же я без тебя буду?)

- Я себя под Линкою чищу... (Ну я тоже ведь!)

- Киндеры, читайте стихи! (Далее цитирую себя ту, 98 года: «И до двух ночи читали стихи... чудесно, чудесно, сердце просто обвально любило всех-всех. Чудо какое-то от стихов произошло – облако любви нас окутало»).

И все это я потеряла!.. Уже написала Лине два письма с извинениями – увы, нет ответа.

Вскоре зашла без звонка моя старая знакомая (еще по общежитию). Она некогда с нами собирала книги и рвалась к свободе, а нынче вступила в компартию. За это я ее называю про себя «Бесхребетная Вечность». Говорит: шла мимо, решила заскочить. Но потом все же выговаривает: «Слышала: отмечали у вас что-то, а мне не позвонили». Я ее жалею и даже люблю: все-таки она хочет быть возле людей искусства, а могла бы – возле денег...

- Нин, у вас на соседнем доме все еще написано: «Ельцин – бяка»!

- Вот как тебя звать – будешь ругать демократию, а разве для этого люди собираются!

- Не режь сало – я сама! Руки только вымою.

Каждый раз так долго моет руки, что не могу понять... постирушку устраивает по пути? (Она все еще живет в общежитии, одинока). Или мне показывают, что я – плохой писатель. Не хватает ума представить, что она делает у крана целый час. Многорукой на это время становится, как бог Вишну – оборотень, может? Или ждет, когда выйдет сосед, чтоб ему понравиться и здесь НАВЕКИ ПОСЕЛИТЬСЯ? От такой мысли бегу на кухню – она домыливает кусок «факса». А он был совершенно новый.

- Слушай, это последний кусок мыла, зачем ты его весь-то?..

- Ты вот боролась с коммунизмом, Нина, а теперь в доме мыла нет.

- Но при коммуняках его нигде не было.

- Раскачали СССР! Не жалуйся, – произнесла с такой ненавистью, что я отпрянула, как от домны, в которой металл пылает.

На ее лицо не могу долго смотреть. Она разработала такой способ краситься, что мощные залегания косметики производят впечатление почти абсолютной красоты! Оберегая достигнутое, Бесхребетная Вечность совершенно не двигает ни одним мускулом. Думаю, она даже забыла уже, как это делается. Только ведь начни улыбаться или поводить бровями – тут образуется морщинка, там появится складка. Так ведь и старость может пожаловать. От одного ее взгляда у меня ощущение, будто ежом по голому телу прокатили. Но поднимаю палец кверху и самым восторженным голосом произношу: «Выглядишь!» Слово летело и вдруг исчезло – словно лопнуло, как шарик. У нее иглы в ушах для моих слов? Прокол, и все...

Помню, у нее был тонюсенький голосок, как звук колокольчика, а сейчас – громкий колокол, призывающий к покаянию. Режет сало своими руками (очень брезглива) и почти кричит:

- Нина, ты предала свой народ!

- Ну, бей меня, народ мой, бей, но справку при себе, что ты – народ, имей, – цитирую я Сарапулова, своего друга.

[1] [2] [3] [4]