Нина Горланова
ЕГО ГОРЬКИЙ КРЕПКИЙ МЕД

[1] [2] [3] [4] [5] [6]

 III. Служба

А работала Александра в социологической лаборатории. Переводчицей с английского. Раньше она преподавала латинский язык в мединституте, но с тех пор, как стала писать, ей понадобилось утро. Утро и только утро. После рабочего утра за машинкой она была готова делать все: чистить унитазы, стирать белье, стоять в очередях и писать жалобы, потому что отлично понимала необходимость платить. За удовольствие сочинять. А уж переводить какую-нибудь «Хрестоматию бюрократии» тем более была согласна.

Три дня, правда, были все же присутственными: она вычитывала за машинисткой свои переводы и пила чай с коллегами, ездила на комплектование зарубежной социологической литературы и приобрела в коллективе полным комплект друзей и недругов. Однажды Эленочка зашла к ней на час и сосчитала, что шесть раз забегали сюда - на второй этаж - запыхавшиеся социологички и напрямую заказывали: расскажи что-нибудь!

Наконец сама мать-начальница Ия Васильевна, прозванная «И-я-сильна!», поднялась, колыхая животом и обручем "хула-хуп". На этот раз Александра ошалело начала пинать под столом Элену, чтобы та помалкивала.

- Здравствуйте, Александра Юрьевна! Ну, много интересненького написали?

- Да нет. А вы худеть решили?

- Решила. Обруч этот купила, а что делать? Хоть бы пожить интересно, познакомиться с художниками, хоть бы помакаться в эту их жизнь, в эти разговоры, - завздыхала она, выделяя «помакаться» как более смачное по сравнению с «обмакнуться». - Вчера по телевизору ничо фильм, да?

Употребление начальством таких пермизмов, как «ничо»,  означало хорошую настроенность в данный момент к Александре, поэтому ей нельзя было сказать: «У нас ведь нет этого поглотителя времени, динозавра, теле-завра». Александра просто кивнула, и все.

Когда И-я-сильна ушла, Эленочка что-то начала про доброе начальство, но Александра более не стала сдерживаться.

- Доброе? И главное: такое остроумное. Излюбленная шутка - не выписывать мне аванс, если я на бюллетене с детьми.

- Все правильно! А вдруг ты еще завела трех любовников, и их будешь на этот аванс содержать. Брось, скажи лучше: сотрудницы-то чего бегают сюда?

- Я у них за шута.

- А я подумала: за интеллектуального лидера.

- Это одно и то же. Они же на полном серьезе смотрят телевизор.

- У нас, в институте культуры и отдыха… - И Элена застыла в столбняке – в каждом глазе ее отразилось по черной фигуре Москвинюка.

Александра почувствовала легкий озноб и поняла, что тот опять выпустил какие-то свои лучи - а как же! Такую рафинированную, женщину, как Элена, увидеть. Как всякий донжуан, он смотрит, как «века могучая веха».

Между тем Москвинюк швырнул на стол фотокопию книги на английском языке.

- Здрст, - сквозь зубы выдавил он, протыкая Александру согласными и лучами, которые где-то за ее спиной ощупывали и согревали Элену.

- Вот ваша карточка, записано два тома.

- Не знаю, какова у вас система записи, но я брал один. Вот и подпись одна, - он проткнул длинным, как у Александра Сергеича, ногтем свою подпись в карточке, потом повернулся резким, как у Михаила Афанасьевича, манером, стукнув высокими, как у Николая Васильевича, каблуками. И стал вдруг виден торчащий у него из подмышки том ЖЗЛ.

Элена театрально вздохнула, разыгрывая восхищение ушедшим мужчиной. Александра ворчала: мол, отлично он знает, какова система записи, этим и пользуется. Они же дорогие - эти фотокопии.

- А ты две росписи требуй! - предложила Элена.

- И потребую, пусть хоть десять раз расписывается, если столько наберет: Москвинюк, Москвинюк, Москвинюк...

- Так это тот самый? Занимается массовой культурой.

- Массовой любовью, - начала Александра. - Массу женщин перелюбил, то есть все виды: от склонности до страсти, в том числе предпочтение, хотение, избрание, а уж потом сильное желание...

- Не заводись! Сердце у меня сразу - фиють! - и куда-то туда, вниз упало, как только он вошел. На моего мужа первого похож.

- И читает ЖЗЛ о героях гражданской войны, зачем ему ТАКОЕ!

- Жалко, что страстные мужчины вымирают, - продолжала Элена этот разговор глухих.

Александра включилась:

- Вымирают? Что-нибудь поновее скажи, - она пошла к полке с фотокопиями и вытянула одну: - Вот. Называется "Вымирание мужского пола среди людей, животных и растений". В начале века еще об этом писали.

Элена театрально восхитилась собранием фотокопий - она раскинула руки и, как марионетка, сделала несколько рубленых движений, выражающих экстаз, интеллектуальный, конечно.

- Ты враждуешь с ним, что ли, Сашк?

- Ничего подобного. Для него это норма доведения.

- А что за копию он сдал тебе?

- "Футуро-шок".

- Это по которому вся Пермь пухнет? Дай почитать!

- Когда переведу, и то - если он второй том вернет, что вряд ли.

- Саш, знаешь, мой первый муж столько про Москвинюка рассказывал! Все его жену в пример ставил. Москвинюк после трех дней пропадания ей звонит "Я в баре на углу Карла Маркса и Коммунистической, но ты не жди, я тут буду еще выступать, мне компания одна не нравится". Идеальная, мол, жена, принимает мужа таким, каков он есть.

- Вот я и говорю тебе: не вернет он второй том.

Какое там вернуть!

Александра ждала два месяца и дождалась того, что он еще сам и начал требовать с нее этот том! В общем, надоел до того, что она перестала с ним здороваться. Поэтому когда ехала в троллейбусе на субботник и оказалась рядом с ним (жили-то по соседству), просто отвернулась, и все - лишь скользнула взглядом по Асе Дементьевне, новой в их отделе социологичке. «Грош цена моей наблюдательности, если они не любовники», - сонно подумала Александра, проклиная ночь дружеских бдений. С Асей пришлось поздороваться. Это была девушка с абсолютной фигурой, всегда обтянутой тесным свитером или вязаным пальто (как сейчас). На работе ее прозвали «Ася-табуля-рася".

Александра поняла, что жена Москвинюка опять в командировке, раз Ася ночевала у него... Но раз жена принимает Москвинюка таким, каков он есть, то что об этом думать!

На субботнике Александра выдраила свой пятачок свободного пространства и вытерла коробки из-под обуви, в которых хранила фотокопии. Уже собралась уходить, как к ней поднялась И-я-сильна.

- Сашенька Юрьевна! - начала она задушевным вариантом голоса. - Вам ведь не нужен ковер?

- Не нужен!  - радостно отвечала Александра, на самом деле радуясь тому, что столько есть вещей, ей ненужных.

- Ну и хорошо. Знаете, у нас некоторым нужно два, а одну фамилию можно подавать лишь раз. Так мы воспользуемся вашей?

- Пожалуйста, - кивнула Александра, мысленно жалея обладательницу двух ковров (у нее уже была знакомая старушка, которая недавно умерла от этого: ковры продать было жаль, а выносить проветривать было не под силу, так что моль ела их и ела, отчего сердце хозяйки болело и т.д.).  - А вы, И-я-сильна, отпустите меня в Свердловск. Мне в редакцию журнала срочно.

Начальница отпустила, и Александра подняла руки  над головой, захлопав в ладоши. В таком виде и застала ее Вера Любимовна. Александра виновато возмутилась: мол, почему так быстро выписали, ведь дети скарлатинили, поэтому не успела навестить в больнице.

- Да садитесь же, садитесь!

- Не могу: она у меня, как решето, как дуршлаг. От уколов. - И Вера Любимовна облокотилась о полку и так стояла - с бедром подмышкой, похожая на индийскую богиню. - А ты чего умирающего лебедя танцевала?

- Наоборот... А это правда, что вам ставят цирроз? Ну, а еще в прошлом году я вам говорила: проверьте печень.

- И я пошла к знакомой, а она: купить зонд.

- Что: у них зондов нет?

- Есть, но они с лямблиями. Их же недостаточно кипятят. В общем, затянула, а теперь цирроз, и все...

Александра решила не дать Вере Любимовне разреветься: начала про соседа, который с циррозом живет уже лет десять да еще и пьет каждый день.

- Так оно, но как подумаешь, что процессы в печени необратимы.

- Вся наша жизнь - необратимый процесс, - серьезно начала возражать Александра, но вдруг вспомнила, что цитирует интеллигентного слесаря, и примолкла.

- На группу предлагают перейти… Мне только этого не хватало под старость лет.

- А вы хотите здоровую старость в миллионном городе? Не много ли? Давайте хоть здоровый дух поддерживать.

- Как его поддерживать, живя в моей комнате? Знаешь, в больнице мне подсказали, - вдруг зашептала она, - я письмо к съезду написала.

 - И правильно! И-я-сильна и в ус не дует. Над нею не каплет.

- Каплет. Жир из колбас. Я была ведь у нее на кухне. Висят три сорта копченой колбасы.

- Это надо запомнить. Использую в рассказе. Спасибо. А у меня тоже: батарея течет, из домоуправления пришла бумага платить за квартиру...

- Знаю я про эту "гумагу", - Вера Любимовна иногда передразнивала слова, - внизу бабы тебя так и этак склоняют. Зачем ты кому-то уже рассказала? Все можно терпеть, вон с мужем как повезло - он не так, как другие: ручки-ножки. То есть на словах-то он тоже «ручки-ножки», а сам витает чуть ли не в произведениях.

- И то слава Богу. Хожу-то я в чем попало - хоть он этого не замечает, не пугается моего вида.

- Да, слушай, ты у нас, как памятник - весь год в одном платье. Монумент! А тебе бы одеться если, сюда «бантуёк», «бусья»… - И Вера Любимовна потрогала свою прелестную брошь в форме ландышей.

Русские эти ландыши, индийская красота и молодежная манера передразнивать слова - все это, будучи где-то описано, не создает единого образа. Александра решила: уж если Веру Любимовну куда-то вставлять в качестве героини, то оставить нужно что-то одно. Но что, например? Пока она так думала-гадала, у Веры Любимовны все было вместе: и ландыши, и бедра индийской богини, и смешные словечки, она жила полной и более широкой жизнью, чем любая героиня литературы. Пока Александра испытывала это благоговение пред жизнью, Вера Любимовна разглядывала изможденное лицо своей молодой коллеги.

- Свекровка по-прежнему не помогает? Понятно, «крустьянское»-то представление какое: интеллигенты должны жить хорошо.

- У них на вторую машину не хватает – для дочери, где там о нас думать! - На самом деле Александра была рада, что свекровь кончила травить ее и требовать с сына, чтобы он развелся - о помощи она и не мечтала. - А у ваших что? Не ждут наследника?

- Ну, я думаю, авиапочтой это не передается. Маринка на практике в Красноярске, а Семен дома.

Вера Любимовна мечтала, чтобы дочь без осложнений закончила в этом году институт, поэтому не хотела пока внуков. Они с Александрой уже перемечтали за полчаса обо всем важном, и даже Александра заикнулась, что скоро И-я-сильна уйдет на пенсию, тогда могут утвердить Веру Любимовну.

- Не соглашусь. Лучше уж мучиться, чем мучить... Знаешь, зачем меня вызвали? Опять нелюдь-то наш отличился.

- Москвинюк? 

- А у кого еще такая "ндравственность"! Поскандалил с дружинниками, одного головой в урну посадил - пришлось потом ее распиливать, иначе не могли снять. Дружинники избили – конечно – Москвинюка после этого, и нам докладную.

Но Александра утром не заметила никаких следов-синяков на лице Москвинюка - жена, наверно, опять лучших врачей мобилизовала. Такая жена спасет из любого скандала, отмоет, отлечит, отсморкает… Она у него танк.

- У-у-у! - взвыла Александра, как волк Фенрир. - Имея такую жену, он… бросился на Асю.

- На Асю-расю?

- Да. И она уже бабам сказала, что поженятся. Етита-мата!

Александра промолчала, так как сомневалась, чтобы Москвинюк надолго оставил свою бронетанковую... Но Ася-то! Недавно говорила, что жалеет замужних - ведь так скучно всю жизнь прожить с одним! И вдруг сама замуж идет.

- Ландыши эти вам идут.

- Говорят, в Московской области их уже нет. Скоро в Красную книгу...

- Вас самое в Красную книгу, Вера Любимовна!

- Саша, в буфет зайди - там сегодня кое-что. По случаю субботника. Ну, я пошла, а ты обязательно в буфет.

В буфет так в буфет. Зашла. И увидела, что он временно является филиалом Азии: продавали на развес перец молотый, арахис в сахаре и даже изюм без косточек.

- Что, любовь моя, - традиционно спросила буфетчица, обращавшаяся ко всем вполне по-молодежному, хотя была уже давно на пенсии. - Как дела? Оставить изюму - до зарплаты?

- За квартиру задолжали, так что зарплата для меня - миф.

- Такой уж у тебя зодиак. Но детей кормить нужно. Изюм для печени. Я оставлю, а вы мне почитать опять. Сыну. Он любит... сами знаете, что любят нынче, чтобы такое было. 

- Я ж вам "Крейцерову " приносила.

- Он там сорок страниц прочитал - одно слово только нашел.

- Он что: слова ищет? Ну, тогда я бессильна.

- А говорят, у вас дома все стены в книгах.

Александра обещала поискать, хотя не знала, что можно сделать для человека, который слова ищет!

- Ну, до свидания, еще позвонить зайду.

- Поищи, любовь моя, поищи.

 На первом этаже социологички домывали окна и сладострастно говорили о дачах: какой там воздух, птички поют, навозом пахнет. О навозе вообще много и с восторгом. Навоз теперь - тема светских бесед. Больше, чем о навозе, говорили только о правилах взрыхления.

- Соседи взрыхлили под облепихой и на тот свет ее отправили.

Нельзя было! - говорила Вера Любимовна, у которой с облепихой были связаны свои лечебные планы.

- Все равно хорошо на участке: ни тебе плана, ни совещаний, никто над тобой не стоит, хошь - работай, не хошь - не работай, а дыши, дыши, - демократическим, пермским вариантом речи пользовалась сегодня И-я-сильна, - в общем, чо хошь, то и делай.

Тут вошел Москвинюк, и Ася тотчас начала тереться об батарею своим вязаным платьем:

- Ой, электричества-то сколько накопилось, электричества-то! Не люблю я его, - и она ерзала круглым задом по железу, переступая при этом ногами.

Александра отметила про себя: вязаные вещи достаточно призывно охватывают талию Аси-раси, так что сцена у батареи даже кажется излишней. Москвинюк свел ее с ума во всех смыслах - чувство меры и пропало - глазами возразила ей Вера Любимовна.

 Тут И-я-сильна пригласила Москвинюка в свой кабинет, и Вера Любимовна как профсоюзный лидер последовала туда же. И тотчас в лабораторию набежал разный народ для общения, даже буфетчица вплыла в своем белоснежном халате, благоухающем Азией.

- Погода чего-то задумалась: дождь, что ли, будет, - сказала она.

 Александра взялась за ручку, валявшуюся на столе.

- Брось записывать. Ты нам напоминаешь знаешь кого?

- Они про погоду не записывают.

- Но сколько можно записывать!

- Значит, надо ей. На огонь дров не напасешься, - сказала буфетчица и подмигнула Александре:  - хочешь один теэст? (Она так и говорила «теэст») Нарисуй дом, дорогу, дерево...

- И вас они заразили тестами! Я сначала позвоню, ладно?

Она позвонила Историку насчет денег, одним ухом слушая его, а другим - разговор в лаборатории. Она могла часами слушать такие беседы, потому что любила яркую речь, как другие любят яркие цветы, третьи - яркие ткани, четвертые - яркие камни и так далее. Особенно ее волновала пестрота в речи буфетчицы, проработавшей в институте не один десяток лет и навидавшейся всяких «логов» - от психологов да социологов.

- Лилечка перед защитой приходит: мол, дайте мне одну булочку, одну котлету и один день.

- Так я, конечно, не в себе была - времени не хватало, - ответила Лилечка, совсем не похожая на лилию, а похожая на мощный ствол дуба, питающий крону (два ее сына рано женились, и на внуков спускались две кандидатских зарплаты: Лили и ее мужа).

- Хочешь трешку до зарплаты? - спросила Лиля у Александры: видно, по плоской сумке догадалась, что там нет ни перцу, ни арахису, ни изюму.

- Хочу, но не до зарплаты. – Она взяла три рубля. 

- Напиши-ка заявление на материальную помощь, мы тебе в честь праздника дадим.

- Бумагу мне, бумагу! - закричала Александра, положила трубку, а когда начеркала несколько нужных строк, услышала звонок. - Да, это лаборатория.

- Очень хотелось бы услышать Москвинюка! - Голос был настолько генеральский, что Александра чуть было не забыла про свои отношения с «нелюдем» и не кинулась звать его, но вовремя спохватилась и кивнула Асе: позови, мол.

- Скажи, что он субботничает во дворе.

- Алло, позвоните попозже - он на субботнике во дворе.

- Иссуботничались все - каждую неделю субботник! - услышала Александра из трубки. - Это жена! Я не могу ждать, он мне нужен по важному делу - пригласите сейчас! - Трубка наступала, и Александра не в силах была отразить напор танковых войск: все пересказала окружающим.

Ася-рася умоляющим взглядом сопроводила свои слова:

- Александра Юрьевна, вы сами позовите, вам начальство не станет хамить.

- Да я для Москвинюка шагу не сделаю. - Она положила трубку на стол и попрощалась со всеми, краем глаза увидев, что Лиля, добрая душа, отправилась в кабинет вслед за Москвинюком.

Александре предстояло занять у Историка деньги, заплатить за квартиру, купить продукты на воскресенье и хоть где-нибудь перекусить. Забрела с тремя Лидиными рублями в кафе, купила салат, вывалила его в кулек и вышла, сопровождаемая удивленными взглядами посетителей. Кафе было без стульев, аляфуршетное, "стоячий бал" - по вчерашней формулировке Элениной бабушки. "Кому стоячий, а кому и ходячий", - подумала Александра, на ходу доставая из кулька то кусочек колбасы, то ломтик лука и провожая к себе в рот. Когда дел столько, до всего додумаешься.

От кинотеатра вниз по проспекту катился ком драки из старшеклассников. Оттого, что все были молоды и сохраняли естественную грацию движений, драка была тоже красивой, как игра молодых щенков. Но вот один парень упал, а трое стали пинать его ногами. "В наше время лежачих не били. Позором считалось". Александра даже подавилась куском колбасы, и драка показалась ей убийством. Побежала звонить в милицию. Когда машина приехала, ребята стремительно кинулись в сторону Горьковского сада, а там рассыпались, и Александре влетело от милиционера за необдуманный вызов. Голова заболела. Она поискала в сумке таблетки, не нашла и поспешила к И.

Жил историк в доме рядом со сберкассой, поэтому Александра сначала заняла очередь, а уж потом зашла к И - в его палаты. Там было все честь по чести: кабинет, в нем софа и настоящее бюро из красного дерева, на нем - стопка бумаги, тончайшей, белейшей, причем ровно такой высоты, которая служит украшением для комнаты. Не выше и не ниже - продуманная до миллиметра. Пропорции выбраны столь удачно, что эта белая статуя украшает кабинет лучше, чем все возможные хрустальные кубки. Александра любила этот безукоризненный стиль дома, но было бы прегрешением сказать, что она не любила дом И во времена его первого и второго браков. Юная жена И, словно угадав в ней все эти сумбурные мысли, вышла и спросила:

- Интересно, мы с вами подружимся когда-нибудь или нет, Александра Юрьевна?

- Действительно, - тупо ответила Александра.

В кабинете И дал ей сто рублей и сказал:

- Не спеши отдавать. До первой славы.

- До первых больших денег? Доживу ли я... Дай анальгина таблетку, а? Голова... Обычно ношу с собой, а тут...

- Садись, поговорим. Вот честно скажи: ты тоже думаешь, что я экономлю на творчестве?

- У меня очередь в кассе. Думаю: никто не экономит. Не для того мы садимся каждый день за машинку на восемь часов, чтобы экономить. Что ты сейчас пишешь?

- Приключенческую. Про гражданскую войну.

- У меня очередь все-таки. Спасибо. До связи.

Снова вышла его молодая муза и спросила:

- Вы домой? Я вашим детям тут приготовила. - И она стала совать Александре в сумку нечто. - Может, пообедаете с нами?

- Некогда. Спасибо! Побегу.

 Она уже в кассе заглянула в сверток для детей - лимоны и конфеты. Заплатив за квартиру, зашла в приливе чувств в "Цветы" за тюльпанами, потом встала в очередь за - ни много ни мало! - гречневой сечкой в гастрономе. Крупа эта была хороша тем, что ее можно варить без молока. Плоха она была тем, что давали всего по килограмму.

- Вот в прошлом году здесь тоже однажды гречку, но... по два килограмма давали, - говорили старушки.

Александра выбежала из магазина, скрутила двух прогуливающихся молодоженов и поставила их перед собой, вследствие чего вышла из очереди с тремя килограммами. Полоса везения что-то слишком широка - испуганно подумала она, но все-таки зашла в магазин возле своего дома. Оставалось у нее два рубля. От хорошего настроения и широкой полосы везения она автоматически поздоровалась с продавщицей из мясного отдела. Та удивленно кивнула в ответ. Александра прошла в отдел штучных товаров. Там разгружали банки с грушевым компотом. Очередь мгновенно возникла из небытия, словно сам воздух мог содержать в себе очередь в непроявленном виде - как только появлялся товар, так она сгущалась. Александра оказалась третья и вскоре купила две поллитровых банки. Когда выходила из магазина, продавщица мясного отдела все еще удивленно смотрела на нее - обычно завзятую жалобщицу - потом вдруг тихо позвала: "Можно вас на минутку?» - "Меня?" - "Да. Вам колбаски молочной не нужно?" - шепотом спросила продавщица. "Да видите: я на последние деньги компот взяла. Спасибо".

"Хороша бы я была писательница - с блатом в мясном отделе!" - подумала Александра, но тут же спохватилась: "А дети? Им ведь нужен гемоглобин, а железо только в мясе!»

 Полоса везения явно была на исходе - ведь предстояло отпрашиваться у мужа в Свердловск. Повесть, которая шла в журнал, ему не нравилась, потому что она была про первую любовь Александры. Мужа поддерживала Руся. Ей не нравилось, что повесть была про общую их любовь и юность, которую они прожили так плотно, густо, что лишь часы сна, как дырки в сыре, оставались свободны от затей.

 Александра же изобразила не всю сырную голову, нет, не смогла она охватить этот шар, и даже круг не смогла, а уцепилась лишь за кусочек круга - маленький сектор. И, конечно, потеряла объемность героев, дав их в одной плоскости, а иных как дала в профиль, так они до конца повести и оставались эскизными.

 Сам же вкус, запах и цвет сыра она передала вполне и за это ручалась. Но поскольку в этом маленьком секторе Александра еще умудрилась поселить чужих лиц, взятых из другого времени, заменяя ими настоящих (отчасти забытых), Руся как будто имела право возмущаться чем-нибудь. Но что делать, если Александра в самом деле многое забыла, ибо где на земле тот холодильник, в котором вечно может сохраняться сырная голова нашей юности - в самом свежем виде?

Подходя к своему дому, она еще из-за угла услышана какое-то, странное мычание и громкие выдохи. И через секунду увидела: стоят Фэ и Дэ с шапками в протянутых руках, причем Дэ, как статуя, стоял в полупоклоне с закрытыми глазами, а Фэ бегал взад-вперед и совал прохожим вместе с шапкой какую-то бумажку. Александра взяла эту мятую записочку и прочла: "падайтебеднаму глуханимомусирате згорели впажаре жанаидети нена что купитьлекарсва откашля". Она оглядела тоскливые лицевые маски своих друзей, их солидные портфели у ног и медяки в шапках. Забормотала что-то насчет сырной головы юности: мол, у нее весь сыр уже съеден и остались одни дырки. И она зарыдала, но никто этого не увидел, потому что она рыдала внутрь.

 Фэ мычанием и жестами стал объяснять ей, как они хотели забрать Александру смотреть телевизор - будут показывать фэнов и Фэ, а пока ждали, решили - не теряя времени даром – развлечься немного.

- Чем бы дитя ни тешилось, - сказала Александра и погладила Дэ по его добротной шапке. - Не могу я.

- Тогда дай нам трешку - до гонорара за телепередачу, а? - протянул ей шапку Фэ.

- С ума сошли? Я сама заняла у И. Идите к нему.

- Как будто не знаешь, Сашенька, что все мы ему должны! - закричал Фэ. - Я хотел отдать, так Руська портрет заказала этому Баранову, еще в отпуск съездили, и все.

"БОГИ ВРАЖДОВАЛИ С НАРОДОМ... НО ПОТОМ В ЗНАК МИРА ТЕ И ДРУГИЕ ПОДОШЛИ К ЧАШЕ И ПЛЮНУЛИ В НЕЕ... БОГИ СОТВОРИЛИ ИЗ ТОЙ СЛЮНЫ ЧЕЛОВЕКА. ОН ЗОВЕТСЯ КВАСИР. ОН ТАК МУДР, ЧТО НЕТ ВОПРОСА..."

И была суббота. Я, согбенный, дремал в банке после ночи бессонной, сжатый, как газ. Разные бывают духи, нечистые, и, наоборот, от добра или от мира - конца войны, как я. По-разному они и воплощаются в бесконечном просторе, а то еще нежить есть: домовые, полевые, лешие и тому бесподобные, все они посередине между человеком и духом, но ни то, ни другое. Одно слово: нежить. А то еще появились субъекты... на нашей лестнице живет лестничный, человекообразное подобие имеет. Отсидев за праздношатательство, опять не работает, соседи часто его из квартиры выставляют, и он на лестнице шалит. Сущий волкорастерзатель. Того не думает, что своеволие доведет до неволи. А пример другим какой! Вон недолеток-то Валерка - сын Любови - сколько раз схватывался с нам на лестнице, потом в радужных синяках ходил...

Продремав до обеда, я в окно выглянул и увидел: действительно, проморгался денек - не идет снег. Ветер есть, но хоть без снега. И не нужен он, когда деревья в пол-листвы оделись. Сейчас опять лист из почки туго пойдет - после холодов вчерашних.

Соседка Любовь, с двумя сумками, вошла в квартиру, следом хозяйка моя - с одной сумкой, и в другой руке несет цветы о пяти лепестках. Считает она, что цветы помогают ей писать про приливы чувств. А того не думает, что лучше еще в трех очередях постоять. Три очереди важнее трех тюльпанов. Чем лучше будет знать natura naturans*, тем сильнее natura naturata**. Как говорил один мой знакомый шлифовальщик стекол. Давненько это было...

_________________________

* действующая природа (лат.)

** созданная природа (лат.)

Сошлись обе жены на кухне, щелкают холодильниками, жарят-варят и шпарят: Любовь про сына, хозяйка - про коллегу своего.

- А они его подкараулили на двух мотоциклах и взяли в тиски. Что делать? Сорвал он трубу водопроводную, отбился, лежит теперь чуть живехонек.

- А у нас Москвинюк… - И далее о том, как он человека в мусорницу железную головой окунул и лишь тем, что в ответ лютые раны принял, суда избежал. И это муж, который обрел ум свершенен! Погряз, погряз! Искружился, изветренничался. Над всеми глумится, яко пуп земли, и никто не может низложить гордого, спесивого его. Давно слышу про этот простор в его поступках.

Опять на лестнице шум, небось, лестничный наш - шаль нашла на него. Ан нет, не он, он бы к нам звонить не осмелился. А вторгся маленький мужичонка в дубленой шубе, похожий по племени на украинца, физиономия самая прилизанная у сего маленького щеголька. Вижу, что хмель нутро ему разжигает, а мыслей не нахожу в нем никаких. Иль я ослаб, иль он слишком зол.

Вот гость окрест глазами побежал. Хозяйка наконец спрашивает:

- Москвинюк, вы? - и замолкла.

Я же в недомышленьи. Думал: показистее этот герой. Смотрю пристальнее: белки не свежие, и, как трещинок, прожилок красных полны.  Видно сразу: все изведал человек. И это есть тот самый пуп земли? Столп огненный?

- Проходите, - хозяйка приглашает.

Зашли они в комнату. Беззвучие. 

- Ну, что скажете?

- Вы... Вы! Разговаривали по телефону с моей женой и сказали ей, что шагу для меня не сделаете?

- Сказала не ей, но могу и ей, а что? Вы для меня собираетесь какие-то шаги предпринять, можно подумать.

И тут он как начал: мол, заткнись, сквернавка, и другие срамные слова чередой сыплет, "мать", на "мать" садит, пока не изнемог язык у него. Смотрит разъяренно. Чем она так его прогневала, что он накинуться готов и убить! Увидев это, я напротив его стал вздыматься. Жалко, что не в кваснице живу, а то бы свернул я корчагу-то ему на голову - опрокинул бы да еще и разбил на куски об затылок его прилизанный. Змей ему в ноги! Видали мы таких удальцов.

А хозяйка моя молчит. Нет бы схватила этот толстый ишпанский словарь да в него запустила! А он, языковредный, видя ее крепкодушье и безгневье, задыхается. Вот-вот может руку на нее накинуть, человекоядец! Я тут ка-ак выстрелил! Он сразу и смолк. Весь в пене закваски, как оплеванный. Так-то тебе, любишь бороду драть - люби и свою подставлять.

 Хозяйка смирно села на диван, почти не дышит. В лицо ее вдунул я жизненный дух. Заговорила:

- Вы что: хотите, чтобы муж мой побил вас?

- Да я! Я да вашего мужа! - Начал он, обтираясь платком. - Да возьму за шиворот и мордой, мордой да в дерьмо! Да буду возить в этом дерьме до тех пор, пока... - догорланил он свое поношение и кулаком возле ее носа машет.

- А я вот про вашу жену ничего не сказала!

- Еще вы... Да вы пальца - одного пальца моей жены не стоите, мизинца! Вы! Вы... 

Сам он задохнулся. Я ждал, что будет дальше буйство чинить - казать молодечество, но он уже выскочил в коридор. А если б не выскочил, пришлось бы мне сразиться с этим драконом - спасать хозяйку.

В коридоре сосед наш Москвинюка увидел и ну обнимать, но тут же полетел в угол - на обувную полку. Москвинюк же испарился, как угар – был, и нету, только у всех голова болит.

- Как же так? Да я ж его знаю - мы вместе в вытрезвителе были, - недоуменно ворчал сосед, поднимаясь.

А надо проверить: врет старый плетун или правда?

Хозяйка отворила форточку для подновления воздуха, потом нервенно рассмеялась. Вошла Любовь-соседка, увидела мертвенность на ее лице и водой стала отпаивать, сосед этот старый - зашел тоже. Почитать вдруг захотел.

- Мемуар какой-нибудь или что. - А сам смотрит, нет ли в комнате бутылок молочных.

- А что почитать?

- Эту - про заключенных дай ему, "Арестован", - Любовь советует.

- "Арестован"? Аристофан! Это античный автор, - а сама к телефону, не может мимо сердца такое пропустить, Русе все пересказывает: - ... да-да! Забрызгал всю меня слюной и ушел. Что? Без свидетелей, конечно, он же не дурак. Любу позвать? Не догадалась. Так-так... Как раз есть очередная докладная на него, сегодня на месткоме разбирали - дружинника он засунул в урну головой. Да, поняла все. До связи! 

И тут же звонит она начальству:

- ...а поскольку такие докладные есть, то Фэ говорит... ну, муж подруги, он юрист... в общем год заключения дадут. Неважно, что без свидетелей - были бы прецеденты, документы...

Вот оно: «Dicta latat, scripta manet» (сказанное пропадает, написанное остается).

И начальство советует написать очередную докладную, а буде Москвинюк после нее публично не извинится, то уж тогда в суд. На том и порешили.

Она быстро составила сию бумагу, запечатала конверт и сбегала к почтовому ящику, что в соседнем доме. И тут хозяин мой с малютами приходит. Расскажет она ему про все или нет? Выпила бы квасцу, я б ей быстро тогда разъяснил про то, что человек сам принес ссоры в этот мир… Одни тратят силы на приобретение ковров, другие - на приобретение знаний, а это одно и то же, если для себя… Так и плодятся на земле Москвинюки. После встречи с ним воочию, однако, о слиянии телесном с любимой Гертрудой и думать не хочу - брр! Глядя на него, решил: так недолго и в донжуана квасного превратиться - с любовью этой уподобиться моське не хочу. Других у меня удовольствий столько, что с ними в сравнение какое пойдет близость та мимолетная?

Обидно только что: рок есть рок. И ничего более. Кто не знает из всех нас, что в конце концов люди будут пить одну только чистую воду, не нуждаясь ни в каких других напитках. Ни в веселительных. И ни в усладительных! Конечно, когда еще это будет - печальное время нашего поражения!..

Между тем пора вернуться на прежнее!

Семья села за стол, поели всю кашу гречневую и компот грушевый. Света моя, видя его компотную малость, говорит на всякий случай:

- А если кто не доест - я могу доесть.

- Я добавки попрошу, - важно говорит Мишуха, как всегда, витающий в облаках и не осознающий, сколько и чего в семье есть из продуктов, о какой добавке может идти речь, если всего две баночки.

- Много нельзя - избалуетесь, в пьяниц превратитесь. Им бы тоже все только наслаждаться да наслаждаться. Милый, не отпустишь меня завтра в Свердловск, а?

- В редакцию? Править эту дурацкую повесть?

- Порошок-то стиральный все равно нужно покупать, правда?

И пошла перетяга между ними: ехать или нет.

- Я на работе отпросилась.

- Тогда нечего спрашивать, если одна все решила. Еще на безденежье цветы покупаешь!

- Пойми, когда в комнате стоят тюльпаны, так и кажется, что муж любит.

- А я было подумал, что ты уже угасаешь и ударилась в первобытную магию: мол, если тюльпаны стоят, то и у мужа… мм, потом доскажу... без детей.

- Значит, еду?

- Зарплата в понедельник, а ты едешь! На что?

Хозяйка позвонила друзьям: мол, нельзя ли у Элениной бабушки занять двадцать рублей.

- Под повесть? - уточнила Элена.

- Под материальную помощь. На работе дают к празднику. А повесть-то - сама знаешь - я пущу на недостачу.

Дело в том, что хозяйка приняла все обувные коробки с копиями английских и прочих книг, не считая, а потом оказалось, что там ни много ни мало, но около тысячи рублей недостачи.

- А все лень твоя, Сашка! – выговаривает ей Элена. – Нет бы пересчитать все, не лениться. Но уж теперь что: надо скандалить на работе, списывать все, а не деньги платить.

- Это потом, а сейчас мне позарез двадцать рублей – на неделю.

- Саш, у нас идея провести подписку по городу на твою тысячу.

- Да ну вас. – Хозяйка уныло повесила трубку.

- Что? – спрашивает хозяин.

- Хотят организовать благотворительный комитет по спасению. Но ведь если я возьму эту тысячу, я уже как бы обязуюсь про них не писать никогда! Так они могут и мое подсознание купить.

- Ты уже угасаешь. Точно. Вдумайся: что ты говоришь!

Ну и ну! «Обязуюсь про них не писать никогда!» Как будто нет у нее права писать про всех правду и только правду. От тысячи заранее отказывается и думает, что честность хранит, а то, что добрым росткам не дает прорасти… Терпение мое иногда истощается, так и хочется уйти в другой дом. Да не в моих принципах дело бросать на половине.

Раньше пробовал я путь рассредоточения: сразу в нескольких родных домах жить, так как легко мне оказаться вообще всюду, где квасной дух есть… Но это же все равно, что разделить бутылку вина на сто человек, а никто и радости малой не почувствует. Могущество мое уменьшается, когда я разбредаюсь. Не могу уж ни парить, ни читать мысли, ни говорить на языках. Вот и скука начинается вместо интересу. Так не лучше ли мне на одном месте быть-находиться, смиренно ждать подъема духа хозяев, а там - глядишь - заквасят меня получше, взыграю духом сам.

Снег вдруг вгустую ринулся на землю и начал биться с чернотой ночи, разбеляя ее собою. Снег так начал, а я взмыл в пространства, чтобы снова проверить воронку циклона и узнать про конец холодов, а также потому, что не мое это дело - подслушивать клятвы и обеты, которыми обмениваются наедине мужчина и женщина…

Хозяин мой, мощный и пахнущий квасом свежим, уговаривает жену свою пресную, того не зная, что в мыслях у нее отвращение к Москвинюку, желание закрыть глаза, а больше нет ничего. Водопад ласк хозяина пропадает напрасно, но если даже и добьется он мига радости и сладости, то завтра самому придется завтрак готовить, ибо хозяйка встанет поздно да еще будет ворчать, что нет сил сесть за машину. Так уж устроена любовь человеческая в этом мире, что отнимает силы. Вот каково быть человеком!..

В первосонье хозяев разбудил, как всегда, шум во дворе - это в булочную привезли хлеб. Стук, дрожь мотора и крики:

- Раньше по черствости сдавали, а теперь: ночное продадим, довоз продадим - все не хватает!

Хозяева тотчас засыпают снова - дело хлебное святое их не раздражает. И я - как-никак хлебный квас - тоже потревожить себя этим не боюсь, клясть никого не кляну. Отлетел еще раз до соседнего дома, в квартиру к Москвинюкам, и вижу сон вместе с мужем этим, точнее: самый конец сна. Мы идем куда-то с друзьями, говорим на иностранных языках и чувствуем, что все вокруг восхищаются. Восхищаются и восхищаются. Тут вдруг замечаем, что одна половина солнца - зеленая, а другая – фиолетовая. «Уж не сон ли это?» - мелькает счастливое подозрение. Бражный дух у Москвинюка на исходе - испарился во сне. 

Тут я отлетел из его сна, а он шепчет – «допустима полная раскованность. Чтобы я ощутил...» Значит, ему стало так хорошо, что захотелось какую-нибудь бабенку - поинтереснее - прямо на тротуаре... приголубить.  Или врезать хорошенько кому-нибудь! И он уже примерился, может, для удара, да проснулся. И увидел себя в своей постели.

 Указательный палец правой руки его был заложен в порыжевшей от времени книге "Единственный и его достояние". Автора сей брошюры я не знаю - не испил он крови моей. Ни меда там, ни поэзии. 

Но мне пора в свою банку. Засыпаю и вижу, как будто снова я молод, много странствую и учу людей мудрости. Но учиться они не то чтобы не хотят, но лучше им получить эту мудрость как-то сразу, одним махом. И вот из-за этого случается беда: зовут меня к себе карлы, такие с виду приветливые, улыбчивые. Один все прячет что-то за спиной, а другой напевает так нежно, словно он - не он, а девушка, спешащая на свидание с милым. Я, признаться, сразу подумал: им от меня что-нибудь нужно, но что именно - любопытно... Сначала я увидел котел, а уж потом две чаши, такой чистоты и выскобленности, что стало мне не по себе от такой чрезмерной чистоты...

 IV. РАБОТА

- А я живу в редакции.

- Там не живут, туда звонят, - шепот Мишухи. 

- Тише! Вот заберут в редакцию - будешь знать.

В воскресенье дети, как всегда, потихоньку шумели в своей комнате. Александра удачно заняла двадцать рублей у Сырчиков и десять у соседки Любы, после чего уехала в редакцию и проснулась довольная. Звонил телефон. Света выскочила и ответила:

- Не алло, не алло! Все спят, - положила трубку и обратно в редакцию, то есть в детскую.

Муж поднялся, автоматически надел очки и снял кольцо, чтобы не мешало работать с гирей. И тут Александру осенило:

- Золото так подорожало, что если сдать твое кольцо, рублей сто дадут.

- Сегодня воскресенье, - и он включил радио.

- А в "Ювелирном" субботник, то есть открыто.

Из репродуктора вырвались слезоточивые слова песни:  «И так же я под вечер устаю, и грущу, и реву иногда-а-а...» Муж диковато заржал, выключил.

Александра удивлялась, что такое сочиняют. А муж не удивлялся: мало ли кто и что может насочинять. Его удивляло, что такое пропускают. И ведь деньги за это кто-то получил. Кольцо не нужно сдавать тому автору.

- Так съездишь - сдашь? Я попишу немного.

- У тебя ж машинка одичала. От руки попишешь, что ли? И когда?

- Некогда, конечно, надо в дорогу собираться, но что я поделаю, если рассказы роятся в голове.

- Рассказы роятся, а иногда таким шмелем пролетает повесть: жу-у-у! Тогда роман - что? Самолет? Во-о-он летит: иу-у. На нем написано: "Война и мир". Иногда Пьер в окошко выглянет, иногда Анатоль пьяненький вывалится, а самолет его подхватывает, - муж изображал по очереди насекомых, самолет, с помощью гири - Пьера, с помощью малопристойных жестов - Анатоля, и при этом еще физкультурно дышал и пыхтел.

Дети просочились по одному и развели телячьи нежности, чтобы выпросить сказку. Соседи были против того, чтобы пластинки ставили с раннего утра.

- "Алису", - стонали дети. - Ну, папочка, можно?

- Ставьте, ставьте, - уступила Александра, поддавшись на нежности.

Муж тотчас дурным голосом заорал:

- И реву-у иногда-а! - Ни папочек, ни попочек он не выносил. - Разжалобили маму, да?

- А папу вам не разжалобить, - сказала Александра, - он злобный сегодня, только злоб-злоб.

- А мама только мечт-мечт: как бы ей сесть писать. А дети пусть хоть на голове ходят.

Александра попыталась оправдаться: мол, срок проката истекает, скоро проигрыватель сдавать, пусть уж насладятся жизнью. Муж махнул рукой. Вломилась музыка.

Господи-ты-Света успокаивающе похлопала Александру по животу, неслышно для отца поблагодарила первым попавшимся словом из «Алисы в стране чудес»:

- Антиподочка моя!

Жареный хлеб жевали под музыку, и Александра надеялась, что Мишуха промолчит, но он не промолчал:

- Опять хлеб, опять жареный. Ну ничего, в войну люди еще не то ели - липовые листья, улиток, мышей.

Это были сведения из книги для заблудившихся туристов - о выживании в экстремальных условиях. Значит, муж когда-то успел детям пересказать все это. Александра ответила:

- Наконец-то я слышу речь не мальчика, но мужа. А то все конфеты да конфеты подавай! И сыновей своих воспитывай так же - не сластенами.

- Не знаешь, где второй носок? Тут один, - муж, в поиске.

- Вчера здесь три висело.

- У нас вечно носок с носком не могут встретиться.

- ЭТО ОЧЕНЬ СТРАННОЕ МЕСТО, - зловеще прозвучало из проигрывателя.

Все подключились к поискам носка и нашли воротничок, который Аля потеряла несколько дней назад. Муж сказал:

- Вот я думаю в таких случаях: лежит он где-то, и ему хорошо.  Вот так, через носок, начинаешь понимать свою жизнь.

Александра разразилась в ответ целой максимой:

- А я думаю в таких случаях: счастье в браке зависит не от того, совпали ли интересы, а от того, совпали ли недостатки. Хорошо, что мы оба рассеянные - не раздражаемся.

Муж вынужден был надеть разные носки.

- Ну, я пошел. Дай зонт - снежище!

- Конец апреля называется. И купи мне билет, а?

Муж кивнул. Александра отодвинула сломанную «Москву», подвинула ближе тюльпаны и взяла белый лист бумаги. Когда очнулась, дочь укрощала бешеную машинку.

- Что: работает? Пусти-ка!

Да, "Москва" почему-то запечатала, и Александре при тюльпанах работалось неплохо. Она начала писать о любви Сырчика, его разводе с первой женой, и вспомнила о том, как первая жена Дэ, когда узнала об Элене, решила отравиться: выпила чего-то, но потом сама напугалась, вызвала  "скорую", выжила и поспешила уехать из города навсегда.

Тюльпаны пришлось отодвинуть, потому что рассказ уже сошел с любовных рельсов и вообще разрастался во что-то непонятное.

- Мишуха, сходи за почтой!

- Ага, все один только Мишенька да Мишенька, а когда я буду ходить?

- Четыре исполнится - будешь и ты ходить. Света.

Пришло две рецензии. Александра начала читать отказ из одного центрального журнала, в котором рецензентами работали какие-то бесполые существа.

Писать как-то сразу расхотелось. Помогла Але сварить кашу и накормить Мишуху со Светой, потом уложила их на дневной сон, Алю же отправила гулять. И тут Люба угостила ее стаканом драгоценного индийского чая. Александра выпила последний глоток и опять захотела работать.

Решила попечатать на кухне, пока дети спят, пошла за машинкой. В комнате на пианино коряво лежали плоскогубцы. Из каретки на ходу изящно выпорхнули две самки тараканов и заметались по полу в поисках спокойного местечка для своих яиц - точнее, оотек. Оотека - это целый контейнер для яиц. И этот контейнер, и само насекомое показались Александре совершенной формы, модерново отливали рыжей пластмассой. Не контейнер, а капсула - вот как это по-научному, - вспомнила Александра. Жаль, что и хорошая память и восхищение - все это от чая.

Она печатала и печатала. На пороге воссиял муж:

- Ты уже, как крыса с вживленным электродом, которая нажимает и нажимает на рычаг, чтобы получить удовольствие.

- А ты почему сияешь?

Он показал сторублевую бумажку:

- Дали за кольцо сто пятнадцать рублей. Но только зашел в троллейбус, сразу одна девушка обследовала мою руку и уставилась на меня.

- Красивая?

- Высокая очень, ноги длинные, как у цапли. Из галереи.

 Александра поняла, что она изящна, как цапля на восточной гравюре - есть такая в галерее. Но оказалось, что она в галерее работает.

- Уже выяснил, где работает.

- Вместе в очереди стояли за курицей. Я купил.

- Тогда пошли Алю за сметаной. Щи сварим из ца... из курицы.

Цапля, курица - все это, наверно, имеет какой-то смысл. Александре хотелось расспросить подробности, но она не знала; удобно ли... В общем, поняла: на эту юную великаншу ей надо ответить стратегически. Но силы и ум словно ушли полностью в текст рассказа, Александра лишь бесполо поглядела мужу в бороду и подумала: «Сглазили мы его с Верой Любимовной. Вовсе он не в произведениях». Мобилизовала остатки сообразительности и на всякий случай оказала: мол, мое кольцо надо было сдать, а не мужа.

- Чтобы к тебе какой-нибудь Цапель подкатил? Или Журавль? - Муж выглянул в форточку: - Аля, Аля!

Александра дала дочери банку под сметану и поставила варить курицу.

- Билет-то купил? - спросила она наконец.

- С трудом, но купил. А ты - как отстрелялась? Ого: двенадцать страниц! Сразу вижу: драка плохая. Проконсультируйся хоть с Процким.  Или сама займись каратэ.

- Где?

 - Я с работы принес "Приемы нападения и самообороны".

Он потащил ее в комнату, нашел эти "Приемы" и со вкусом зачитал: "ОСВОБОДИВШИСЬ ОТ ЗАХВАТА, НЕОБХОДИМО ЗАЖАТЬ ШЕЮ ПРОТИВНИКА СГИБОМ ЛОКТЯ И, ПОМОГАЯ СЕБЕ ДРУГОЙ РУКОЙ, ПРОИЗВЕСТИ УДУШЕНИЕ".  Или: "ПОСЛЕ ПОДСЕЧКИ СЛЕДУЕТ ДОБИТЬ ПРОТИВНИКА УДАРОМ КУЛАКА, ЛОПАТКИ, ПРИКЛАДА И Т.Д. В ВИСОК".

- Этому учат? - Александра, испуганно.

- Что за слог, какая энергия!

- Ы-ыааа! - В дверях детской взревел Мишуха.

- Бот тебе и слог. Испугал человека. - Она пошла успокаивать сына.

Но муж читал дальше. Он уже не мог остановиться, ибо меланхолики медленно переключаются.

- "ТИПИЧЫЕ ОШИБКИ ПРИ ЭТОМ: 1. НЕДОБИВАНИЕ ПРОТИВНИКА. 2. ПАДЕНИЕ С HИM НА ЗЕМЛЮ".

- Перестань!

 - Все-все. Еще страницы твои дочитаю... опять тут дети у тебя сладкопопенькие. Тьфу! Если будешь так писать, я из дома уйду. - И тут же страшным голосом затянул: - И реву-у иногда-а...

- У меня так же плохо, как в этой песне?

- Не все. На восьмой странице стиль разлохматить, юмора впрыснуть, и будет нормально. Уже, значит, вставила, что я утром говорил?

- Тебе жалко?

- Ну, успокойся. - Он взял ее за руку.

Александра оживилась: мол, сделай массаж рук.

- Вот! Захочешь жену приласкать, а она сразу: массаж, массаж!

- Что, если я из всех видов ласк больше всего люблю массаж, - защищалась Александра.

- Нет, ты думаешь: что говоришь! За собой бы записывала. - И начал разминать ее руку.

- Что я такого сказала? - Александра, блаженно.

- Ничего. Угасаешь уже.

- Хорошо-то как. Теперь левую. Еще щи заправить нужно. Алечка, ты с кем?

Девочки - подруги Али - прошли в комнаты, и в доме начала властно утверждаться какая-то фигня: за пианино кто-то заверещал, а под столом вздохнули и сказали - "Магазин открылся - приходите".

Александра заправляла щи, собиралась в дорогу и ко всем приставала: она потеряла бумажку с идеями для повести, которая идет в журнал.

- Тут валялся какой-то клочок... исчез.

- Дети, вы должны бдительно относиться к каждой валяющейся бумажке! Поняли? Садитесь есть.

Гости Али отказались и убежали на улицу. Александра быстро разложила по тарелкам сметану, быстро разлила щи и с ужасом увидела, как при размешивании сметана створожилась, почернела и осела. Пластики капусты вмиг стали коричневыми и плавали, как вареные тараканы.

- Не буду я это есть, - сказал Мишуха.

- Нужно попробовать, - предложила Александра, попробовала ложку черных щей и выплюнула, - я пойду утоплю продавщицу в этой сметане.

- Мама, тебя же посадят в тюрьму! - в натуральном ужасе закричал Мишуха.

- Ну, я не до смерти, хотя бы обмакну ее пару раз. - Александра начала бурно одеваться, - и жалобу напишу.

Муж схватил ее за рукав пальто:

- Тебе что - как японскому камикадзе, не терпится, что ли, удариться и взорваться? Они ж тебя до приступа доведут, а тебе в дорогу.

- Нет, я пойду. Напишу жалобу, так хоть стресс сниму. Чем я семью кормить должна, а?

- Ты напиши рассказ - вот и снимешь стресс. - Муж все держал ее. - Вот что-то из журналов тебе пришло.

Он заставил Александру раздеться, взял рецензию и прочел:

- Так... ЕСТЬ ВЕЩИ, ИЗВЕСТНЫЕ ВСЕМ (ТРУДНОСТИ С ПРОДУКТАМИ, НАПРИМЕР). КОГДА О НИХ ПИШЕТСЯ, ЭТА ИНФОРМАЦИЯ НЕ ДЕЙСТВУЕТ.

- На Москву не действует, - заметил Мишуха. - А курицу можно?

- Можно. У них в Москве трудности с продуктами, а у нас вообще их нет - этих продуктов.

- Саша, тебе пора выезжать. Гололед - с транспортом знаешь как...

- С утра снег, к вечеру гололед. А чего ты так спешишь меня выпроводить? Дети, следите за папой! Я поехала.

На улице цинично посвистывал ветер. Погода продолжала самодурничать. Весна называется. На предмайских клумбах расцвели чахлые абонементы и автобусные билеты. «Восьмерки» полчаса не было. Лишь только промерзшая Александра решила ехать с пересадкой, как вдруг показался целый табун "восьмерок".

Александра постаралась пробраться в середину автобуса - поближе к двум рыбакам.

Какое наслаждение ехать в автобусе и смотреть на человеческие лица: разные, близкие, импровизировать на тему сжатых губ, синяков, родных пермских словечек. Почему-то нигде в других городах, будучи в транспорте, не испытывала Александра столько любви к пассажирам, а только в родной Перми. Может, быть, потому что знала всю их несладкую жизнь до мелочей и легко читала выражения лиц.

На вокзале Александра настроилась на давку при посадке, потому как муж говорил "купил с трудом", но оказалось, что во всем плацкартном вагоне лишь восемь человек. Двое цыганок расположились в самом дальнем купе, двое мужчин - в соседнем, а трое крепких мужиков среднего возраста сели около Александры. Один оказался пермяком, второй - свердловчанином, а третий - вообще москвичом.

- Что же вы, москвичи, плохо писателей своих бережете - так рано умирать им позволяете? - спросила она.

- Мы... При чем тут мы-то? - обиделся москвич.

Не объяснять же ему, что в Москве жил Любимый Писатель Александры, по книгам и песням которого она училась выживать. По слухам, он недавно перенес тяжелую операцию, и Александра переживала за него. Она иногда думала, что если б ее Любимый Писатель жил в Перми и пел своим добрым голосом собственные песенки, за одни только слова "Женщина - Ваше Величество"…

 - А вы сама не писательница?

- Писательница... в книгу жалоб.

- Хорошо, что женщины прогрессируют, а то больно нахальства много стало, - сказал ей земляк-пермяк. - Я вот крановщик, у меня хорошая профессия, но я так кругом обхамлен, жить не хочу.

 - А интересно: писателям хорошо платят? - спросил свердловчанин.

- Да человеку не только деньги нужны, ему нужна совесть - перебил его пермяк.

- Есть с собой? - донеслось из соседнего куне. - Давай. - Вслед из-за стены раздалось бульканье.

Александра пошла спросить, будет ли чай. Две проводницы обменивались новостями:

- А я ухо-то на полкилометра выставила и слушаю...

- Ну ты…

Александра решила записать это и вернулась в купе.  Там не молчали.

- ... а он в Израиле. Сквозанул туда. Как можно уехать в прошлое из будущего - не понимаю.

- У меня кран сломался - перевернулся. По вине бригадира. А им нужно кого-то наказать, уволили по статье. - Рассказчик достал из кармана удостоверение крановщика и всем показал. - В бухгалтерии я спросил у знакомой: "За что они меня так возненавидели?" - "Они не возненавидели - им все равно". Я был полгода уже передовик.

- Если передовиков лишаться, то на кого равняться, - обратился к Александре москвич. - А вас как зовут? Александра Юрьевна? Вы мечтаете жить в Москве?

- А сколько ты получал? - спросил крановщика свердловчанин и тут же добавил: - Не бери в голову. Я тебе найду шабашку в Свердловске. Надо?

- А она мне говорит: давай измерим, - донеслось из-за стенки, потом другой ответил: - Га-га-га!

Земляк-пермяк говорил: мол, вам - продернуть бы  снабжение. Он про одного завмага знал целую историю.

Александра с удовольствием собралась записать у него "такие вот эпизоды уральские, хваткие".

- Я бы записала еще любовную историю, - закинула она удочку, неравнодушная ко всяким "лав стори".

- Одних тянет на любовь, а вас - на рассказы о любви, - москвич, тихо.

- Я случайно знаю про детей Керенского - могу рассказать, - свердловчанин, громко.

- Но... я пишу про современность.

- А я сам напишу, - решил свердловчанин, - меня в школе хвалили за сочинения.

- Вы начинайте, пишите-пищите, как можно больше, - сразу начала советовать Александра. - Одну хорошую строчку может написать каждый - вопрос в том, чтобы много хороших строчек.

- Графомания – тоже вопрос количества, - парировал москвич. – Одну плохую строчку может каждый, а вот много…

- А зачем - много плохих? - не поняла Александра, вообще не любившая такую манеру вести спор - не для истины, но для того, чтоб себя показать.

- Я вам, дорогая писательница, расскажу что-то. Пойдемте в другое купе? – Москвич.

- Неудобно разрушать компанию, - колебалась она.

- У меня есть любовная история, честное слово! - взмолился он.

- Я говорю: как дела? - как в Польше, - донеслось из соседнего купе.

- А Польше-то нынче… буль-буль-булъ...

Александра вышла вслед за москвичом.

- Вы мечтаете в Ленинграде жить? - спросил он.

- Да нет. Не мечтаю. Что мне эти дворцы, если нет вокруг друзей. - Она не договорила, поняв по выражению лица москвича, что с этой минуты она перестала для него существовать.

- Пойду умоюсь и спать.

Когда шла по вагону, в его пустых купе увидела постиранное бельишко, повешенное сушиться на железных держателях верхних полок. Цыганки деловито развешивали последнюю пару носков.

Александра легла, закрыла глаза и представила, как в ночи летит их пустой вагон с развешанным бельем, которое покачивается от скорости и напоминает флаги неизвестных стран. Из-за стенки невнятно донеслось:  "Четверо детей... годовалая... увели в три часа ночи". Александра ухо на полкилометра выставила и вникла: украли телку из сарая, и вообще в Пермской области стал пропадать скот. Но все-таки позавидовала: четверо детей у кого-то, вот счастье!..

Поезд вздрогнул и остановился, затем снова пошел.  И в ту же минуту в вагоне появились пятеро. Трое пробежали, а двое вмиг стянули одеяла с Александры и москвича - на нижних полках.

- Доставайте! Вещи! 

- Сча-ас! - С верхней полки протянул пермяк, пиная одного из парней прямо в нос.

 Тот повалился. Тотчас другой вынул нож.

- Сопляки! - донеслось из соседнего купе. Потом что-то упало, еще что-то, еще.

Слабый писк: "Помогите-е!"

Парень с ножом кинулся туда, снова стало слышно, как что-то упало. Звон стекла. "Па-а-дла-а! "

Мужики уже кричали проводнице, чтобы сорвала стоп-кран. Цыганки кинулись снимать белье. Александра слушала захлеб соседей по купе, а также - деловое обсуждение события, доносившееся из-за стены, все это ритмизировала, и кусок текста сам собой складывался где-то рядом, в пространстве:

"Разговаривали, значит, тихо так. А сзади шум: в купе к нам трое, против нас двоих. Несолидно. В такое время! Мало ли что может с ними случиться. Сережа сразу зацепил первого рукой, а я еще ногой успел. Пока он проворачивался. Второго я машинально ребром ладони и тоже ногой еще достал. Третий ударил меня слева - я приложился справа. Но вижу: противник серьезный. Главное - тесно, прыгнуть нельзя, он может ноги-руки нам поотрывать, конечно, на просторе - я 6 вообще его не заметил. Но Сережа - десантник, он все может, положил быстро. И выплыл еще один, главное, с ножом, Сережа его повернул лицом в стекло - в коридоре. Так тот почти сам упал. Сорвали стоп-кран, вызвали эту, "хмелеуборочную". Когда их выносили-вьводили - они ни слова, ни полслова. Это уже совсем смотрится".

Александра спросила себя: что, муж бы остался доволен этим куском? Надо подумать. Но, конечно, не подумала, а заснула.

В Свердловске вышла на перрон, продолжая думать о рассказе про поезд. Но тут какая-то неодолимая сила потянула ее к киоску на вокзале. Подошла: там лежало пять сортов мыла. В каком-то беспамятстве она стала покупать сорт за сортом, пока не нагрузила сумку до половины. Опомнилась и пошла завтракать.

Когда вышла в город, навстречу ей с одной стороны шли женщины с красивыми огромными коробками стирального порошка, а с другой - с пятилитровыми банками красных продолговатых помидоров. Всплыло их название: "дамские пальчики", по ассоциации вспыхнула фраза: "Пальчики оближешь".

Пока добралась до редакции, обнаружила, что в Свердловске было не только мыло, в Свердловске увидала даже масло. Кроме того, по всему городу струились очереди за сливовым компотом - большие, но быстро двигающиеся. Чаю, правда, тоже не встретила, но все-таки многое было. Она не решилась купить ни кур, ни масла - сколько здесь пробудет, как знать? - только душа ее все же умаслилась. А когда увидела, что в продаже изобилие детских игрушек, поняла: в Свердловске была без пяти минут Москва.

Хотя ей предстояла первая в ее жизни встреча с живым редактором, но кое-что она уже знала о нем. Когда журнал вернул ей для перепечатки те два рассказа (ее первая и единственная пока публикация), в одном из них конец был зачеркнут и рукою редактора Попова приписан совершенно другой, упрощенный. Тогда она не стала спорить - перепечатала все, как ему нужно, но в этот раз чувствовала себя более уверенно и рассчитывала, что позиции без боя не сдаст.

Хотя Попов по-отечески встретил ее, по-отечески всем представил и по-отечески испещрил ее повесть замечаниями и вставками типа: "Была осень, трамвай шел по рельсам", Александра окрестила его про себя "антиредактор" и начала спорить. Все его вставки были написаны по формуле "и реву иногда", например: "На задней площадке девичья компания, щебечут, щебечут".

Она знала, что после этого "щебечут-щебечут" муж ее из дому выгонит.

- Но я ведь сам писатель, у меня роман в центральный журнал пошел. О чем? О железной дороге. Так что вы должны мне доверять! Давайте изменим фразу: "Были, правда, нюансы с Евгением..." Не лучше ли  "были свидания"?

- То есть определенность? А нужны нюансы: это ж так, флюиды, импульсы, токи-токи, вздохи и ничего более.

- Вот что... сами смотрите мои замечания, сами исправляйте. А мне звоните по телефону, если что. У меня сегодня к тому же творческий день.

Без отеческой опеки стало легче, хотя переделывать всегда сложно. Александра то удлиняла, то сокращала, как на гармошке играла.

Иногда на полях стояло непонятно к чему относящееся слово "дать!" В двух местах, где раблезианский юмор, антиредактор написал: «Что это с Александрой случилось?»

Александра все линии в струночку вытянула, потом обнаружила, что скоро утро. Спустилась к вахтерше, попросила кипятку, вместо этого получила кружку растворимого кофе и рассказ о целой жизни.

Она вернулась к машинке - с мыслью скорее записать услышанное - и в один миг заснула. Проснулась от того, что в кабинете кто-то был. Этот "кто-то" оказался незнакомым молодым человеком, по медленным и спокойным движениям рта которого она сразу узнала в нем меланхолика.

- Вы, сударыня, катались когда-нибудь на лошади?

- Когда-нибудь.

- А не в детстве ли еще?

- В детстве.

- Может, лучше эту главу убрать - про лошадей?

- Уберу! - обрадовалась Александра, потому что сама давно сомневалась в нужности лошадей.

- Меня зовут Юра. Я хотел бы редактировать вашу повесть, очень, все ходил, заглядывая ему через плечо, но...

- А вы редактор? Можно, я к вам попрошусь - с новыми вещами?

Но тут вошел Попов, а при нем Александра не решилась продолжить разговор.

- Здравствуйте, коллеги! - Попов, отечески. - Как дела? Так. Ну, Александра Юрьевна, нам с вами остается написать дополнительную, заключительную...

- Целую главу? За два дня?

- Это уж как получится. Я вас не тороплю.

Глава "получилась" за два дня и три ночи. Пока Александра ее писала, она снова как бы нырнула в то время своей юности, когда была несчастна, ибо мало что еще доставляет столько несчастья, сколько - ревность. И сейчас, описывая те летние томительные месяцы, когда они с Русей - с разбухшей от любви душой - исхаживали университет вдоль и поперек в надежде встретить ЕГО, богоданного, Александра не удивилась бы, если б вдруг он материализовался здесь, в редакции, возник из воздуха. Ее больше удивило как раз то, что он так и не возник ни на одну секунду.

Поставив точку, Александра отдала главу Попову, который успел посоветовать:

- А теперь вам нужно написать такую же повесть о девушке из ПТУ: как она входит в жизнь, как у нее отношения с мальчишками…

- Думаете, это просто: вчера о студентке ПГУ, а завтра - о девушке из ПТУ?..

«...СМЕШАЛИ С МЕДОМ КРОВЬ КВАСИРА, И ПОЛУЧИЛОСЬ МЕДОВОЕ ПИТЬЕ... КТО ЕГО ВЫПЬЕТ, СТАНЕТ СКАЛЬДОМ ЛИБО УЧЕНЫМ».

Хозяин без хозяйки яко пчела трудился. Но меня не забывал: сколько раз хлебными и лимонными корками кормил. Ходит-ходит по дому, скажет: "Надо свежий квас развести". Как встарь бывало - Веденея-сказительница остановится против квасницы и прошепчет: "Смородинник положу в квас - хороший будет, начернеет". И тут же кладет смородиновые листья. А еще раньше, в златомаковной, хмель для меня заваривали. Это вам не хлебные корки!..

Усладу мою, батарею, включили. Чуть-чуть теплая, как парное молоко, но мне и этого довольно. На улице мороз-ломонос, что нынче за апрель за такой, в конце месяца снег творит! Ладно еще - безветрица. И мнится мне, что даже месяц-май, рекомый травень, без травы будет. А лето, значит, жаркое ждите, безводное.

Без хозяина я сижу целыми днями в банке, одинокий, яко квант света в темном царстве. И что обидно: я - такой мудрый, что не было человека, который мог бы выспросить у меня всю мудрость, помещаюсь в трехлитровой емкости, и эта безличность, пиявица, корячится тоже в трехлитровой. Коряка! Ей бы и пол-литра хватило. Пиявка! Ученые еще придали умеренное название этому роду гадов. Они же вампиры, кровососы. Сосет у Мишухи из пальца, а он крепко замер, так что пульс аж плохо пробивается, но терпит. Своевольник, добился, кормит и уже лишен окраски человеческой. Дурь! Дурь! Она же пьет и пьет, безрассудное животное!..

 Хозяйка приехала, входит, а семья ее не встречает, не замечает, во-первых, свет не включили, сумеречники, а во-вторых, одурение на них нашло от пиявки, столбняк прямо.

- Здравствуйте!

- Мама, тише! Она сосет!

- Мама, смотри: она присосалась!

- Почему у тебя?

- У папы кожа толстая, она не захотела. А я руку вареньем намазал.

- Ритуал целый. Так и будете всю ночь кормить? - Включила им свет.

- Мы сейчас, солью..., - очнулся хозяин. - А нам казалось, что нисколько еще времени не прошло.

Посыпал ее, и отпала от пальца кишка эта. Вымыли ее и в банку, а кровь у Мишухи не останавливается. Она противосвертывающее  вещество впрыскивает. Хозяин завязывает сыну палец.

- Ай да! Заживет, конечно, - улыбается Светлана.

- А я игрушки привезла, масло, мыло. Представляете: там во всех магазинах куры - как хотят, так и лежат.

Радости наполнившись, все принялись рассказывать про свои новости. Все, кроме старшей. У нее опять двойка.

- Почему? Так она пользуется модернизированной таблицей умножения: 7x7= 47, - улыбается хозяин.

Бытословие, бытословие, а того не думают, что в кого бы ей быть к математическим наукам склонной? Наконец хозяйка начала рассказывать, как от вечерней до утренней зари трудилась, а от утренней до вечерней - снова.

- Ну, как редактор?

- Не моего романа.

- То есть повести?

- Ни романа, ни повести, ни рассказов доверять ему нельзя! "Антиредактор", так она нарекла его, якобы худоумного. Но я решил все же проверить! Отлетел до Свердловска, соединился с забродившим вареньем - у Поповых в квартире - и прислушался, а он жене говорит как раз: мол, дал взаймы Александре Юрьевне десять рублей, она их вернет книгами, предлагала поэзию, но он строго-настрого наказал: только прозу, никакой поэзии не нужно. Ах, никакой поэзии? Прочь из сего дома! Зря я только силы расходовал.

А дома хозяйка продолжает:

- Юра хотел мою повесть, например, взять. 

- Какой Юра?

- Редактор. С большой буквы. Хочу от Попова к нему.

- Обычно от таких в редакциях мало что зависит.

- Все равно переведусь! Уж в кои-то веки бог послал мне...

- ...кусочек Юры. И как он выглядит?

- Не хуже твоей Цапли.

- При чем тут Цапля? Мне просто с ней приятно разговаривать. Мы можем часами разговаривать о природе символа.

- О, это очень опасный разговор!

- Почему?

- Потому что мы с тобой часами говорили о древних греках, а чем все кончилось? Значит, с Цаплей о природе символа... Ну, ладно, спать нужно.

Хозяин радостно приготовился к выполнению своих обязанностей, но хозяйка постелила ему на полу, а сама легла на диване одна.

- А душевную работу героини перед свадьбой? - вопрошает хозяин. - Написала?

- Сказала, что осенью, может, меня осенит, а пока не сенит и не сенит. Ну, спи, ладно?

И была ночь, и был привоз хлеба, и было утро пятницы.

Мишуха:

- Я вечером приду и буду пиявку кормить.

- Ты ж у нас кормящая мать. Конечно, будешь.

Уж это пьявство! Когда и так у них времени ни на что не хватает. Вон хозяйка бегом в магазин, бегом обратно, в трубку с Русей и то скороговоркой:

- Да, я. Извини, что я жую баранку... Да, спасибо. Есть вопрос поважнее: это Цапля из галереи. Получается, что пока меня не было, он часами разговаривал с ней о проблеме символа!.. Да-да... Ну как бороться? Я и не умею. Профилактически? Следить за собой, уют? А писать я когда буду?.. – Не договорила еще, как начала выкидывать ртом из желудка эти баранки и бросила трубку.

Уж полоскало ее, полоскало. Часа два промучилась так. А тут хозяин детей раньше обеда приводит. Она удивилась: что случилось?

- Мишуха чем-то отравился. Мне позвонили.

- И я отравилась, баранками, точнее - их плесенью.

- Он отравился, ты отравилась. Что за бездарная действительность! Хоть бы нашествие марсиан или еще что-то поинтереснее, а то одно и то же, одно и то же.

А хозяйка все синее и синее. Что за пагуба на нее! Мужу уже говорит: мол, после смерти прилепись к женщине доброй, чтобы Мишуху не обижала, ибо он докучный, как всякий меланхолик.

И тут срочная телеграмма. Чего хорошего ожидать от срочной? Хозяин читает: "Потеряны последние страницы повести со слов Фая застала ее за мытьем полов просим срочно выслать Попов импещ ол 15 так".

Хозяйка привстала и заунывно повторила, раскачиваясь от слабости, как вёльва*:

- Потеряны последние страницы повести со слов:

 Фая застала ее за мытьем полов.

 Просим срочно выслать. Попов.

- Там еще импещ...

- Страниц этих не помню и слов таких тоже не помню.

- Ты что - последнюю главу в одном экземпляре?..

- Раз уж весь текст в одном. Я бы в двух просто не успела - знаешь, как с клеем медленно работается, когда правки много!

Оплошно, оплошно! Сделала один беловик, и вот пропал плод действия ее ума. Хозяин кричит, что все это антиредактор: его пронырства, козни, каверзы, его проказы, проделки, интриги.

- Я его убью! Сейчас пошлю телеграмму: "Готовьте все дуэли средства месткома ымп 015 так"?

- Ну почему он? Мало ли бывает.

- Что бывает? Когда бывает?

- Ну, а если б война, например...

- Ты Попова уже к третьей мировой войне приравниваешь!

- Чего кричать - сейчас-то? Иди, купи кофе - напечатаю я.

И вот хозяйка, испив кофеину, сидит печатает, печатает, ошибается, бросает прямо на пол листы из машинки, если не нужны. Аля, вернувшись из школы, заключила неладное. Что случилось? Узнав, что конец потеряли, говорит назидательно:

_________________________

* Колдунья, ведунья / из скандинавской мифологии/.

- Хитрые! Они потеряли, а ты должна печатать, да? Сами потеряли, пусть сами и печатают.

Хозяйка:

- Представляю, как сам Попов напишет последнюю строку в моей повести: вагоны щебечут, щебечут...

- А все на задней площадке, - добавил хозяин, разводя блины.

Мишуха между тем пиявицу вытащил - кормить, а та кобенится, не прилипает.

- Мама, она не берет, - грустит дитя.

- Она, может, по четвергам только сосет.

Пахнет блинами, и мне захотелось чего-то такого, такого... Хозяин как мысли мои угадывает, собирается квас развести заново, а хозяйка кричит: не до этого сейчас, пусть Аля посуду моет, нужно постирать на завтра детям! Злогрешна, злогрешна! Того не знает, что именно я и никто другой буду ей в будущем спаситель. Из беды помогу выбраться! Даже интересно, как она к этому отнесется тогда - к явлению моему пред очи ее?.. А то однажды хотел Любови соседке помочь - еще когда у нее дружка на Банную гору увезли. Явился я ей, а она испугалась, за черта приняла и нечистой силой меня обозвала, и еще всякими словами засыпала, едва я очистился, два дня потом духом парил  в вышине, между ласточками.

Между тем хозяйка кончила "вспоминать" главу, детей уложила и сказала: мол, хорошо, что пришлось перепечатать - лучше написалось. Стала убирать машинку, бумаги и по окончании дел услышала звонок в дверь. Что за полоумный и полуночный гость?

Опять телеграмма. "СТРАНИЦЫ НАЙДЕНЫ ПРОСИМ ИЗВИНИТЬ ПОПОВ".

- Они мне все нервы так по волоску выдергают! Дай блинов.

- Скажи спасибо - воскресили тебя. А то умирать уже собралась от отравления, и вдруг эта телеграмма. Я думал, она точно добьет, но все у тебя наоборот – села работать!..

- И слава Богу. Не обидно ли было б умереть от чего - от плесени на баранках! Уж лучше от руки Москвинюка. Эпичнее.

- При чем тут Москвинюк?

Приспичило ей на ночь вспоминать об этом! О человеке, который считает себя умным, как сам бог Один, полагает, что все метаморфозы ему простятся... А помню я смутно, что Один прибегал к обману, когда за медом поэзии охотился, как он в змею тогда обратился и прополз в пещеру, где великанша охраняла мед мой, или меня... не очнулся я даже как следует, потому и не мог участвовать в событиях с Юной Великаншей, пресытившейся скукой жизни в пещере.

Лишь три ночи провел Один, и долг свой пред отцом Великанша забыла и гостю мед отведать позволила. Три глотка разрешила сделать, и с первого глотка осушил он котел, со второго - одну чашу, а с третьего - другую. Потом, в орла превратившись, быстро вылетел из пещеры. Когда отец великанши появился, орла он увидел уже точкой в небе. Тогда - не мешкая - принял он тоже облик орлиный и в погоню! И что вы думаете: стал настигать Одина! Но тот, умен, выпустил часть меда через задний проход, облегчил вес свой и благополучно долетел до столицы асов.

Хотя было в желудке орла темно, я видел с безумной высоты и богов, и ясень, ветвями упиравшийся в небо, и мирового змея, обнявшего всю землю, в то время как быстрые шумные крылья несли и несли меня...

Известно всем, что Один выпустил на землю лишь "одонки" - осадок со дна котла. И хотя осадок сей - тоже поэтический напиток, его называют долей рифмоплетов, ибо настоящие поэты бывают лишь в столице, куда прилетел Один, раздаривши мед всем, кто хочет слагать стихи или ищет истину для людей. Раздарил Один всего меня, вот почему поэтический талант называется отныне "даром".

А Москвинюк не истину искать стремится, но себя показать. Может, одонки ему достались?.. А не сон ли все это? Ну, еще пещера, ну, полет Одина, но чтобы в провинции не было порядочных талантов?.. Ах, да совсем не то же, послушайте: что было, так это ж давно. Давно...

[1] [2] [3] [4] [5] [6]