Нина Горланова
ЕГО ГОРЬКИЙ КРЕПКИЙ МЕД

[1] [2] [3] [4] [5] [6]

 IX. Работа

Несмотря на предательство Фэ, инерция дружбы протащила отношения Александры и Руси еще на несколько месяцев вперед, в том числе они вместе были на дне рождения Дэ, где Фэ рассказывал о поездке на совещание  и договорах с двумя издательствами. Александра знала, что она могла заключить всего один договор, потому что рассказов с элементами фантастики у нее немного.

 Но о чем сейчас думать, если все равно никуда не ездила... Руся еще, видимо, продолжала по лицу Александры угадывать направление ее мыслей.

- Сашк, ты принеси мне свой роман! - сказала она, - я там сменю заглавие, уберу лишнее.

Потом, когда вечер традиционно разложился на кружки, Александра оказалась рядом с Фэ на кухне и спросила его в упор:

- Ну, как: доложил что я "послушалась"?  Не ездила?

- Эх! Он даже и не спросил, ездила ты или нет.

Она уловила нотки сожаления – «даже и не спросил!»

- Значит, жалеешь? Сходил, добился запрета, а он даже и не спросил. Еще не тридцать седьмой год, а ты из-за какого-то совещания интриги развел. Что же с нами было б во время культа?

- Пересадили бы друг друга, и все, - с вызовом ответил Фэ. - Но ты-то чем лучше? Всему городу уже рассказала о том, как я ходил. Куда ни приду, спрашивают: что ты Лебедевой дорогу преграждаешь? 

- А ты думал: я буду молчать? У меня другого орудия нет, кроме гласности.

- Да бросьте вы - сцепились, - растащила их по разным комнатам Элена, обходя традиционно всех, как токарь-многостаночник. - Сашка, как тебе не стыдно: погубить компанию хочешь? Ну мало ли что бывает - ты прости. Дружба-то дороже.

А возможна ли теперь дружба? И посоветоваться не с кем. Муж в отпуске, гостит у своих родителей. Села и закурила. Подошел И, спросил:

- Гертруда к тебе заходит?

- Таранище? Была разок.

- Она говорила, что у тебя нет подтекста? Она всем это говорит. Над чем ты – Сашка - сейчас работаешь? 

 - Слушай, я хочу вступить в литобъединение.

- О, Сашк! Сейчас очень трудно вступить. Нужны две рекомендации. Вот зачем ты с Фэном поскандалила! Он там знаешь какой вес имеет - мог бы тебя рекомендовать.

- Да полагаю: меня примут. У меня вот повесть в журнале вышла.

- Ну, да, приходи, - вяло сказал И. - Только учти, мало там единомышленников.

Подошла Руся и спросила, чем кончилась история с Цаплей.

- Так вышло, что я нечаянно подстрелила ее чувство на лету - книжки стала ей покупать, книголюбшей она оказалась, страстной притом.

- Повезло тебе.

- Ничего себе - повезло. Раньше я время от времени делала продавщицам контрольные, а теперь - без конца. Уж когда они только закончат свой техникум! Трудно.

- Ну ты даешь: трудно! А без мужа жить - легко? То-то, - по-доброму поучала Руся.

Вое это так, но Александра действительно устала делать контрольные, чтобы покупать книги, которые нужно продавать Цапле, чтобы отвлекать ее от мужа. Иногда казалось, что сил не хватит, плюнет и на контрольные, и на Цаплю, и на неустойчивость мужа. Сказала даже Элене как-то: мол, к амазонкам бы уйти, чтобы вовсе без мужчин. Но где они - амазонки? Зато дети - уже совсем единомышленники. На днях старшая пришла счастливая:

- Мама, лампа продается - вот бы тебе купить! Как калейдоскоп, и все разные узоры. Можно с нею рассказы придумывать, как под музыку.

Александра пошла в магазин. Там действительно продавалось чудо природы, хотя на самом деле оно было чудом человеческого ума. В стеклянном цилиндре зарождались то яркие космические пейзажи, то начинали вдруг расти вверх пирамидальные тополя, которые постепенно превращались в облака, а потом падали вниз градом разноцветных горошин. Конечно, все это были лишь подсвеченные шарики масла, которые нагревались и поднимались вверх, где остывали и снова медленно падали. Сравнения так и толпились в голове, захотелось написать о южной ночи, когда бежали с сыном в больницу (заболело у него ухо), а пирамидальные тополя указывали дорогу в непроглядной тьме; потом мелькнула идея рассказа о свадьбе Зильбергов, которые познакомились на дирижабле и потом эту высоту и неторопливость пронесли в семье через всю жизнь…Купить эту лампу и тогда, возможно, Александра сможет писать не только утром, но и вечером, вдохновляясь игрой цветов и форм.

 Ну, а если лампа сломается? А привычка писать при лампе будет уже сильна? Нет, нет, лучше не рисковать, не приучать себя ни к каким наркотикам, а полагаться только на себя. Мало ли что ей помогает писать: цветы, жвачка, индийский чай. Лучше от всего этого не зависеть.

Подружкина-Скелеткина была, конечно, разочарована, но Александра твердо отказалась от покупки, хотя всех друзей обзвонила и о лампе им рассказала - даже Зильбергам, творившим сугубо в области наука.

- Куда вы потерялись, Саша? - спросили ее они. - Так давно не звоните и не идете.

- Некогда. Муж в отпуске, у меня тоскливо как-то на душе, поэтому начала готовить рукопись для литобъединения. Кроме литобъединения, другого пути издать книгу нет.

 - Кто там рецензирует? Обычно жена Москвинюка - первый рецензент.

- Ну и ну! – в отчаянии Александра не находила больше слов, потом все высыпала что-то, похожее на человеческую речь: про жару, про международную обстановку.

- Саша, ведь сам писатель выбирает: быть гением или талантом.

- Я? Я ничего не выбирала.

- Ну, вы любите риск – это признак…

Седьмого числа пришел гонорар за повесть и приехал муж из отпуска. С гонорара запомнила лишь покупку конструктора, да и то потому что Мишуха четыре раза ходил его менять. То тех деталей не доставало, то других. Наконец ребенок заплакал:

- Что-о, я не хочу метаться! А не хватает опять!

 Александра пошла в магазин. Продавщица собрала из разных конструкторов один полноценный набор и облегченно перекрестилась.

Из подарков, привезенных мужем, запомнила свитер, шерстяной, тёмно-вишневый, с белыми полосками. Он оказался немного велик, но должен был сесть после стирки, поэтому Александра решила его сразу смочить в теплой воде. И тотчас свитер начал страстно линять, словно не хотел оставаться ни вишневым, ни белым, ни полосатым. Он побурел, местами же пошел яростными пятнами, как осьминог, с неудовольствием заизвивался рукавами.

- А я-то хотела в нем на обсуждение пойти, - запричитала Александра, ища этикетку на шве. Но название фабрики тоже слиняло. Все оказалось предусмотрено кем-то…

- Не в чем тебе, что ли, пойти? - успокаивал ее муж.

- У меня уже давно нет ни одного платья.

- А Люба тебе продавала серое?

- Знаешь ведь, что вечно мне знакомые сбывают то, что неудачно купили, оказалось, что серое дико мнется.

- Ничего, вот обсудишься, издадут - купим.

Назначенный день обсуждения наступил. Муж пораньше привел детей и достал из портфеля внушительный букет роз. Александра поставила их в вазу.

- Мама, мы так торопились и оставили надежду.

- Что за речи! Детонька, где ты подцепила это?

- Но ты сама говоришь: нужно правильно произносить "надевать", а не "одевать" - значит, "надежда", а не "одежда"!

 Некогда было ей объяснять.

Не успела оглянуться, как мук картинно распахнул перед нею дверь издательства. А лишь вошли, сразу попали под напор танковых войск.

- Почему, собственно, так мало стали платить за рецензию? - говорила Москвинюк. - Я такие деньги и на панели могу заработать.

Муж Александры негромко спросил:

- Да, правда, ведь какая разница? Там продаваться, тут продаваться.

Подошел Дэ и сказал Александре: он сядет сразу за Фэном, чтобы потом никто не подхватил его линию.

Александра слыхала, что обычно обсуждение начинается с выступления Фэнчика, но не предполагала, что именно тот может оказать.

И вот Фэ важным голосом начал: мол, решил недавно ознакомиться с критикой и взял журнал (журнал не назвал), там прочел статью одного литературоведа (фамилию не назвал), который цитирует одного писателя (тоже не назвал), текст хороший (его не привел), но!..

- Но зачем все это написано? Какая сверхзадача?

Александра мало что поняла из всего этого выступления.

Одно ее резануло: слово "сверхзадача". Дело в том, что она множество раз присутствовала при том, как Фэ писал. Запирался у себя в комнате и пыхтел там часа три, потом выбегал в трусах к жене и азартно совал ей страниц шесть текста:

- Русь, чего-то я тут насочинял, ты посмотри, куда это и зачем у меня написалось, а?

И тогда Руся, мгновенно пробежав глазами текст мужа, бросалась ему на шею, хвалила, частила: если повернуть вот так, то будет вставная новелла в повесть, а если же добавить эпизод, который написан вчера, то получится рассказ на тему "Человек задумался". Пока Александра отвлеклась на воспоминание, Фэ уже заканчивал речь тем, что "бутылка, как говорится, наполовину пуста, что основную задачу литературы (не назвал) Александра еще не понимает".

Муж шепнул Александре:

-Не удивляйся! Трудно ведь только в первый раз нагадить, а потом запросто.

- А я бы сказал, что бутылка наполовину полна, - начал Дэ. - Даже более, чем наполовину. Если б Саша не бралась за глобальные проблемы, это была б вообще не она. Так что сверхзадачу я всюду вижу. И она пишет рассказы - тот самый дефицитный жанр, за который мы боремся, потому что рассказ - разведка, он быстро отражает все новое, что появляется в жизни.  Как она слышит - все диалоги ярче некуда. Более половины рукописи можно смело напечатать.

- Да что вы говорите! Бутылка полна, - продолжил И. - Полна! Я подчеркиваю, что все можно напечатать. Ее же интересно читать, занимательность - это немаловажно. Я дважды все прочел, было не скучно.

- А повесть ее в журнале читал? - опросил Фэ.

- Читал.

- Очень слабая вещь, а ты говоришь: печатать! -  нажал Ф. - При чтении повести у меня лишь возник скромный интерес - переспят они или нет...

- На этом вся мировая литература держится! - вставил Дэ.

- А я повесть не включила сюда – зачем говорить о повести, - начала было Александра.

- Не лезь в бутылку, - урезонил ее муж.

- А по-моему, как бы хорошо ни писала Александра Юрьевна, - начала Москвинюк, - все равно это не напечатают. Главный как начнет читать, так и будет бутылки бить. Про пьяниц в наше время писать вообще нельзя.

- Но мы же существуем в русле европейской литературы!.. - начала было опять Александра.

- Не руслись ты! - оборвал ее муж.

Москвинюк продолжала укорять Александру за любовные сцены и за народно-смеховую культуру:

- Эти мифологемы! - она претендует на большее, чем правда жизни. Она хочет Запад переплюнуть!

Александра никак не могла понять, к какому выводу идет Москвинюк. Наконец все прояснилось.

- Я бы сказала, что бутылка полна, но полна пены, как бывает, знаете: "абрикосовая дала обильную пену"?! Я прочла всю рукопись: эти пьяницы, эти разговоры, болезни! Так и хочется выбежать на улицу и встретить женщину без мастита, без цистита. Нельзя же так писать! А драки! Какие у нее жестокие драки. Помните, в поезде? Не женщина будто их напасала. Талант, конечно, есть, но книги - увы! – нет. Уж о любви так не пишут, о любви или возвышенно, или никак.

- Как о покойнике? - опросил Дэ, упорно ведя линию защиты.

- О старушке-то рассказ, - продолжала Москвинюк. – До чего< бессердечно написан! Вот что вы хотели им сказать, а?

- Мужество старости, если хотите.

- Не женское это дело, - прервала ее Москвинюк, - писать о мужестве.

- Вечная тема: стоит ли женщине писать! - вставил словечко муж Александры. - Сколько Гертруд Стайн поместится на кончике пальца Льва Толстого?

 - Да! - произнес в наступившей тишине рецензент номер два. - Эти остроты насчет бедер! И не надо: мол, все люди по-своему правы, а жизнь такая трудная штука, что нельзя без конфликтов. Не умеет Лебедева писать!

- Куда ей! - подал реплику Фэ.

- Я насчет бедер! Ну что, у девушек иногда бывают бедра, - громко сказал И.

Объявили перерыв.

Муж решил, что будет сидеть в коридоре - на вторую часть обсуждения не пойдет.

- Почему? Я скажу ответное слово, вынесут решение от литобъединения.

- Не пойду я больше на это литразъединение.

- Чего ты?

- У меня потенция резко падает от всего такого.

- У меня самой нервы скоро будут торчать, как обрывки проводов.

- Они тебе их тут все по волос очку выдергают, это точно. Зачем было вступать в эту клоаку? Второй-то рецензент что - с женщиной никогда не спал, что ли?

- Что ты - у него внук есть, - вспомнила Александра.

- Ну, видно, это так нечаянно получилось. И он каждый раз краснеет, как внука увидит. Ему кажется: все кругом догадываются, каким способом он получился.

- Товарищи, заходите, продолжим, - призвал всех второй рецензент.

“ЕЩЕ ОНА ПОСТАВИЛА УСЛОВИЕМ МИРА, ЧТОБЫ АСЫ ЕЕ РАССМЕШИЛИ. ЛОКИ ОБВЯЗАЛ ВЕРЕВКОЙ КОЗУ ЗА БОРОДУ, А ДРУГИМ КОНЦОМ - СЕБЯ ЗА МОШОНКУ. ТО ОДИН ТЯНУЛ, ТО ДРУГОЙ, И ОБА ГРОМКО КРИЧАЛИ. НАКОНЕЦ ЛОКИ ПОВАЛИЛСЯ ВЕЛИКАНШЕ ТОЙ НА КОЛЕНИ. ТУТ ОНА И РАССМЕЯЛАСЬ”.

Даже в мое золотое время такая смеховая ипостась не зазорной считалась, сами асы ею не брезговали в трудную минуту. А нынче вдруг на сочинения хозяйки моей нападение во время обсуждения! А она-то весь август-капустник печатала свои вещицы, весь сентябрь-листопроводец только и думала, кого просить вторым рецензентом, который судьбу ее книги решить может.

 Сам хозяин уверял: все будет хорошо, но друг его Процкий, приходя отметить возвращение из отпуска, все готовил хозяйку к разным неожиданностям: а если, мол, все против?

 - Талантам не должно быть тесно. Вот и проверим, кто талантлив, а кто - нет.

- Ты проверишь, а книжку не возьмут в печать.

- Мне хоть не бери - перенебери – писать-то я все равно не брошу.

- Вэт это я хотел услышать, - говорит Процкий.

- У Фэнчика книжка вышла - он должен быть добрым, - обещает хозяин.

- Ты так говоришь, будто у меня не рассказы, а дерьмо, и лишь с большой радости в личной жизни их можно рекомендовать, - запричитала хозяйка.

Процкий тут же сунул ей, как водится у него, заморские журналы с фотографиями то смешной, то самой современной, деловитой - я бы сказал - любовности. Просит хозяйку перевести ему тексты и подписи. Хозяйка сначала, как обычно, отмахивается, потом несколько строк переводит, на что гость морщится и повторяет:

- Опять все неконкретно!

- Мне не до этого сейчас, как ты не понимаешь, - огрызается хозяйка.

 … И вот пришли мои хозяева с обсуждения понурые.  И слышу, что Фантасмагор злополучно перелицовывал повесть хозяйкину, дав также представление наизнанку всем ее рассказам. А что, если тут не совсем уже подведение совести под силу обстоятельств? Может, стала она в последнее время писать по-графомански? Давно я не читывал ее. И вот в первую очередь нырнул я мысленным оком в папку с рукописью и выхватил описания нескольких потасовок, ибо слышал, будто их ругали особенно за жестокость.

«ОНИ НЕ УБИТЬ ХОТЕЛИ, ОНИ ИЗБИВАЛИ, СНЕГОМ ОТМАЧИВАЛИ И СНОВА БИЛИ - ЧТОБЫ БОЛЕЕ ЧУВСТВИТЕЛЬНО...» Н-да!

 А вот у нас в "Прорицании вёльвы" - драки так драки!

 Ибо когда наступят великие холода и великие войны, когда исчезнет солнце и не будет месяца, а звезды невидимы станут из-за черных ядовитых туч, тогда-то и задрожит вся земля, как крышка на кастрюле с кипящим супом. Рухнут деревья и горы, люди и звери провалятся в трещины неимоверной глубины, даже дома и чертоги Асгарда разлетятся в пыль. Все цепи и оковы будут разорваны и разбиты.

 Не дает мне хозяйка улететь в родные мысли - все ходит, собирая ужин поздний, вздыхает и слезы вытирает.

В наступившей тишине полез я в папку рукописей, чтобы качество и количество меда своего там проверить. И открылась моему мысленному взору страница с купанием:

«...Она сняла халат и крестик и превратилась в иссохшего карлика - едва мне до подбородка. Видно за этот год горб съел еще сантиметров десять ее роста. Лишь у человека, всю жизнь физически проработавшего в поле, может подняться такой.

- Я помогу, бабушка!

- Иди-иди, сама я, - Она махнула рукой, тоже иссохшей.

У меня не было уверенности в ее силах, но пришлось выйти. Однако щель я оставила и сама осталась - ждать призыва о помощи.

Бабушка начала искать точку опоры, чтобы перевалить свое тельце в теплую прозрачную воду, к которой так тянулась вся ее посиневшая  нежная кожа. Сначала она взялась левой рукой за край ванны, но пальцы соскользнули вниз по мокрой плоскости, бабушка едва не ушла вниз головой и не захлебнулась. Удержалась она лишь потому, что горб был тяжелее головы.

Точка опоры - проблема и категория ветхих карликов. Я тоже буду такой вот? С каким-то личным интересом, как в будущее, смотрю: бабушка взяла костыль, оперлась на него и стала искать в полу углубление, чтобы конец костыля встал надежно, не скользил. Вот она нашла нужную трещинку, вонзила палку, оперлась и стала правым локтем тыкаться в стену. Я увидела край улыбки.

Долго она так двигала локтем, пока не нашла устойчивое положение тела, при котором можно поднять ногу и перенести ее внутрь ванны. В теплую воду, в рай. Наконец она оперлась и стала поднимать правую ногу. Подняла, но перебросить – увы - не хватило сил, и нога упала на пол. Тогда бабушка взяла ее под коленку правой рукой, поднесла к ванне - установила на кромке. После этого снова уперлась локтем и решительно скинула ногу в воду. Тепло обняло ступню и сомкнулось вокруг нее. «Господи, помилуй», услышала я. Видно, нога в тепле стала сильнее, бабушка встала на нее твердо и поволокла в воду другую ногу. При этом горб качнулся и потянул тело вперед - оно упало в воду, только брызги полетели. Я рванула дверь - бабушка пускала пузыри.

 Я осторожно ее вытащила, чувствуя как тяжело это маленькое с виду тельце. Она закрестилась. Потом все-таки выгнала меня. Но я опять осталась у своей щели. Бабушка села удобнее и стала ласкаться к воде, как младенец к материнской груди. Она подставляла к струе то одну руку, то другую, то плечо и радостно мычала при этом. Наконец потянулась за мылом, но мокрая ладонь не удержала его скользкую поверхность. Она раз пять роняла его в воду, на шестой зацепила ногтями размокшую мякоть и удержала. Стала мылить голову. При этом она не давала струе течь мимо, все ловила ее разными частями тела, и снова я видела край улыбки.

После ванны бабушка оделась, принялась стричь ногти на руках и ногах, а потом попросила меня помочь отпилить нарост на одном из ногтей правой ноги, который ей давно уже не поддавался. Когда все было кончено, бабушка удовлетворенно сказала:

- Вот и обуродовалась, вот и хорошо.

...Ночью я заглянула в ее комнату. При свете лампадки она спала в ловкой позе, как спят девушки на покосе - после тяжелой работы. Причем лежала она на диване по диагонали, и я увидела ясно, что она могла бы легко поместиться и поперек его, так иссохла в росте к своим 86 годам. О возрасте ее сейчас отчетливо говорило дыхание: воздух проходил с трудом, и бабушка как бы сплевывала при каждом выходе: «пьфу, пьфу, пьфу…».

Не знаю: зачем брать в герои такого слабого и старого человека, когда есть в современной ей поре и свершения, и подвиги, не уступающее подвигам асов, есть войны, смелые, как Один, многоумные ученые есть и провидцы, не уступающие вёльве!

Горько мне стало. Полетел по городу, увидев в небе толстый белый жгут змеиного тела с маленькой головкой, быстро уходящей вдаль. Древние сородичи мои приняли бы сей реактивный самолет за Мирового Змея!

Хозяева уже спать легли, и лишь Мишуха опять лежит с открытыми глазами, ворочается в кровати и вздыхает.

- Что с тобой? - спрашивает хозяин чуткий, проснувшись.

- Бодрость меня куда-то тянет. Наверно, под кровать,

- Все равно постарайся заснуть, расслабься. Представь, что ты на пляже, солнце греет...

Но вздохи и скрип кровати продолжаются. Снова слышно про бодрость, которая его тянет. Проснулась и хозяйка наконец:

- Что за ребенок такой, Господи! Как он жить-то будет?

- Он сегодня своим занудством Диму победил в садике.

- Могучего Диму? Это что-то новое.

- Тот его хотел побить, замахнулся, а Мишуха ему в ответ цепь умозаключений: мол, драться нехорошо, что все вопросы человек может решить мирно, что для этого и существует на земле язык, а не для ругательств - в это время Дима успел обозвать его дураком. Мишуха продолжал: и так ругаются лишь дети пьяниц, а ты, Дима, наверное, не хочешь, чтобы тебя считали сыном родителей пьяниц, да и никто в мире, конечно, не хочет, чтобы его таким считали... В общем, в конце концов Дима заплакал. Зрелище было забавное: Дима кулак готовит, а Мишуха в ответ – умозаключения цепь за цепью. Мне воспитательница рассказала.

- Давай спать. - И хозяйка загнула мизинец, чтобы утром записать про цепь умозаключений.

- Зачем ты культивируешь эти привычки? Ты должна жить, как все, пока не требует поэта, что называется… А то в один прекрасный день загнешь пальцы на всех руках и ногах, скосишь один глаз, скосишь второй, высунешь язык и загнешь его к носу…

- Наморщу лоб, втяну уши.

Утром хозяин попросил: мол, забери детей вечером сама.

- А ты куда?

- Позавчера я у Мишухи в группе шторы весил, вчера - картошку грузил, а сегодня в обеих группах объявление – шкафчики мыть.

- Интересно. А я у Али в классе пол покрасила, сегодня

должна вырваться окна красить. А завтра буду дежурить после обеда.

- Дежурить-то зачем?

- Бродяги заходят, на днях прямо в классе третьеклассницу испугал какой-то маньяк, вот родители и помогают охранять вход. -

 И хозяйка за висок схватилась. - Фу, опять сосуды мои шалят.

- Не говори, каждый раз из дома выходишь, как на войну.

- Мама, а где клюшка?

- Ты, Мишуха, вчера ее в садик уносил.

- Мы домой ее несли.

- Тогда почему не донесли? Вспоминайте – куда заходили? Никуда. Тогда - о чем говорили?

 - Папа рассказал мне секрет. Я спросил, почему светит солнце, а он сказал, что это большой секрет, мне можно, но чтобы я никому не раскрыл тайну, вот.

 - Все понятно, - голосом Волка Фенрира завыла хозяйка, причитывая. - При слове "секрет" у ребенка рот раскрылся, рука разжалась, а клюшка выпала. На той неделе сапоги в парикмахерской оставили, вчера клюшку за рубль семнадцать.

- Кстати, о сапогах - у меня подошва-то отваливается, - вступила старшая.

- Чек сохранили? - спросила хозяйка, растерянно взирая на сапоги, купленные так недавно - с гонорара. Я же говорю-говорю, что сейчас всегда нужно чек сохранять, чек, - взвывает хозяйка, шаря в сумочке в поисках анальгина болеусыпного. 

Извелась, извелась!

X. Город

Если в двадцать лет люди встречаются в кино и на вечерах, а в двадцать пять - в театрах и библиотеках, то после тридцати - все больше в магазинах и больницах. Такова диалектика. Стоило Александре отправиться  навестить Элену в больнице, как знакомые посыпались со всех сторон. Первой подошла заведующая детсадом, в который ходили дети. Попросила написать шуточное поздравление для юбилея зав. РОНО.

- Но я его в глаза не видывала!

- Игоря Николаевича? Да он такой умница - диссертацию защитил по группе продленного дня. Я вам про него расскажу! Например, в начале августа такую проверку закатил!

- Я вам сразу скажу: из этих данных нелегко сделать шуточное поздравление. А вы почему здесь? - Александра перевела разговор.

- Печень. А если я вам заказ оформлю к праздникам - на продукты, напишете?

Писать, конечно, не хотелось, но есть хотелось, и Александра обещала подумать. Тут как раз прихромала Элена на перебинтованных ногах (после операции на венах).

- Ты пришла, Сашка? Как хорошо! На тебя разгромная рецензия в "Литературке"! На повесть.

- Дай почитать. В каком номере?

- В последнем. В соседней палате. Ты хоть знала, что девичьей гордости у тебя нет? Путаешь любовь с погоней за женихами. Вот так-то! 

- Саша, здравствуйте! Вы знаете, что на вас критика в "Литературной газете"? - Подошла Марина, дочь Веры Любимовны.

- А вы - откуда?.. - опросила Александра.

- Прочла. Не каждый день про наших знакомых в «Литературке» пишут, - вяло отвечала Марина.

- Что с вами? - спросила Александра, почему-то сменив "ты" на "вы"»

- Аллергия.

- На что?

- На сам пермский воздух. Искали-искали аллерген, и вот такое заключение. В Усть-Качке лежала, там никакой аллергии, все после смерти мужа. - И она заплакала.

- Когда? Я ж ничего не знала, Мариночка! - обняла ее Александра, на миг подумав, что обнимает самое Веру Любимовну.

- Погиб четвертого октября, в три часа двадцать минут. От взрыва, на Печору они ездили в командировку. В цинковом гробу привезли.

- Из дому хоронили? С девятого этажа?

- Да. - Она стала давиться рыданиями, посинела. - До сих пор письма приходят от него. Он каждый день писал, а они только что приходить начали.

- Подожди. - Александра перевела разговор. - Как вы там с Алешей живете? Как устроились на новом месте?

- Никак, ничего еще нет. Мебель так подорожала.

- Говорят, с нового года золото подорожает, - Элена, переводя разговор.

- Говорят, с нового года и мужчины подорожают, - подошел откуда-то неожиданно врач и наклонился к Элене: - Пора вам в палату.

- Иду, сейчас!

- Цены повысили на все натуральное, на нитки шерстяные, - Марина, автоматически.

Элена ответила ей бурным рукопожатием:

- Самопрядением нужно заниматься.

Марина вдруг повернулась и пошла от них наверх, не попрощавшись.

- Мать похоронила, мужа. Одна на белом свете. Брат маленький... Ну, как твои вены?

- Не списывают, - захныкала Элена, - мне на работу хочется, у меня семинары в эти дни. Просто реву лежу, надо мной все смеются, а что, если я работу, которая нравится, нашла, понимаешь?! - И она хлопнула Александру по колену. - У меня такой хирург, такой хирург! Не зря папа его хвалил… Юмор у него не самоцель, а так - отходы интеллекта. Тут все молятся на него,

Александра продолжала думать о рецензии: повесть хотели взять в альманах "Молодой человек", а теперь откажут.

- Ты с этой повести состригла два купона: гонорар и паблисити - включилась Элена. - Хватит, голубушка.

- Еще мешок картошки.

- Какой? Я ничего не знаю, - ошеломленно схватила ее Элена: в ней до тридцати трех лет сохранилась страсть к новостям.

- Сижу со Светой на справке. Тоска, кормить ее нужно четыре раза в день, а картошка сама знаешь, шесть рублей ведро. Мой муж еще за семь умудрялся покупать как особо одаренный. Вдруг звонок, открываю дверь - на пороге огромный мешок. Оказалось, моя учительница, Анфиса Дмитриевна, прочла повесть, вычислила из нее, как я бедствую, и вот - ведер пять.

 - Теперь понятно, почему мой муж плохо пишет - не у тех учителей учился!

Александра достала записную книжку из кармана. И тут в холл вошел Дэ, подавляя всех своим ростом и голосом:

- Опять она пишет!

- Пусть, мне даже нравится, - кинулась защищать ее Элена. - Студенты за мной не записывают, так хоть Сашка. Ты знаешь, что в "Литературке"?

 - Знаю и скажу вот что: нельзя ждать милостей от природы - рецензии нужно организовывать. Что за друзья у тебя Зильберги, если не опередили.

 - И муж виноват, - пророкотала Элена, - чего он на гири бросается, когда нужно на жену. Приходится тебе сублимироваться, писать.

- Да, такой я известный сублиматор, - смутилась Александра,

- Москвинюка бы тебе, - подмигнула Элена. - В любовники. Хоть он надевает урны на головы дружинников…

- Ну, мне пора, - попрощалась Александра, оставляя Элене кулек с драниками. - Тебя трудно удивить. Я из картошки сделала.

Только вышла из больницы - навстречу отец Элены.

- Ну, Саша, вы молодец! Прочитал я рецензию, потом журнал сразу взял. Повестушка такая интересная.

- Спасибо, - смягчилась душой Александра.

 - Лебедева! Привет! Ты знаешь! - навстречу шла беременная Ася-табуля-раса. - Рецензия очень умная, правда? По-моему, надо учесть все замечания на будущее.

Александра послушно покивала беременной Асе.

- Хорошо он сказал: "Брак для девушки - акт святой", - не отставала Ася. - Твои героини все-таки слишком это... охотятся за женихами.

Маленький Москвинюк в животе Аси вдруг яростно задрыгал ногами-руками, и Александра с завистью поглядела на обтянутый вязаным пальто живот: ей хотелось такой же, поэтому простилась с Асей тепло. Но когда увидела, что навстречу идет знакомая с ее прежней работы и машет рукой, Александра быстренько свернула направо, зашла в "Соки- воды" и встала в очередь. Женщина с избитым и испитым липом, явно из "профессионалок", стала просить у единственного в очереди мужчины десять копеек. Он улыбнулся осуждающе. Все остальные завозмущались:

- Охотятся  за мужиками.

 - Так и разрушаются браки. Для такой святое что есть разве?

Но мужчина и не собирался разрушать такое святое дело, как брак.

- Слушай, сколько тебе лет? - спросил он холодно у просительницы. 

- А тебе зачем: сколько лет? сколько лет?! – въедливо ответила та. - Между прочим, жизнь прожита, и не хуже твоего! 

 Она с достоинство отошла и села на подоконник в ожидании кого-нибудь другого - подобрее.

 Удивительно: женщина сорока лет считает, что ее жизнь уже прожита! Но потом Александра поразмыслила и решила, что по событиям-то , видно, и действительно прожита: слишком много было поворотов судьбы. Выпив сок, она подошла к ней и дала ей десять копеек.

Возвращаясь домой, Александра петляла, сворачивала в переулки, едва завидев знакомых, а то и просто делала сверхзадумчивый вид и не замечала сама тех, кто кивал ей с другой стороны улицы.

Дома муж пыхтел, делая отжимания на кулаках. Пахло кентаврами. И еще чем-то - непривычным. Спросила: чем.

- Я шницеля купил. В кулинарии.

- Ну сколько раз говорить, что не нужно брать ни шницеля, ни котлеты! Помнишь, в последний раз я чуть не осиротила детей, поев из кулинарии?

- Но я думаю: есть же у них совесть - не каждый раз так.

- Мужику за тридцать, а он все про совесть. При чем она тут?

- Совесть - величина векторная, она должна расти.

- А наглость - какая величина? Ты только и знаешь, что "векторные величины", а гвозди вбил в вешалку под углом вверх, вот она и отпала. Как вы мне все надоели!

Он прекратил делать отжимания и на четвереньках  уполз в детскую, испуганно оглядываясь. Оттуда вновь раздалось пыхтение и потянуло конюшней. Тут со слезами вошла соседка и отвлекла Александру от близких – уже подступивших к горлу - всхлипываний.

Эта зав такая наглая! - по-доцентски деликатно убирая тонкими пальцами слезы, жаловалась Люба. - Я за день каждого клиента на две копейки обсчитываю - у меня должно оставаться, а вместо этого недостачи. На сколько она меня обманывает, такая гадина.

- Подожди, я не поняла... Ой, Люба, у меня сегодня статья разгромная.

- У тебя там, Саша, капуста прокисла. Можно, я в столовую унесу, повар мне взамен масло даст. У нас все равно еще хуже привозят.

- Сейчас я детям открою. Аля, ты желтая что-то, детонька, повернись - нет, ничего. Мусор вынеси, пока одета.

- А когда я мусор буду выносить? Все только Подружкина-Скелеткина да Подружкина-Скелеткина, - заныла Света.

- Вот исполнится семь лет - тогда, - назидательно ответил Мишуха, стоя рассеянно в самом проходе.

- Будешь так руки за спиной держать - долго не женишься, - заметила ему Люба.

- А я вот сколько ни держал за спиной - не помогло, - заявил муж, проходя к раковине и обдавая всех конским запахом.

Люба махнула рукой и только шепотом сказала:

- Слушай, на стороне он никого не завел? От них жди. Не надо тебе, Саша, бегать от него и отбрыкиваться, поняла? Я ведь все слышу.

- Но я устаю сильно.

- Вот останешься одна, узнаешь. Когда мужика рядом нет, все время об этом думаешь.

 Пришел Процкий, и Люба ушла к себе. Мужчины мощной комплекции ее не волновали. Александра, наоборот, всегда с удовольствием смотрела на Процкого, одно время мечтавшего закончить жизнь министром лесной и деревообрабатывающей промышленности, но сделавшегося проректором по хозчасти в военном училище. Он был ниже мужа на голову и на столько же шире в плечах, мог часами говорить о способах самообороны без оружия, выживания в экстремальных условиях, а также - об элементарных драках. Процкий не знал имени Сартра и вечно третировал Александру просьбами перевести ту или иную подпись под эротическими шутками в разных иностранных журналах.

- Процкий, - мрачно приступила к нему Александра сегодня, - скажи: у моего мужа где-нибудь женщина не завелась?

- Я - самая большая женщина, - гордо постучал себя по выпуклой груди гость (имея в виду их неразлучность), но тут же вынул из кармана "Литературку" и добавил: - Дай повесть списать.

- И ты прочитал!

- Имей в виду, если она окажется не так хороша, как здесь сказано, я в тебе разочаруюсь.

Муж за это время уже просмотрел рецензию и отшвырнул газету:

- Ее можно было разругать за что угодно: нет подтекста, философии. Но писать, что нет девичьей гордости!..

Александра начала читать рецензию, мучительно придумывая, чем кормить Процкого. Она собиралась проконсультироваться с Процким насчет драк в повести про Сырчика. Подсунула нужные страницы и замерла.

- Длинно! - сразу возмутился Процкий. - Вот вчера: иду я, замерз, съежился, вдруг: "Эй ты, кишка, дай закурить!" Это меня как-то поразило. «Что-о?!» - опросил я. Плечи сами собой расправились, тот увидел, стал извиняться, но я уже не слушаю, провел "тройку": бам, бац, бамц. Он прилег. А встал уже совсем другим человеком. И все произошло мгновенно.

Гость достал из портфеля бутылку водки. Александра поняла, что кроме жареной картошки все равно ничего не изобретет, и кликнула девочек на помощь. Эх, ох, бубнила она шепотом, ощутив свою беспомощность в стремлении понять мужчин.

Вдруг позвонила Руся - сочувствовала по поводу "Литературки". Александра вяло кивала. Аля ухо на полкилометра вытянула и спросила:

- А если бы ты не писала книги, ты бы с тетей Русей не поссорилась?

- Господь с тобой, девочка, как много ты понимаешь!

- Не забудь в дневнике расписаться, - напомнила Аля.

Александра крикнула мужу, чтобы расписался и проверил тетради.

Оказалось: все исчеркано, исправлено, буйно плодились какие-то книго-фрукты, весело шелестя своими ароматными страницами.

- Откуда это дикие книго-фрукты?

- Умножили книги на фрукты, - объяснила дочь. - А Бантиков…

- При чем тут Бантиков?

- Мама, а я приду в школу, сразу попрошу, чтобы мне пятерку поставили, - Света решила поуспокоить мать.

Мишуха тоже почувствовал нарастание семейного напряжения и быстренько отпросился в гости к своему другу Алеше Юрлову, который казался ему богом из-за обладания игрой "За рулем". Александра отпустила его на часик, наказав купить на обратном пути хлеб. Ей оставалось пожарить картошку, разморозить холодильник, вымыть плиту и унитаз, постирать. Суббота была на исходе.

- Так, сегодня двадцать четвертое, до праздников две недели, - прикидывала Александра, - Процкие, приходите к нам седьмого.

- Не знаю, не знаю. Знаю только, что сегодня я на холостом положении, могу и заночевать. Отправил всех к теще на выходные.

Процкий был женат второй раз, но в отличие от Сырчика как-то легко к этому относился. Александра решила ввести его срочно в повесть - для полноты. Эта мысль заняла так мало времени, а картошка на сковородке успела пригореть! Процкий решительно перехватил у нее ложку.

Позвонили в дверь: Сырчик принес целую голову голландского сыра.

- Как удачно! - расцвела Александра. - Сколько стоит?

- Это подарок, - ответил Сырчик, мрачно пожимая руку Процкого.

Александра удивилась такой щедрости, но порадовалась, что гостя есть чем ублажить. Пригласила и Сырчика отужинать, намекнув про чарку водочки. Но тот решительно отказался. Когда он вышел, Света понюхала его подарок и изрекла:

- Так удачно! Пришел Сырчик и принес сыр.

- Теперь надо искать друзей Мясниковых, чтобы мясо несли.

Вернулся Мишуха и сразу начал: мол, игра "За рулем" стоит всего десять рублей.

- Когда Высоцкий просил у отца игрушки, тот стучал ему по лбу и говорил: "Вот твоя лучшая игрушка*.

_________________________

* На самом деле этот разговор происходил в семье другого великого артиста, но Александра сознательно приписывала все кумиру своих детей.

- Садимся ужинать!

За столом Александра рассказывала о Москвинюке, которого жена выгнала и подала на развод, вследствие чего он изводит Асю и уже заявил: «Так все надоело, хоть бы нейтронная бомба упала, что ли!»

Воды не было. Посуду поставили в шкаф, а рты вытерли черновиками Александры, которые всегда копились возле машинки.

Потом Процкий немного поучил детей приемам самообороны без оружия, и все, кроме Александры, мгновенно заснули. Она лежала, прислушиваясь к монотонному ритму капель из батареи, представляя аварию, промоченную библиотеку, тут ее мысли переключились на книго-фрукты, почему-то показалось, что и сама грешна книго-фруктами - не их ли создавала она собственноручно, такие свежие и вкусные повести-рассказы, которые можно читать только сегодня? «Это потому, что я писала не всю правду, а нужно - всю». И неожиданно поняла, что повесть завтра закончит.

Утром Процкий встал и немного размялся, требуя, чтобы муж Александры  лег ему на руки, и он его повыжимал. Еще попросил Мишуху сесть ему на шею, и с ним приседал. Потом, бодрый, свежий, лучащийся, стал завтракать. 

Александра начала работать. Название сначала было: "Месяц молодого ученого". Потом Зильберги сказали: читатель сам увидит, что описывается месяц. «Произведение есть строение. Стройте, что вам нужно: дворен, дом или сарай, чтобы вместить все проблемы своего героя». Александре не нужен был дворец, дом и сарай, а понадобилась всего лишь антресоль, куда поместилась в конце концов диссертация Сырчика - пылиться. Поэтому она названа повесть "Антресоль".

Сегодня она должна писать последнюю главу - об ученом совете. И вскрикнула. Муж устало спросил: что?

- Он застрелится.

- Ну и правильно, сейчас в городе несколько таких самоубийств. В пединституте одно.

Тебе легко говорить, а он все-таки мой герой. И потом, стыдно перед Сырчиком, Так часто: напишешь и сбудется.

- А ты не можешь написать где-нибудь, что я выиграл в спортлото? - спросил Процкий.

Было страшновато описывать сам выстрел, но боязнь вырастить еще один книго-фрукт заставила ее... Вот он почистил свое охотничье ружье, вот написал письмо, отнес приятелям в подарок целую головку сыра... Когда он нажал спусковой крючок, Александра свалилась на диван и мрачно протянула: мол, не могу больше.

- Чего не можешь? Обед сварить - я сварю. Хорошо ведь написала.

Он сварил обед, но это не помогло, Александре было  тошно, тоскливо, мерзко, страшно, обидно, досадно, нестерпимо одиноко.

- Мужики в таких случаях напиваются, когда закончат повесть.

- Не могу. Разве что Зильбергам позвонить. - И позвонила:

- Я «Антресоль» закончила.

- Теперь напишите повесть о жене Москвинюка.

Александра как раз собиралась - о нем самом.

- Он менее опасен - открыто все делает. А она всем нравится - абсолютно всем. Вот вам интересный тип.

- Откуда такие берутся? - задумалась Александра.

- Из идеалисток. Росла девочка, очень хорошая. Точнее, так: жили-были четыре отличницы, они так сильно любили Сталина, что собирались каждый день на школьном чердаке и говорили о своей любви, мечтали о подвиге.

Александра представила этот чердак, рваные большие портреты забытых вождей, склад макулатуры в углу. Четыре ясноглазых весталки в пионерских галстуках. Такие потом - как с первой бедой встретятся, сразу всех возненавидят: пропадай моя невинность, все четыре колеса.

Воды опять не было, и Александра рано легла спать. Проснулась ночью от птичьего щебета. Так, бывал, щебетали у Валерки птицы в клетках - он помещал их иногда на кухне. Но потом у дяди Коли началась астма, аллергия на птиц и животных, потом Валерку посадили... Она поняла, что проснулась в прошедшем времени. Решила опять заснуть и проснуться в настоящем, но сон не шел. Встала, накинула халат и пошла на кухню.

Включала свет и увидела, что с мелодичным щелканьем о раковину бьется тонкая струйка воды. Так просто! Александра попила, закрыла кран и посидела у батареи на корточках, обхватив колени руками. Из-за стенки доносились хрипловато-надсадные дыхания дяди Коли, а из Любиной комнаты слышались то кокетливые смешки, то какие то цифры - так неспокойно спала соседка с тех пор, как перешла в столовую. Сама Александра не хотела спать, не хотела и бодрствовать. Вдруг надела пальто, шапку и вышла на улицу. "Куда это ночью меня бодрость тянет?" - пыталась она иронизировать над собой. В ночном подъезде вкусно пахло известкой. Надо запомнить, подумала она по инерции. Последние листья клена опадали с деревьев и ложились к ее ногам, как перчатки.

 Александра вернулась домой. Муж мирно спал, она взяла карандаш и бумагу, села на корточки и на табуретке стала писать письмо Ирочке в Грузию. Намарала три страницы про эпидемии, квартирные кражи, которые возросли в пять раз, а также - про Цаплю, про свою тоску. В конце так разошлась, что стала писать судорожно, дернула рукой и сбила с окна цветок алоэ. Горшок разбился, выбежал муж:

- Ты почему в шапке? Ходила куда-то, что ли?.. Что случилось? Я что-то не так сказал вечером? - растерянно вспоминал он прошедший день.

 - Иди, спи, - угрюмо ответила Александра.

 - Может, во сне ляпнул что? Нет?.. Ну, знаешь, это невыносимо - такие рывки! Коли так после окончания каждой повести, я недолго выдержу.

- Иди-иди, спи, это для тебя так важно - быть в форме.

- Замолчи, - тихо сказал он.

И Александра поняла, что лучше подчиниться.

Пошла вслед за ним, разделась и легла. А в понедельник встать не смогла. Даже двигаться не могла, хотя у нее ничего не болело.

- Врача вызвать? - спросил муж, собирая детей. - Слабость? 

- Не знаю.

- Это что-то серьезное, может, я "скорую" вызову?

- И в богадельню?

- Просто в больницу. Нервы подлечат.

- Да, а потом доказывай, что не сумасшедшая. Еще печатать не будут. Лучше умереть в звании нормального человека.

Он ушел, но днем пришел домой, чтобы покормить ее. Сказал, что позвонил на ее работу, договорился с начальницей, будто Александра переводит трудный кусок и не выйдет.

- Ешь.

- Не буду.

- Знаешь, Сырчик ушел на охоту в субботу и нет до сих пор.

- Угу, - ответила Александра.

- Что "угу"? Он тебе что говорил, когда сыр приносил?

- Ничего. Что-то ночью слышала на улице, ты не слышал? Я палец загнула, а забыла.

- Нужно, значит, надламывать - тогда не забудешь. - И он хлопнул дверью.

Она понимала, что в этом «надламывать» прорвалось копившееся раздражение не против ее, а против ее писательских привычек, прорвалась злость на весь писательский цех, и тут же по какой-то далекой ассоциации вспомнила то, что слышала ночью. Кто-то кричал вдалеке то ли «Боря! Боря!», то ли "Горе! Горе!" Она долго крепилась, лежала, думала и лишь загибала пальцы, но потом какая-то сила все-таки вытолкнула ее из постели к машинке, где она тотчас лихорадочно начала печатать одним пальцем, потом двумя, тремя - по мере разгибания. Когда муж и дети вернулись, она заканчивала кусок и печатала уже обеими руками.

- Мама, мама, а мы...

- А мама ваша уже сгорбилась, как гарпия, и тычет клювом в машинку с безумным видом! - обрадовался муж.

- За сапогами зашел?

- Зашел.

- Наконец-то!

- А их там уже нет, говорят: ждали-ждали, выбросили.

Александра свалилась снова на диван и отвернулась к стенке.

- Ты лучше съешь меня, но не лежи так! - заумолял муж.

- А какой резон? Господи, сапоги за двенадцать рублей оставили в парикмахерской! А сапоги за тридцать купили и чек не взяли! Не поменять. Теперь их выбросить - без подошвы-то! Есть еще у кого-нибудь такой муж?!

- Анекдот новый хочешь?

- Нет.

 Александра легла и больше в этот вечер не вставала. Не встала она и на другое утро...

 «ЕСЛИ РАЗДАЮТ СУДЬБЫ, ТО ОЧЕНЬ НЕРАВНО ИХ ДЕЛЯТ… У ОДНИХ ЖИЗНЬ В ДОВОЛЬСТВЕ ДА ПОЧЕТЕ, А У ДРУГИХ НИ ДОЛИ, НИ ВОЛИ…»

До чего многотерпеливый народ - эти пермяки! Ну ладно бы - нет воды, антисанитария, эпидемии свищут, но уж без дрожжей-то, ДРОЖЖЕЙ, как жить?! Завод дрожжевой в Кукуштане, Кукуштан же - градок близ Перми, а в Перми их не только в продаже нет, но даже и в помине. В столовые и те не завозят. Притом говорят, что в столовые и песок не завозят. Того и гляди в магазинах исчезнет, в моем доме бесквасное существование начнется.  Срам какой: оскудел город, оскудел! А я-то куда подеваюсь в этом бездрожжевом пространстве? Как мне прикажете путешествовать, сливаться и воплощаться?  Неужто сидеть на месте? В Свердловске том же - все есть.

Хозяйка две недели тоже пролежала в нерадении, не читала, не писала, телефон отключила. Тут хоронили Сырчика, болел Мишуха,  пришла телеграмма из Грузии, что гостья едет, а она как лежала, так и лежит. Хозяин уже едва на ногах держится, несколько раз ездил в аэропорт, но там из-за гололеда самолеты не улетают и не садятся.

И вот наконец хозяйка впервые потянулась за книгой. Взяла Лейфлера и ручку, с минуту попереводила, включила телефон и набрала номер Елены.

- Ты послушай, как люди живут! «Общество изобилия – это общество выбрасывателей… Человека связывают с вещами все более краткие отношения. Платье дешевле выбросить и заменить новым».

- Сашк, постой. А нельзя ли узнать, куда они там все выбрасывают, а?

- Оказывается, это на психологии сказывается: эфемерность дружбы, любви, семьи…

 Но я уж рад, что хозяйка отходит – сколько можно маяться. Вот встала, взяла лист и задумалась над поздравлением зав. РОНО. Видя сию проказу, я активно подключился и помог ей намарать страницу в манере «Слова о полку Игореве».

«Не пора ли, братия, начать повесть о походе князя Игоря свет Николаича. Он изострил свой ум диссертациею, како обучаются малюты в группе дня продленного, он повел свои полки на землю детсада нашего. Вспала князю на ум охота попытать-вопрошать заведующую, методиста, музработника и воспитателей со товарищи. Затмение солнца на небесах пермских дало знаменье нехорошее, но сказал князь ученой дружине своей: «Братия и дружина! Зачерпнем шеломами супу из котла детсадовского, проверим и уйдем со славою или погибнем от этого!» Не буря соколов несет – князь со дружиною едет с проверкою… Быть грому велию! О земля детсада нашего, ты уже за холмом отчетных бумаг!»

И так до конца: до аминя. Быстро хозяйка это перепечатала, понесла заказчику, за что ей дали сущую безделицу: масло, тушенку, мясо да рыбу трех сортов свежую, кур несколько и хвост сервелата. Однако ей кажется, будто на двадцать пять рублей и этого много - две сетка и сумка полны. Идет по улице, все на нее бросаются; мол, где всё это куплено. Только из рук не выхватывают. Чутко слышу: проклинают ее за спиной, принимают не за того, кто она есть, а того не знают, что получены эти продукты с моей помощью!

Пришла она домой обессиленная, а Света, смекалочка моя, спрашивает:

- У нас что: много гостей будет? Ты столько накупила!

- Устами  младенца глаголет истина, - бормочет хозяйка, впервые за две недели облобызав всех детей, благо старшая привела их "из учреждения".

 Хозяин все еще в аэропорте, но вот наконец прибывает с гостями: подругой хозяйки Ириною и семилетней дочерью ее.

- Сашк, ты ж просвечиваешь, как вы здесь дышите, мне всю дорогу хотелось противогаз надеть, встретили в автобусе Баранова - представляешь: у него была чистая шея! Это Света? Сияние мое, где Мишуха, Аля? Сервелат. Ты писала: голод-голод, а вы тут колбасу на погонные метры берете! А, Дунечка, раздевайся, чего стоишь! Нет, конечно, она Нино, но я больше Дуней... Я расцвела? Это гипербола. У нас, в Абхазии...

Бессвязица какая-то, вечно у хозяйки подруги без умолку тараторят:

- А как Руся? Неужели я вас не помирю! Но ты все равно молодец, настояла на своем: трое - это в три раза лучше, чем один!..

- Может, я еще рожу, - робко заикнулась хозяйка.

Хозяин промолчал, а Света забеспокоилась:

- Мама! Ты еще много нарожаешь? Даже девать их будет некуда, да?

- Гостей зовите. Я ведь с гор спустилась - хочу гостей.

 И стали они созывать общество. Люблю я, когда хозяйка гостей

скликает, когда в доме творится суета по уборке и разборке книг. Хотя хозяйка и ворчит, что книга расползаются по дому, как тараканы, хозяин быстро ее успокаивает: надо сказать спасибо, что яйца свои не откладывают!

- Мама! - выбежал Мишуха, - А тетя Руся придет? Если вы помиритесь?

- Едва ли мы помиримся.

- Почему? Она уже превратилась? Мама! А мы...

- Мишуха, иди лучше зуб свой вырви - сколько можно его шатать.

 - Боюсь. - И убежал от матери подальше.

- Что за ребенок, как мне с ним тяжело! - жалуется хозяйка,

- Когда ты будешь старая - ему с тобой знаешь как тяжело будет! - гостья успокаивает. - Ты что, в самом деле рожать еще собралась?

- Кажется, я беременна. Из-за этой депрессии поздно спохватилась.

- Быстренько сделай сто наклонов, и все! Ты же городская, слабая, моментально подействует. Не так, до полу, до полу пальцами доставай!

 Пришлось мне к детям отправиться, чтобы секреты эти не принять и потом не разболтать ненароком, ибо мед поэзии на всех нас так влияет, что не признаем мы слова и понятия "секрет", а полагаем, что все подлежит описанию – все для читателей своих, к их пользе направлено будучи...

Мишуха по-прежнему с зубом своим морочит всем голову, то дергает, то взревывает, а кровью всю рубашку уже измарал.

- Дерни ты, да и все! - Нино ему.

- Ara! - ноет он в ответ. - Я не хочу метаться.

Света мечтательно говорит:

- Когда у меня зуб будет шататься, еще нисколько жизни не пройдет, а уже его вырву.

Мишуха дернул - зуб жемчужно блеснул в воздухе. Он его положил в карман рубашки и пошел на кухню, где сначала всем свой рот показал, а потом и зуб вынул, секунду продемонстрировал и тотчас снова спрятал.

- Все готово? - спрашивает хозяин об ужине.

- Молоко нужно срочно, сходи, купи хоть солодовое!

- Что-о: вы теленка завели? - вскрикнула Ирина-гостья. - А кому солодовое?

- У нас такое продают. А у вас, конечно, настоящее.

- У нас все есть. Сахар ограничивают - борются с чачегонщиками. А все остальное есть.  Сейчас увидите, что мы привезли.

Начали распаковывать перед ужином чемоданы и корзины, а оттуда посыпались пачки чаю индийского, орехов всех сортов, молоко сгущенное, мандарины, апельсины, чурчхела, всеразличные коробочки с плавлеными сырами и бутыль изрядная с чачей. Хозяйка блины печь бросила, глаза выпучила и застыла.

- Вот такая у нас житуха, - извиняющимся тенором гостья вещает.

- И у вас желтуха? - ошалело переспросила хозяйка. Все ей чудятся горе да беда.

- Ну и праздник у нас - прямо пир во время чумы. - Хозяин, растерянно.

- Это гипербола, - успокаивает их гостья.

Ужинали весело, потом малют уложили и все еще сидели, познанием сущности современной жизни делясь меж собою.

Утром хозяин ходил на ключ - воду запасать, а хозяйка все фужеры и рюмки выставила, чтобы протереть. Тут встал сосед, вышел на кухню, покачнулся да уронил все стекло - разбил, вот его благодарность за многую хозяйкину к нему добродетель!

А хозяйка перед приходом гостей на полчаса прилегла, задремала, увидела сон про прежние времена, когда нежно дружила и с Русей, и с Ириной - до того, как та вышла замуж в Грузию. И вижу, как слюна сладко стекла по хозяйкиным губам, продолжая улыбку. Опомнись, опомнись! Чего нет, того нет и не воротишь.

- Как хорошо поспала! А если б не отдохнула, сейчас была б уже…

ХОРОМ:  хозяйка - труп.

                  хозяин - озверевшая.

Но тут же он спохватился и поправился: мол, в общем, озверевший труп. Сосед стучится: время узнать. Знаем, знаем, какое ему время нужно - время выпивать.

- Семь часов, - Ирина отвечает.

- Утра? Вечера?

Хозяйка скорее налила ему чачи и спровадила, морщась.

- Дали воду? - Ирина спросила.

- Нет.

- Как тут тараканам не быть.

- Что тараканы, мне соседи больше надоели, - жалуется хозяйка.

- Соседи хуже тараканят? Конечно, Русе этого не понять. Даже по телефону спросила меня, грязно ли у тебя в доме.

- А Фэ рассказал, что мы в ссоре?

- Своеобразно. Мол, я проявил неопытность, можно было сделать так, чтоб она ничего не узнала. По-моему, он слишком рано начал подличать!

- Ирина, ты совсем огрузинилась. Может, вообще не стоит ни рано, ни поздно? А то что получается: «блажен, кто смолоду 6ыл молод, блажен, кто вовремя созрел», блажен, кто вовремя сподличал...

- Ну что взять с меня - с гор спустилась.

 Хозяин ждет в гости Цаплю свою и смирен.

 Первыми появились Гисторик с младой супругой.

- Ирк, это твоя? И тебе необидно: вылитая грузинка! Ты уж извини, что я ей свою книжку подписал, ладно? - И он вручил подарок Нино, а потом по пластинке Мишухе, Але и Свете.

- А ты что: все еще бездетен? Безобразие!

- Я живу возле центрального магазина "Колбасы" и каждый день хожу на работу мимо этих огромных очередей. Старухи с шести утра мерзнут на улице. Напротив молочный магазин - там то же самое.

- Мама, мне он так понравился!

- Тебе, Света, рано влюбляться, да и он в третий раз женат.

- Три раза? А на ком он сильнее всего был женат?

- Надо подумать.

- Это какой  молочный? Ты в центре самом живешь! - вспомнила Ирина улицы Перми, - Ну, а при чем тут ребенок?

- Как же рожать? Для чего? Для очередей - он спасибо не скажет. Хорошо, у вас в Грузии есть уверенность в завтрашнем дне...

Приход Гелены с мужем влил струю веселия в общий разговор. Она сразу вступила:

- Очереди сплачивают народ. Вот в нашем подъезде живет дядя Вася-пенсионер, он в пять утра на весь подъезд очередь в мясном занимает. Зато когда его хватил инфаркт, весь подъезд ему колбасу носил!

- А инфаркт отчего: колбасы не досталось?

- Что-то в этом духе. Неважно. Важно, что сплачиваются люди.

- А в Венгрии высочайший уровень жизни и второе место по самоубийствам в мире! - Драматург заметил.

- Ну и что! Тоже бывает: вон Сырчик застрелился, - вышла из своей комнаты и вступила в спор Любовь, все еще не могущая забыть подполковника. 

- Да ты что? - ахнула Гелена. - Подумать, какая это бездна!

Самоубийство…

- А хотеть жить - не бездна? Еще почище! Логичнее было б другой раз застрелиться, а человек живет и живет упорно, - хозяин отвечает.

- У меня страха смерти нет, - страстно сказала Любовь, к Гисторику обращаясь. - У меня страх жизни: что со мной будет?

- Пойдем, чачи выпьешь! - хозяйка обняла ее за плечи.

- Смотрите, Сашка сегодня какая добрая. С чего бы это?

- Как будто я обычно баба-яга... Кто живет без печали и гнева, тот не любит отчизну свою.

- Ну, ты заговорила, как моя бабушка прямо! - воскликнула Элена.

- Боже, мандарины, апельсины! А бананов ты не привезла, Ирк?

- Бананы сильно подорожали.

- Какие-то обезьяны их бесплатно едят, а мы...

- Что бананы, журналы вот подорожали, это да. "Иностранка" двадцать два рубля стала. Мы не смогли пожертвовать столько, - хозяйка добавляет.

Сетования, сетования! Все напропалую, об одном:

- Ты чего на эту колбасу копченую напал, как будто пять лет ее не видел!.. Он, правда, в самом деле, ее пять лет не видел.

- Сейчас, говорят, бумагу в колбасу добавляют.

- Туалетную? И правильно. Чтобы потом уже не пользоваться. И курят, и курят.

- Ты, Элена, что-то желтовата! - всполошилась хозяйка. - Ну-ка белки покажи! Желтуха ведь… кругом.

Гелена приступила к зеркалу:

- Бросьте вы меня пугать, всегда я такая, печень барахлит просто.

- У меня тоже печёнка сдала сильно. А у тебя?

- Ну какая у меня может быть печень. Ну представьте: у нас в саду три сорта винограда, мандарины круглый год, - сказала Ирина.

- А как они сохраняются?

- Грузины их прямо на деревьях хранят.

Хозяйка моя на миг представила страну, переполненную деревьями, на которых, как елочные игрушки, висят мандарины, и решила:

- Точно: приеду в гости!

- Я как будто не зову! Но знали б вы, как мне хочется в Пермь! Навсегда!

Все хором:

- В ПЕРМЬ?

- Ну да. У вас тут дух какой-то чистый парит. Извиняюсь за высокопарность. А я там живу с перекрытым духовным кислородом.

- Не духом единым, однако, жив человек. Может, пора и за стол?

Сели, не дожидаясь Цапли, а когда она пришла, шум уже стоял такой, что на нее никто не обращал внимания, кроме хозяина. Да хозяйка с Ириной две реплики друг другу бросили:

- Как увижу ее, у меня сразу сосуды...

- Давление? - переспросила Ирина.

- И оно, и сердечный сосуд, Я облик свой теряю прямо, я вся трясусь и превращаюсь...

- Ну у Цапли и велик же рост! - Гелена, тихо.

- Для женщины важны не размеры, а формы, - говорит в ответ хозяин.

- За ваши творческие потенции! - снова в струю веселья попала Ирина.

- Я сегодня написал гениальную фразу... - начал Гисторик, но саму фразу мне так и не довелось расслышать в общем шуме.

- Вот видишь, как помогают сто наклонов!

- Если судить о гении по тяжести характера, то моя жена - точно гений, - голос хозяина.

- Да ешьте вы, ешьте, - голос хозяйки.

- Прямо стол - руки на такую красоту не поднимаются.

Гелена Гисторика пытает:

- Мой Дэ - не гений, деревянен он, я знаю. Скажи, может, ему не стоит писать?

- Брось ты. Дэ - до-писатель, скоро в нем скорлупа лопнет и душа прорвется.

Александра Юрьевна, вы не были на лекции о Булгакове? - приступила Цапля. - У нас в галерее вое говорят, что Москвинюк там употреблял какое-то слово... Не знаете случайно?

- Братцы, а вы знаете, что у Москвинюка жена…

- Мама, иди сюда! Вырвало! Мама!

- Кого, с чего это? Господи. – Хозяйка вбежала. — Аля! Тебя? Да у нее ж все лицо желтое! "Скорую!" Желтуха ведь это. Ну-ка все отсюда марш, дети!..

 - Где стол был яств...

- Вот такая секуляризация.

 - «Скорая» приехала, мама!

А та "скорая" вслед прислала "перевозку", женщина в белом халате и противогазе обрызгала хлорамином всю посуду, и вещи, и туалет, и гостей частично. Чуть мне в банку не попали - вовремя крышкой прикрылся, успел. Вот и праздник, вот и повеселились. Хозяйка отправилась в больницу вместе с Алей, гости скоро разъехались, прихватив с собой Ирину с Нино, а хозяин с Цаплей сходили за водой на ключ и долго все мыли да скребли, скребли да мыли...

[1] [2] [3] [4] [5] [6]