|
Нина Горланова
ЕГО ГОРЬКИЙ КРЕПКИЙ МЕД
V. Город
Первого мая погода совсем разбушевалась, и соседи
на кухне расскандалили, причем громко, прямо ренессансно. С самого начала
было ясно, чем все кончится: в словах уже звучали отдельные угрозы, составлялись
планы будущей драки, набрасывался ее сложный рисунок:
- Я чужими
руками ничего не делаю, я сам! - кричал Валерка. - Ты слышал такое выражение:
"мастер подъездного боя"? Так зажму, что из тебя сок выйдет, понял?
Изувековечу, пнл? Еще, главное, воровать у соседей!..
- Чемор его
знает! Я всегда пил, но ничего себе не позволял
- так ведь раньше я колбасой закусывал!.. - По голосу было слышно, как дяде
Коле стыдно, как ему уныло и трезво, что обиднее всего.
Александра вычислила, что недавно дядя Коля пропил
последнюю свою вещь - комод, и все поняла: он начал пропивать Любину посуду
– с общей кухни.
- Ты, Валера,
сам под судом, ты меня пойми, - мямлил дядя
Коля, но этим он еще более раззадорил противника.
- Я под судом,
и ты будешь! - закричал Валерка.
Чтобы уберечь детей от созерцания лишней драки,
Александра пошла на кухню умыться. Но кран только хрипло задохнулся в ее руках.
Муж Александры начал гладить брюки и собираться
на демонстрацию, а она полезла на шифоньер за канистрами.
- Милый, откуда
у нас стекло на шифоньере?
- Процкий зачем-то
оставил.
- Это очень
странное место, - встрял Мишуха. - Папа, а я с тобой хочу на демонстрацию!
- Иди, пожалуйста,
- Александра, уходя на колонку.
Но вернулась ни с чем - там тоже вода не шла.
- Ладно хоть квас есть - что бы мы без него делали. – И муж
с родительской гордостью похлопал банку с квасом.
Александра позвонила начальнице:
- И-я-Сильна!
Такая погода, что я не рискну со Светой на демонстрацию, а мужу как коммунисту
нельзя пропускать.
- Да мне самой не хочется, Александра Юрьевна!
- Мне как раз хочется, - не поддалась на удочку Александра,
- но дочь...
- А меня и люди раздражают, когда их много. Зайдешь в трамвай
- тот толкнет, тот шабаркнет, - переходя на "пермизмы",
разоткровенничалась И-я-сильна, что означало: настроена демократично. - Вот
говорят: нет телепатии, а я вижу человека, он мне еще ничего не сказал, но
уже анти-анти...
- Антипатичен?
- спешила закончить разговор Александра.
- Да-да, все
противные, грязные...
Александра в ответ поэкала-поэкала, пока Мишуха
не сказал ей с отцовскими интонациями: мол, будешь экать - превратишься в
букву Э, как в "Алисе" ребенок превратился в поросенка.
- А ты в улитку не
превратишься? Все еще не собран. Скорее!
- Я не хочу метаться,
- растерянно ответил сын.
- Быстрее!
- Ну, мама! Надо
медленно торопиться, а ты хочешь, чтобы я
быстро торопился. - И Мишуха заплакал, подбородок заплясал у него: слова "скорее"
и "быстрее" для маленького меланхолика были слишком противны.
-Ну, хорошо! Ваше меланхоличество! Не скорее!
Наконец мужчины собрались и ушли. Аля вслед за ними
побежала - слиться со школьной колонной. В дверях столкнулась с Русей.
- Ты? - обрадовалась Александра. - А что - не пошла на демонстрацию?
- Набойка дорогой
отлетела. А еще называется: "с неснашиваемыми набойками". - Руся
сняла свои крошечные туфельки.
- Так они ведь и
не снашиваются - они отлетают, - ''утешила" ее Александра. – У нас вон
вообще воды никакой нет. На ключ придется идти.
- Мы приспособились
знаешь как? Когда по телевизору интересное что-нибудь, вода идет.
- Тетя Саша-а! - донеслось с улицы. - Дайте анальгин!
Александра высунулась в форточку и увидала детей Гали Смирновой.
- Что - у мамы голова разболелась?
Она кинула им в пакетике две таблетки и захлопнула
форточку:
- Ну и погодка!
Еще и гром гремит.
- Ты что -
не любишь грозу в начале мая? - традиционно начала ёрничать Руся, присев
на корточки возле батареи: - Слушай, откуда у вас пианино?
- Ты серьезно? Уже год, как Зилъберги подарили. Просто оно
всегда завалено, а вчера я уборку сделала, разгребла все.
- Может, наше пианино еще возьмете?
- Нам и Сырчик уже предлагал. Всем нужно место для
стеллажей.
- А мы стенку наконец заказываем! - Руся, оживленно. - Книга
выходит-таки. Все! Отмучились.
Руся была настолько прозорлива, что поверила в талант
мужа, когда никому вокруг он не был заметен. Она разрешила ему уволиться
с работы и тянула семью на одну зарплату. Сколько так прожили? Лет шесть.
- Ты умница, Руся, а мне муж никогда и не предлагает - хотя
бы
годик дома посидеть, пописать...
- И правильно мы сделали! В конце концов мы будем жить
очень хорошо! Вот вступит в союз, кроме того, пришла бумага, что его будут
переводить на английский язык. Скорей бы только его приняли!
- Стать писателем, чтобы… стать писателем? – позволила себе
заметить Александра.
Она не мечтала о воздушно-порхательной жизни для себя - согласна была на жизнь аскета, но... и на
аскетизм ведь не хватает! "Чтобы был ты аскет, укрепи свой бюджет,"
- сочинила она, лишь бы перевести разговор на юмор, но тут рев Светы ворвался
в ее мысли.
- Ты чего воешь, как волк Фенрир! - визгливо закричала
на дочь Александра, - Как можно стукаться о батарею в таком возрасте! Как
ты детей своих будешь воспитывать!
- Ай да, вырасту и не буду стукаться, - испуганно повеселела
дочка. - Мама, я даже вспомнила, как полотенце называется, которое утром забыла:
махровое. Я еще говорила: "с кудряшками".
- Хочешь сказать, что тебе полезно стукаться?
- Может, это у вас вообще батарея просветления. - Руся, мягко.
Длинные звонки в дверь прервали их. Это пришла в
гости к Любе подруга в норковой шубе и норковой шапке.
- Дождь пошел - не хочу мочить, - сказала "шуба" Любе.
«Так и кажется, что у нее даже плавки из норки», - когда-то сказал муж Александры.
- Кстати, как Валерка-то?
- спросила Руся, ибо Люба ездила к Фэ советоваться перед судом.
- В колонию.
- А наша маленькая шаечка
Шалит так уж шалит.
А нашу маленькую шаечку
Никто не шевелит!
- донеслось из Любиной
комнаты.
- Как она может
веселиться! - начала Руся. - Я бы не знаю до чего дошла, если бы сын... да
хотя бы инсценировала неудавшееся самоубийство, чтоб проучить его.
В очередной раз Александра удивилась находчивости
Руси. Сама она много думала о Валерке и его перевоспитании, но ничего эффективного
придумать не могла. А Руся - это Руся. И гордость умной подругой создала наконец
в душе Александры подобие праздничного настроения.
Снова звонок, и снова гостья к Любе. Она улыбкой
поблагодарила Александру за отпирание двери, и несколько стальных коронок
выставились, как никелированные клавиши. Александра знала, что у этой
женщины подросли дочери, и не стало хватать денег, в том числе и на хороший
ремонт зубов. Эти металлические клавиши делали лицо Любиной подруги - когда-то
миловидное - просто мертвенным. А ведь муж ее - Александра слышала - прилично
зарабатывает. Что ни семья, то и книгу можно писать, только невеселую...
- Почему тетя Юба живет богато? - спросила Света, увидев на
кухне изобилие.
Пока Александра раздумывала: сказать правду (работает
в столовой) или полуправду (у нее мало детей), прозвенел очередной звонок
в дверь, и появилась празднично-возбужденная Элена.
- Почему у вас на лестнице голые женщины разгуливают? – спросила
она, снимая мокрое пальто и начиная подавлять всех своим удивительным платьем.
Поскольку Элена сегодня была вся в рюшечках, бантиках и складочках, казалось:
что-то испаряется на ней и дымится...
- На лестнице голые?
Это хобби одного соседа: как напьется,
обязательно голую жену на площадку выгонит.
- Ну мама, почему
тетя Юба живет богато?
- Ллл - Люба.
- Люба. Почему богатая?
- Это мы живем богато. Мы богаты детьми, а она - продуктами.
Что лучше?
Света задумалась, ушла в детскую. Александра заворчала:
мол, как перешла Люба в столовую, вечно на кухне колбасы разложит…
- В столовую? - воскликнула Эленочка и хлопнула
ладонями себя по щекам. – То-то я смотрю, у нее из бюстгальтера вторым ярусом
полезло. Зато, Сашк, ты похудела. Профиль - какой-то благородный. Откуда у
тебя благородный профиль?
- Отравилась недавно, - ответила та и пошла на кухню
узнать насчет воды.
Когда она вернулась, Элена отдернулась от пианино,
пряча что-то за спиной. Пианино отсверкивало, как вся мебель в квартире Элены.
- Скоро дотрешь до того, что оно будет солнечных зайчиков
пускать, - Александра, тоскливо.
Элена сконфуженно убрала платок в сумку: Она ж хотела
незаметно. Писатели проклятые: все видят... (а денег заработать не могут,
чтобы в праздники маленький поддавон устроить). Было ясно, как у Элены руки
чесались надраить пианино, так же где-то внутри у нее чесалась жилка гостеприимства
- она жить не могла без гостей. Тогда Александра распахнула голодную пасть
холодильника:
- Ну, смотри: чем я могу скинуться? Все, что из Свердловска
привезла, съели уже.
- Да разве в этом дело? Можно яйца зафаршировать,
брынзу продают везде - я бы все сделала… Да я пришла за другим. Супружник
мой первый вчера пожаловал - все мы библиотеку-то делим с ним, опять ему две
книжки пришлось отдать. И просил от имени Москвинюка: чего эта Лебедева докладные
пишет, мы ведь с нею только два интеллектуала в конторе, неужели нельзя договориться.
- Элена, ты
знаешь, что у Моксвинюка дочь просыпается ночами и кричит: «Не хочу жить».
Это в пять-то лет. И он подает все как ее гениальность. Роскошная квартира,
хрусталь с полок валится, а дочери подругу не позволяют привести.
- Очевидно,
боятся, как бы хрусталем не прибило, - Руся, полусерьезно.
Элена театрально хохотнула:
- Да знаю я все! Больше того: у него недавно ребенок родился еще - на
стороне. Он прямо заявил той женщине: "Попробуй подай на алименты, я
всю компанию в суд приведу, и они покажут, что спали с тобой".
- У Москвинюка
еще и компания? - Руся, испуганно. – Много таких!
- Я всегда
говорила только одно! Что он - страстный мужчина, - Элена в ажиотаже.
- То-то он
на тебя смотрел! - Александра, вяло.
- Я сижу, вены
наружу, а он смотрел! Ну ты и скажешь! Я вся в
венах была, - Элена похлопала себя по ноге с варикозными узелками, которые
остались у нее после родов. - Вот скоро операцию сделаю… В аспирантуру не
поступила, так хоть прооперируюсь.
Элена упорно делала себя, убирая все лишнее. У нее
первой в городе появились контактные линзы вместо очков, к которым оказалось
так трудно привыкнуть, но она начала с получаса в день, постепенно прибавляла
по минуте, и ощущение соринки в глазу скоро ушло; теперь она носила линзы
постоянно. Значит, на очереди искоренение недостатка на ногах. Александра
завистливо подумала о том, что Дэ много помогает дома, у Элены на все остаются
силы, в то время как тут к зубному некогда вырваться...
- Ну что: собираемся вечером? - продолжала бурно
Элена. -Мы, может, мясо достанем.
- Мясо?
- Ну, а если
это не вылупится, то брынза-то точно есть. К ней макароны сварим, по-итальянски...
- Только чур
- в нашем доме, - сказала Руся. - Галка в последнее время одна не остается.
- У вас нет музыки! - возразила Злена.-- В компании принципиально
должна быть музыка.
Руся обиделась: а пианино, а гитара?
- Но это не музыка!
-Ты Москвинюку-то звякни от нас! - раздраженно попросила Александра.
- Так и передай: либо он извинится, либо после праздника я подаю в суд.
- Позвоню и
пойду, мне еще папу нужно выгулять: он совсем
дошел, - тараторила Элена, набирая номер.
- Мама, мама,
а ты говорила, что у меня в праздник день рождения! - выбежала из детской
Света.
Александра аж вспотела:
- Из-за этих
детей про детей же забываешь! Тебе сегодня четыре года исполнилось.
- Значит, я
буду ходить за почтой? И двери мыть, как Мишуха? А можно, я сейчас схожу за
почтой?
Александра согласно кивнула и поручила еще зайти
за Андрейкой - пусть часам к двум приходит, а сама схватилась за щеку: зуб
заныл-заныл, словно организм пытался отвлечь Александру от угрызений совести.
Но Руся не хотела, чтобы Александра отвлеклась.
- Вот, вот! я тебе говорила!
Александра поняла этот намек - на единственную в
их жизни ссору.
Дружба их была старинная, с первого курса университета,
к тому же проверенная любовью к одному и тому же мужчине (однажды они просто
запретили себе говорить о нем, и вскоре он благополучно женился на артистке
ТЮЗа).
Но случилось, что они основательно разошлись - в
пору второй Александриной беременности. Руся была против категорически: мол,
детей-то рожают больше по традиции, чем из необходимости, и Александра пыталась
теоретически обосновать: "если мы не будем рожать, то при ком стариться
будем, товарищи интеллигенты, при детях пьяниц, что ли? А если что с единственным
чадом случится?" -"Ну, знаешь, так говорить - подлость по отношению
к нему". - "А при чем тут подлость, когда в жизни все бывает",
- сказал решающее слово муж, в ту пору бодро заявлявший "Хочу много детей,
у меня никогда еще не было много детей". И вот сегодня опять всплыла
эта тема, так что Александра уже досадовала на Свету, так некстати вылезшую
со своим днем рождения.
"…НЕПОНЯТНО, КАКОЕ УДОВЛЕТВОРЕНИЕ ДОСТАВЛЯЕТ
АВТОРУ (ЖЕНЩИНЕ) ИЗОБРАЖЕНИЕ СТОЛЬ ГРУБЫХ СТОРОН ЖИЗНИ, ЧТО ДАЕТ ЕЙ? СОЗНАНИЕ
ТВОРЧЕСКОЙ СМЕЛОСТИ? НЕЛЬЗЯ ЗАБЫВАТЬ О ГЛАВНОМ ПРИНЦИПЕ РУССКОЙ КЛАССИКИ:
ВСЮДУ ВЫИСКИВАТЬ ЖИЗНЕУТВЕРЖДАЮЩЕЕ... " Это Света принесла почту.
- Я всегда говорила, Сашка, у тебя влияние Запада!
- начала было Элена.
- У Лермонтова
тоже влияние Запада: Печорин Декартом бредит: "Я люблю сомневаться во
всем".
- Сволочи!
- разъярилась Руся. - Стрелять таких нужно. Зажрались и не видят жизни!..
Увы, Александру не обманула солидарность Руси. Дело
в том, что позвав на вечер гостей, та заранее вошла в роль хозяйки дома и
приятнейшей собеседницы-едомышленницы. Руся была человеком в высшей степени
светским.
Потом был долгий день до вечера, полный событий,
но в Александре жило неприятное ощущение от замечания Руси, намека на то,
что Света и остальные дети заброшены. Казалось, что старая трещинка в их дружбе
на глазах дала ответвления и разрушает, разъедает субстанцию доверия. Поэтому-то
вечером она без всякого энтузиазма позвала мужа в гости к Фэ. Но неожиданно
он охотно согласился.
- Вместе выедем,
пусть Подружкина их уложит. В случае чего - номер телефона они знают. ,
- Нам страшно
одним, - привычно начала Аля.
- Да-да, скелет
двойки к тебе явится! - пригрозил муж.
- Вечно вы!
- И будем звать тебя Подружкина-Скелеткина, - продолжал
муж.
- Ну вас: скорее
уходите в свои гости!
... Вся компания была уже в сборе: вешалка забита.
И Руся повела Александру с мужем раздеваться в детскую. Галки не было, но
на столе валялась ее кукла, одетая в шубу прямо на голое тело. Выглядело
это шикарно. Вдруг сиденье одного стула открылось, как крышка у сундука, и
изнутри возникла Галка, видимо, опять игравшая в какую-нибудь литературную
игру и по сценарию отсидевшая положенное в темнице или еще где-то. Не поздоровавшись,
как сомнамбула, она прошла мимо гостей и скрылась в стенном шкафу.
- Там у нее деревня - не обращайте внимания, - пояснила
Руся.
Александра пожалела Галку в очередной раз. Слишком
хрупкая даже для первоклассницы, девочка росла без друзей и без гуляний на
воздухе, вся ушла в свои книжные игры, уже писала стихи и рассказы, которыми
гордились родители. А что им еще оставалось делать?..
- Где у тебя висит всемирно знаменитый портрет? - спросил муж, и Александра
поняла, почему он так охотно поехал сюда.
- Вот. - Руся
достала из шкафа завернутый в простыню портрет и начала разворачивать.
- Ты от света
прячешь, чтоб не выцвел?
- От свекрови.
Приехать должна с минуты на минуту.
Живопись обнажилась и беззащитно розовела в руках
Руси. Свекровь могла возмутиться изображением нагой невестки, Фэ мог кричать
о наглости художника, но Александра видела ясно, что портрет Баранову на редкость
удался. Странность в нем была та, что Руся - по пояс - как бы поплыла в невесомости,
как и положено мутантке. И музыки было в портрете сколько угодно. И иронии
тоже. Александра подумала, что Баранов, может, выйдет-таки на путь правды,
они помирятся, и тогда она не погибнет в концлагере...
Гости возмущались, почему Александра с мужем так
поздно.
- Знаете, сколько дел с детьми, - начала оправдываться Александра.
- Да не слушайте
ее: она немного кокетничает своей забитостью бытом! - по-доброму сказал И.
- Эта простота твоя маска. Ты играешь, как все мы.
- Дайте-ка
лучше тарелку мне.
- Сашк, мы
отлично понимаем, что внутри ты другая - такие сложные рассказы пишешь, -
продолжал И.
Муж было открыл рот, но Александра толкнула его
в бок, чтобы молчал. Если сейчас они не понимают, что для сложных рассказов
и нужно быть предельно прямодушной, то потом поймут. Она тоже не сразу к этому
пришла. Взяла в руки бокал - говорился очередной тост за жен.
- Совсем я
не могу пить, - прошептала Александра мужу.
- Пора, значит,
бросать писать, - ответил Фэ. - Видел во
сне, что должны выйти наши книжки, и вдруг твоя выходит в
два раза толще, чем должна. За счет моей. И бумаги больше нет.
- Ну о чем
ты говоришь! - вмешалась Руся. - Стоит ему выпить, как я сижу и дрожу - что
он еще брякнет! Про литературу.
- Тяжела наша судьба, - включилась Элена, - я давно
мечтаю устроить кухаркин пир! Всех жен собрать и писателей
этих обсуждать, жалуясь друг другу на жизнь. И во главе стола
посадим Сашкиного мужа, ему тяжелее всех.
- Почему? -
спросил он.
- Так наши
пишут, как приличные люди, в месяц повесть,
мой милый вообще в год одной пьесой разродится как максимум,
а Сашка, она же рожает, как кошка...
- Ничего подобного,
я начал в этом году вторую пьесу!
- О чем?
- О гражданской
войне, - ответил Дэ.
Муж Александры развел руками:
- Все пермяки пишут о гражданской войне! Да оглянитесь
же вокруг - гражданская война давно закончилась!
Элена подошла и властно взяла его за локоть: мол,
пусть пишет человек, раз начал.
- Мясо мое пробовал? - совала она ему нечто, похожее на бефстроганов.
- Достали?
- спросила Александра.
- Нет, но я
старое нашла. Отец к дню-то рождения принес - я его цежу помаленьку.
Рядом каламбурил Дэ, развлекая дочь Зильбергов:
мол сейчас все непосредственные очень – НЕ ПО СРЕДСТВАМ живут.
- А еще самодеятельность
поперла: одни песцов выращивают, другие – нутрий, - азартно поддержала Элена.
- Ну и где
городскому человеку держать песцов? - спросила Александра.
- На даче.
А ты дала объявление в "Пермский вестник",
что делаешь переводы? - спросил ее И. - Вот накопишь денег...
- Вместо этого она взялась кружок английского вести,
- ответил за Александру муж, - бесплатно. У дочери в классе.
- Рабочий,
который не пьет, тот все имеет. А раз пьют -
сами виноваты.
- У тебя за
них сердце не болит? - спросила Александра у И.
- А у них за
меня болит? Они нас в грош не ставят. Не
нужна им наша литература. Подай мне парочку грибков, Фэнчик! И Сашке.
- Я ехала когда в Свердловск, слышала такие горькие
слова одного крановщика: "Человеку не только деньги, ему и совесть
нужна!"
- Я сам теперь могу такие фразы придумывать легко,
- ответил И.
Александра подавилась грибами. Разве это одно и
то же: боль человеческая и игра ума И.! Сам он может придумывать! Она схватила
Русю и вытащила на кухню - подальше от скандала. Нет, не могла она это слушать.
Литература, видите ли, не нужна, а сам пишет и пишет.
Тут к ним за вилкой прибежала Элена и закурила от
Русиной сигареты, моментально разглядев все, что было на кухне: в том числе
самовар!
- Снимаю
я его два раза в год, когда пыль вытираю.
- Эх
вы, бесхозяйственные! Такие приемы можно устраивать, -
взмахнула сигаретой Элена. - Я лично хозяйство кожей чувствую,
когда холодильник пустеет - у меня зуд начинается. Когда я у
прохожих начинаю замечать шапки - значит, у мужа нет головного убора...
Руся в ответ на это закинула ногу на ногу , но не
успела сказать свое "фе", как Элена схватила Александру за свитер
и прошептала: - Что-то меня мутит, уж не беременна ли я...
Мужики в комнате спорили о чем-то мужском, а на
кухне произошел тот животрепещущий разговор, который еще недавно считался
в их компании запретным номером. Почему-то.
- Как иногда
хочется на все плюнуть и красиво родить второго! - Элена, энергично.
- Я, наверно,
рожу еще одного, - Александра, неуверенно. – Говорят, скоро будут оплачивать
отпуск до года ребенка.
- Мне хоть миллион заплати - ни за что не рожу! - Руся.
- Да, Сашк,
я видала твоего мужика с какой-то высоченной девкой - чуть ли не под руку
они шли. Я за ними вот так - в шило - и слежу.
Александра нехотя рассказала про Цаплю.
- Они в гастроном, а я опять за ними в шило по лестнице -
и вверх, - не могла остановиться Элена.
Александра вынуждена была нажать на другой рычаг:
- Как сегодня
вкусно все: мясо, салаты! Кто грибы принес?
- Наши, - Руся,
просто.
- У вас да
у Элены всегда приятно собраться!
- У нас? -
выкручивая руку Александры, начала Элена. -
Да ну - у нас вся мебель такая страшная. Скорее бы поставили
пьесу! Мы уж привыкли жить ужавшись - пустим весь гонорар на мебель...
- Тихо: мужики идут! - Руся, меняя выражение лица на светское.
- Ой, сейчас опять И будет спрашивать: «Что вы обо мне думаете?» - Александра, огорченно.
- Ну, как там,
В Польше? - Элена - мужчинам.
В ответ ей снисходительно улыбнулся И.:
- Вот уж это нас не коснется, не коснется. А тебя, Саш, к телефону.
Звонила именинница Света:
- Мама, знаешь что...
я хочу сказать: когда мы вырастем
- мы будем жить богато , ты не расстраивайся.
- А в чем дело?
- Ну, мы детей не
будем рожать, мы их там оставим - в
животе, и будем богато жить, да?
- Завтра поговорим
об этом, - и она вернулась к компании.
-...мы считали, что уж кто-кто, а драматурги по-божески
обставлены, - Руся, в качестве приветливой хозяйки дома.
- По-убожески, - каламбурил Дэ.
Александра, как машина, загибала пальцы, пока ее
не отозвала Юля Зильберг - спросить насчет странного пятна на стене.
- Подозреваете скелет в шкафу? Это в шкафу, но не скелет,
а портрет. Руси. Баранов, конечно, не мог ее одетой написать, а тут свекровь
обещалась... Тебе, милый, понравился портрет? - спросила она у возникшего
рядом мужа.
- Мм… Слишком много извилистых линий.
«ПОЭЗИЮ НАЗЫВАЮТ, К ПРИМЕРУ, КРОВЬЮ КВАСИРА, МЕДОМ
КАРЛОВ, НАХОДКОЙ, НОШЕЙ ОДИНА…»
Вот и приспел праздник.
Хорошо опочив, я встал и сразу выглянул в окно.
Какая будет погода? Мне не хочется улетать высоко, чтобы картину праздника
не пропустить. Но и не летая, вижу: солнце – белое. К холоду. Неужели сморщит
все и задожжит?
И вижу я: нероботи вышли из дома. Это в семь-то
утра! Мосол, который жену голой выгоняет на площадку, всегда первый выходит,
стоит озабоченно, на небо поглядывает, да только зелье оттуда еще не поступает.
Вот к нему добрался вечный его спутник - наш лестничный. Тут и женщина с
пивом появилась. Сели они на ящики, достали карты, им хорошо: пиво, карты
и женщина, беззубый рот которой уже как бы дает гарантию, что она на все согласна...
Двойняшки - Смирновы - выбежали босые, но замерзли и обратно в дом. Снова
выбежали, уже в обуви. Вот остановились и немного подразнили картежников,
Мосол цыкнул: мол, доругаетесь, уши оборвут и на пепельницы пустят... Тут
вскоре наш сосед к картежникам призятьствовался. И опять все смотрят наверх:
закапало все-таки. Ну, погода! Утром совсем размолаживало, а вот опять рассолодело.
Пиво у картежников на исходе. Стакан за стаканом,
стакан за стаканом - настаканилися уже. Тут моя хозяйка вышла - с канистрами,
подле нее две старушки с палочками, кряхтя, метят добраться до скамьи. Тоже
праздника охота захватить! Хозяйка моя, вообще к старушкам неравнодушная,
помогает усердно обеим. Только они уселись и клеенкой сверху прикрылись,
как дождь перестал.
- Меня вчера
дочь помыла: спину пошоркала - хорошо, -
с достоинством сообщила первая старушка.
- А я уху вчера
ела. Их, как хороню я ее поела! - сокрушенно вздохнула вторая, видимо, понимая,
что радости подруги несравнимо значительнее.
На хозяйку пахнуло домом престарелых, встала она
как вкопанная и слушает. А нероботи приступили к ней толпою: У нее что в канистрах?
Если подаст - такое порасскажут!
Хозяйка достала книжку и что-то занесла туда.
- Она роман
напишет - пойду к черту!
- Про нас с
тобой, - и лестничный облобызал беззубую.
- А что: мы
вообще в спелом возрасте.
Хозяйка пишет и пишет, а мне претит даже слушать,
ибо вот-вот скандал разразится - надо же чувствовать. И вынужден я подстерегать
слухом этот разговор, чтобы в случае чего...
- Еще не выпил из ее канистры, а сколько она записала!
Напечатает это, деньги получит - пусть нам платит. – Мосол начал.
- Она про нас не будет, она про философию.
Хозяйка наконец повернулась и пошла за водой. Вовремя
остановиться - тоже большая философия. А без нее тут усобица и началась. Когда
хозяйка шла обратно, во дворе уж была колотня, - свалка, рев и визготня. Лишь
старушки спокойно созерцали сию картину, не прерывая беседы:
- Он за мною
погнался, как погнался, споткнулся да упал.
- А чего он
погнался-то?
- Как чего?
Нарушить хотел...
Вернулась-то хозяйка без воды. Сейчас же ко мне:
слила готовый квас, а новый развести нечем. Срам, срам. Не для того боги
водное естество сотворили, чтобы обезводел город. Так, что и квас нечем залить
- виданное ли дело! Терплю - делать нечего. Тут сосед стучит, просит взаймы.
- У вас же
пенсия! - отвечает хозяйка.
- Такие копейки
нынче - пенсия сорок рублей! Разве хватит... А это что у вас? - И на вьюна
уставился.
- Пиявка. Из-за
вашей астмы котенка завести не можем.
- И сколько
же она нынче стоит?
- Кто? Пиявка
- двадцать копеек. Штука.
-Это хорошо! Буду сдавать. А то раньше десяток пиявок - пятак.
Хозяйка подошла к столу и на первой же попавшейся бумажке высчитала, во сколько
раз подорожали пиявки:
Раньше 10 штук - 1/2 копейки (пятак, по-старому).
Нынче 10 штук -2 рубля.
Вышло: в четыреста раз подорожали. Сначала думала,
что посчитала неверно, ибо ни с математикой, ни c физикой у нее не весьма.
До сих пор страшные сны ей снятся в одном варианте: или она сдает или сама
преподает эти предметы. А уж в очереди она вообще не может вычислить, на ком
кончится колбаса, то есть стоит ли стоять. Пересчитала - снова вышло 400!
Результат этот так ее поразил, что она села и обезглаголела. Потом пришла
в себя и стала хлеб жарить для Светы.
А во дворе снова дождь льет! Погода, погода!.. Но
всюду нарядно. Улицы различными красотами и пестротами изукрашены. Еще несут
такие глаголы, златовязно написанные: "Сдадим досрочно!" или «претворим
в действие!» Они неослабно взывают, прельщают и ублажают, подобно заговорам,
только уж буквы золотые-презолотые, - у людей глаза боятся, и даже моему
чувству зрения тяжело это выносить.
И пузыри, пузыри, пузыри! Красные, синие, желтые,
всех форм и размеров.
Дождь летит вовсю. Ну и погода в этом году! Но все-таки
на улицах тесно: рабочий люд и торговый род тертый, вещелюбивый, и молодой
студенческий народ книголюбивый и нищелюбивый. Все и всяк несут ветки украшенные,
цветы, флаги.
И пузыри, пузыри, пузыри!
Шагают военные - с музыкой. Из эфира восхваления посылаются
народу и достойноправителям, чтимым всеми дикторами. А в колоннах говорят
только о воде: у кого запас был, а у кого - нет. Нередко окольная речь и
обиняк слышатся, но все смиряются при мысли о войне: мол, лучше хлеб с водой,
чем тоска с бедой. О мире смыслят так: раз обнародело сильно, во все концы
надо. И мне мило, когда люди людям милы.
Пермь же - город, убогий по благоустройству и питанию,
но дух, ум, нрав пермяков мне по душе. И весельство. Вот уже пляшут в колонне.
А предивная церквица златоглавая под дождем блестит особо. И вдруг
возле нее женщина некая завыла:
- Ойойой, мое
дитятко ненаглядное, тошно мне без тебя, зачем вы его задавили, машины, медовинку
мою!
- Кто это?
Что она? Боже мой, бедняжка... Ты чего - не видишь, что ли, ход конем по
голове - ненормальная.
Однако, присмирели все люди, и я нырнул обратно
в банку. А тут уже Руся пожаловала, за нею Гелена. Только Гертруды, богини
моей, нет. Вот бы хорошо к ней попасть! Мысль эта дня два уже как мною лелеется,
но решимости не хватает. Хозяин разведет квас-другак, тогда я силы теряю.
Да и надо сказать, что в доме Гертруды дрожжи лишь
вчера появились, а сегодня бабушка моей красавицы печь начала - для правнука
своего.
И вот я набрался духу и прямо к ним - на кухню!
Но там нет Гертруды, а лежит она в спальне, красоту на ногтях своих наводит.
Собрался я мысли ее принять, но от волнения ничего не услышал: сплошной звон
и щелчки нервных импульсов.
Снова я прислушался к смыслу любимой и снова осекся
- не улавливаю ничего. Сначала испугался, что лишился от любви своего могущества
напрочь, но потом вспомнил, как хотел я прочесть мысли Одина, а он мне ответил:
"Мыслей человеческих у меня нет, не ищи!"
Так, получив доказательство божественности своей
избранницы, я созерцал ее милый лик, не вдаваясь в сомнения. Теперь слиться
с нею уже можно, но божественная ее сущность обязывала к взаимности. Значит,
надо собраться с мыслями, и я отлетел прочь в радости.
Дома все та же белесокровная пиявица, да еще буян
этот пожаловал, Москвинюк. Однако, присмиревший. Кто грешников кающихся не
любит!
- Я пришел извиниться. Некоторые могут подумать:
Москвинюк испугался, но нет, я сам понимаю - не в той форме выразил свое
возмущение.
- А чем вам
было возмущаться?
- При коллективе
сказать, что вы... шагу для меня не сделаете!
- И не сделаю
- для человека, обвинившего меня в приписывании.
- Когда я обвинил? Я уже забыл.
- Быстро забываете
то, что делаете.
- Мама, Андрейка
пришел - угощай его!
- Александра
Юрьевна, не надо строить из себя святую -
вы тоже в докладной кое-что забыли. Что я трезв был тогда.
- Вы? Были
трезвы!
- Да.
- Это меняет
дело. Видимо, я не смогу простить вас. Одно
дело - пьяный человек, а другое ...
- Да я.., -
глаза его забегали, как мыши в клетке. – Я был в истерике! Последнее время
я живу такой издерганной жизнью! Вы сами живете трудно и можете меня понять!
Я не сержусь, что вы в докладной преувеличили свою ненависть ко мне.
И морщится, морщится, небось, думает: нырнуть
бы в водопад сейчас, в лосося превратясь... Хитрец, хитрец, но до знаменитого
Локи тебе далеко!
- Мама, ты
Андрейку видишь, мама?
- Не перебивай!
Так вот: насчет вас. Я не преувеличила,
я даже преуменьшила! Если б я написала, что вы снитесь мне,
как палач, то...
Москвинюк остановил ее:
- Согласитесь: я не виноват, что проникаю в ваши сны,
Знаете, сны, подсознание... я не настроен сегодня на исповедальный жанр.
- Я тем более. До свидания.
- Нет, вы должны
меня извинить! Еще раз прошу.
- А-а, уж ладно,
прощаю.
- Ну, если
вам так удобно сформулировать! - И он откланялся, словно боялся снова, что
сосед вспомнит про совместный
отдых в вытрезвителе....
Конечно, без недруга веку не изжить, я сам помню, как хотел карлам отомстить,
потом домстить и перемстить, но природа мирная моя все бунтовала против насилия
и хитрости, словно все коварство досталось одному Локи.
Уж он, конечно, мастер непревзойденный, из тех, кто крутом
обойдет да навстречу попадет, когда ему это выгодно.
Хозяйка, между тем, угощала Ондрейку и песни выла
завыванием, подобно тому, как волк Фенрир, сын Локи…
Волк так кричал, когда его, громадного, выше всех
домов в Асгарде-столице, уговорили будто бы испытать свои силы в разрывании
цепи, и когда связали тончайшими путами из женских бород, корней гор и кошачьего
топота, как ни рвался он, не мог убежать.
Ну, волк Фенрир разинул пасть от земли до неба -
от рева его содрогнулись все три мира, и брат его - Мировой змей - плотно
обвивший всю землю, сочувственно вздохнул, копя силы для возмездия.
Нет с тех самых пор у женщин бород, у гор - корней,
а у кошек - топота.
И помню хорошо, как двуличный Локи искривил свое
узкое лисье лицо, даже уронил лживую слезу. Асы бледнели и глядели на Фенрира,
а Один - на Локи.
- Я ничего не говорю,
- сказал Локи.
- Не говори.
- И ничего не говорю.
-
- Не говори, кто тебя просит, - сказал Один. - Сволочь.
Там тебя мой сын давно ждет, - и он показал коричневым потресканным пальцем
на землю и горько сплюнул.
- Ка-ак на Све-тины име-нины ис-пек-ли мы ка-ра-вай, вот та-кой…
Это завывает хозяйка. Были бы у меня уши - заткнул
бы.
- Андрейка, а потом тебе включу "Алису".
- Света, счастливая предельно, угощает гостя.
- Какую "Царису"?
- Высоцкий написал.
- Света, не Высоцкий!
Он только исполнитель, ты чего! -
Это вернулась старшая с празднества и заполнила
комнату пузырями.
- Шарики! Шарики!
Настоящий день рождения! - тотчас Света с ними танцевать, заглядывая в глаза
своему гостю, уже измазанному конфетами.
Отец сего Ондрейки пребывает в таксистах, и часто
сын водворяется в машине, когда приходит время обеда, так что Свете он кажется
наилучшим, наирослым ровесником. На самом же деле он тщедушен телом и мал
ростом, да и как иначе, если мать его как с утра выгоняет на улицу, так до
вечера и не кормит, а мужичок - не грибок, не растет под дожжок.
- У тебя кто
мама и папа? - солидно заговорил Ондрейка, насытясь.
- Мама - писатель,
а папа - читатель.
- А почему
вы так плохо живете?
- Плохо? -
чуть не обожглась чаем старшая и обратилась к матери:
- А у них самих
холодильник совсем черный, представь!
- Ай да! -
успокоила гостя именинница. - Можно вымыть, и все.
- Зато у нашей
мамы всякие помады есть, посуда, - важно продолжил гость, - а у вас что -
одни книги.
Света опечалилась, силясь приладить в мыслях одно
к другому, чтобы бестревожный вывод сделать: мол, ай-да, все будет хорошо.
Ничего, однако, не придумав, спросила:
- Ты бы не захотел жить в такой семье, как у нас, потому что...
потому что одни книги? Не захотел бы, да?
Ондрейка недоверчиво поглядел на нее:
- А можно, да? Да? - и вдруг закричал: - Хотел бы! У-у,
хочу у вас жить. У вас вкусно, книг много , хочу-у-у!
Уже отрекся от своего рода! Ну, жизнь: то хозяйка
воет, то этот, то старшая:
- У-у! На улице-то
что!
- Только я
знаю: мамка меня все равно не отпустит к вам, -
скис Ондрейка, тиская красный пузырь.
- Бах-ах! -
лопнул сей пузырек.
- Начинается!
- Голос хозяина из прихожей. - Что у вас тут
происходит?
- У Светы день рождения.
- Пять исполнилось?
- Милый! Ты,
как всегда, даешь!
- Три?
- Четыре.
- ЭТО ОЧЕНЬ СТРАННОЕ МЕСТО! - донеслось из проигрывателя.
- Мама, а когда людей еще совсем-совсем не было,
Высоцкий уже был?
- Света! Люди-то не от Высоцкого произошли все-таки,
а от обезьяны...
Новые теории эволюции...
Хозяйка злогрешна, злогрешна. Не вспомнила обо
мне, день промигнул, я все еще не разведен, витаю над гущей.
Из племени людей одна Гертруда может меня понять, да и та не
богиня ли!
Валькирия моя, оживи ты меня на поле житейской битвы
и унеси в обитель блаженства!.. Уже предчувствую: вот ее нежные пальцы подхватили
меня, распахнулись могучие крылья... и она понесла меня в чертоги Одина, где
каждый день едят бессмертного вепря и пьют неиссякаемый мед...
Вернул меня к действительности голос хозяина:
- Знаешь, что нужно срочно сделать?
- Что?
- Зильбергов поздравить.
Не меня, плодоносного, заправить, когда я мог бы
уже наконец взыграть и напитком своим соединять человека с природным миром!
Нет, сегодня хозяева словно забыли, что вода есть в доме уже более трех часов,
не трогают мою банку, а набирают номер Зильбергов, полагая, что соединение
человека с человеком в беседе выше всего остального.
Слышу их разговор, взаимные поздравления, голос
Зильберга - главы семейства - сменился голосом его жены, некогда бывшей руководителем
диплома девицы Лебедевой, в бытность ее студенткою. С тех пор дружба и почитание
к Зильбергам хранится в семейной традиции, и хозяева мои к ним относятся, как младшие
к старшим, как неразумные - к мудрецам, как люди - к асам, то бишь богам.
- ...драка-то была с ножами, в вагоне тесно, представляете:
кровь, страхи!
- А рассказ светлый получился, о победе над хаосом.
Происхождение искусства темно, а существование его светло. Мы тут приготовили
обувь вашим, совсем почти новую. Юлька
из нее выросла моментально. Приходите!
- Обязательно. Спасибо.
До связи!
Рассуждают-рассуждают, а про то забыли, что происхождение
искусства темно, потому что темно было в утробе Одина, когда летел я с ним
к столице, а уж потом посветлело, когда выплюнул он мед поэзии в ту чашу,
что асы приготовили ему на площади…
Хозяин наконец вспомнил-таки обо мне, заквасил, подбив мукою, потом развел,
и я упал, полный младого восторга, в мировую бездну. Ветер начал южнеть,
и с севера все снега и инеи двинулись на юг, где под воздействием теплого
атмосферного тока все превратились в огромные облака, точь-в-точь - те инеистые
великаны, которые при начале мира так много потрудились, создавая землю и
небо.
Когда я вернулся в банку, хозяева из гостей возвратились.
Вот разоблачились оба, и хозяин, укладываясь спать, громко дышит, глухо ворчит,
почесывается, долго возится, как обычно, зарывая под подушку с одной стороны
очки, а с другой - часы, под матрац прячет носки, потом еще долго все проверяет
и подтыкает, прежде чем свернуться и заснуть.
Хозяйка же лицо умащает, с прискуливанием зевая,
распространяя запах дыма, которым пропитались ее волосы в табакурной компании.
Повадки двуногих мне забавны...
VI. Семья
Сколько часов можно мыться в бане?
Ушли всей семьей, очередь в обоих отделениях была
одинаковая, между тем Александра успела вымыть девочек и дома приготовить
праздничный обед, как и положено в первый день отпуска, а мужа с Мишухой все
еще не было. Приходил на полчаса мрачный Сырчик, курил на кухне, жаловался
на полосу невезения и на то, что сын от первой жены поседел в двенадцать лет
- без отца не может.
Александра думала о том, что это нужно пересказать
мужу, который все еще мылся в бане. Наконец она собралась и пошла сдавать
проигрыватель, потому что скоро вечер, и все учреждения закроются.
Прокат был отлично замаскирован. Проплутав полчаса
и уже отчаявшись, она неожиданно наткнулась на него, когда проходила по двору
детсада, срезая дорогу. Сквозь проем в заборе усеченно просвечивало красное
прямоугольное «ПРОК». Александра, чувствуя себя почти Шерлоком Холмсом, нырнула
в дыру.
Когда она вернулась домой, мужа все еще не было.
"Успею сбегать на почту". И действительно
почти побежала.
- У вас есть
конверты для заказных бандеролей?
- Нет. Вы так
часто посылаете - сами клейте! - возмущенно буркнула ей служащая.
- Может быть, и хлеб сами начнем печь? Сами будем
лечиться, сами чугун выплавлять, ракеты строить в домашних условиях, - это
она бормотала уже по пути к дому.
Мужа по-прежнему не было. В четыре часа у нее появились
предчувствия, а в пять она отправилась на поиски. И столкнулась со своими
на лестнице.
- Что случилось? Что приключилось? - закричала
она сварливым голосом.
- И ору-у иногда-а,
- пропел в ответ муж.
- Я серьезно спрашиваю:
где вы были пять часов?
- Неужели? Мы даже
и не заметили. Помоемся - в парилку,
пар такой, что уши в трубочку сворачиваются, опять помоемся -
опять в парилку. Нам ведь кажется, что нисколько времени не
прошло, Мишуху еще вырвало, с ним возился.
- Конечно,
вырвет. Еще бы не вырвало! Господи, да хоть бы
ты, Мишуха, отца поторопил!
- А зачем?
- Меланхоличек
ты мой! Созерцатель. Но уж в баню я вас
больше не отпущу. Газовую колонку отремонтируют - мойтесь в
душе.
- Жаль. Не
успел кончиться двадцатый век, как мы уже помылись в бане. Нам с сыном там
так хорошо. А ты что – еще чемодан не собрала?
- Нет. Все думаю - может, не ехать? Картошки нет, напряжение в мире, лучше
в это время семье быть вместе. В Польше...
- В Польше, между прочим, - прервал муж, - есть
клуб красивых ног, куда приходят с плоскостопием, а уходят...
- Замолчи ты. Я серьезно.
- И я. Отпуск
есть отпуск. Походишь там босиком, ноги и
подправишь. Нервы тоже. Ты мебель чистишь? Так и бедные нейрончики нужно чистить.
- Да, это так.
И от соседей отдохну. А Вере Любимовне ответ пришел на письмо к съезду! Знаешь,
дают квартиру: отдельную.
- Наконец-то.
- Мы ей с прошлого
года должны полсотни. Срочно нужно вернуть. Все другие долги тоже хорошо бы...
- Но как?
- Позвоню к Зильбергам насчет цен на собрания сочинений,
у них новый каталог... Слышал? Книги так подорожали, что если мы будем продавать
по собранию в месяц, то года три прожить можно.
- Может, начнем со словаря живого великорусского?..
Она открыла наугад словарь и вслух зачитала:
- Судьба моя
судьбина, выйди ко мне, посмотри на меня -
кого ты обижаешь?!
- Когда ты
будешь так писать? - спросил муж.
- Когда буду,
тогда и продадим. Можно Сырчику предложить
собрание Толстого. Он мечтает. Сначала бросают сыновей в этот
сложнейший мир, потом влюбляются в других женщин, а ребенок-то
чем виноват?
- Ты о чем?
- Сын у Сырчика
поседел, не знаешь? В двенадцать лет. Что делать?
- Такси заказать.
- Я про Сырчика.
- А я на два
часа ночи предлагаю. А про Сырчика вы,
счастьеведы, писатели, думайте.
Такси заказали, детей уложили, чемодан собрали.
А с пиявкой что делать?
- Посыплю солью и все - решил муж, - Мою кровь она не сосет.
- Только иди на кухню, с глаз моих.
Он ушел на кухню, а она осталась переживать. Почему-то
пиявку, вскормленную Мишухиной кровью, нужно было убить. Почему-то нужно
уезжать, когда не нужно уезжать. Вдруг услышала шум воды, муж вошел виноватый:
мол, посыпал солью, она так заизвивалась, пожалел и отмыл.
- В аптеку
сдам, - пообещал он.
- Сдай. Аптека прибавит века.
- Убавит.
Все у нее перепуталось, да еще привезли чужую девочку,
которая оказалась совсем не меланхоличной. Дело в том, что Александра пообещала
взять с собой неизвестную ей девочку - у той сестра работала с матерью Александры
и написала, и попросила, и так далее. Александра об этом обещании абсолютно
забыла, и уж никак не была готова к тому, что появление именно этой пятилетней
девочки создаст критическую массу и произойдет взрыв детский энергии.
Тотчас мяч полетел к потолку, и ударной волной снесло
со шкафа пачку зарубежной фантастики. Кто-то сачком проткнул оконное стекло.
А банка с квасом оказалась на боку, коричневая струйка запресмыкалась под
упавшими книгами. Телефонный аппарат уронили на пол, и он тут же раскололся,
как орех.
- Ну, чего
вы завозбуждались, замахались, запревращались
в хищных дракончиков! - кричал муж.
- Атомное терпение
с ними нужно, - пожалела Александру Люба и пожелала им счастливого отдыха.
Когда сели в машину, словоизлияние лавиной понеслись
на таксиста, и он срочно включил на полную мощность связь с диспетчером.
- В три тридцать поедете по адресу...
- Мама, смотри: буквы мигают: «О гастроном О». Это как в
«Алисе» - "О мышь"? - спросила Аля.
- Вон мой любимый
знак: "Остановка запрещена!" - изрек Мишуха.
- Папа, это
луна или месяц? Солнце уже закатилось, ничего,
завтра новое взойдет.
- Ты чего,
Света, думаешь, солнце каждый день новое рождается? Нет, оно все одно и то
же.
- Как?
- Так, шар
земли круглый.
- Опять: О
ГАСТРОНОМ О.
- Это не "О",
это украшения.
- В прошлом
году хорошо отпуск у бабушки прoвели, и в подвале побывали.
- Мама, а прабабушка
Катя еще не скоро умрет: она ведь только что состарилась? А почему умирают
- так природа придумала?
- Дети, смотрите:
белки роются в помойке.
- Лето жаркое,
в лесу все высохло, а есть-то хочется.
- Я бабочку поймала в прошлом году, а это самец.
- Самец какой
бабочки, Света?
- Самец самки.
- Папа, а я самец.
- У людей это
называется не так. Мальчик, мужчина.
Аэропорт оказался заполнен звоном комаров. Десант
природы был сброшен на Пермь еще в самом начале знойного июня, и к настоящему
началу июля комары оставили на пермяках множество волдырей. Они кусали всех
без разбору: начальников и подчиненных, детей и их воспитателей, продавцов
и ревизоров. Никому не было спасения, никому не было предпочтения. Эта демократичность
природы почему-то успокаивала Александру, а муж вообще не волновался, объясняя
все вихрями на Солнце. Но все-таки за два часа ожидания самолета оба измучились
и помрачнели, дети до синяков избили себя, охотясь за комарами. Мишуха уже
сдался и заявил: "Ну чего, я не хочу метаться", а чужая девочка
вообще исчезла. Александра впервые возблагодарила судьбу за то, что у нее
растут меланхолики. Пока искала пропавшую, встретила пермского писателя из
так называемых деревенщиков. Писатель этот ей пожелал:
- Красного вам лета! Красного лета!
Александра же почти ничего не соображала, пуляя
глазами по сторонам в поисках девочки. Перед самой посадкой они все-таки ее
нашли: закрывшись в телефонной будке, она билась с последним комаром, надеясь,
видно, потом отдохнуть в спокойной обстановке. Взвинченность Александры так
наросла, что она на полном серьезе шептала:
- Если она в самолете устроит взрыв, я не удивлюсь! Но нет,
нельзя допустить - со мною все мои сокровища, все трое!
- Перестань. Не забывай, что тебе нагадали богадельню.
Значит, не погибнешь.
Привычная мысль о богадельне немного успокоила ее.
- До свидания,
милый!
- До свидания!
Дети, берегите маму!
- Папа, пиявку
береги!
В самолете дети неожиданно уснули. В Ростов прилетели
под утро. Александра еще полусонно позевывала, но подкинутая девочка сходу
взбодрила ее тем, что бросилась зачем-то к расколотому вдребезги арбузу:
поскользнулась на нем и растянулась с такой силой, что весь арбуз впитала
своим платьем. Александра соскабливала с нее этот невесть откуда взявшийся
арбуз, и чувствовала, что нервы ее как бы разбухают внутри тела, их масса
неумолимо растет. Она схватила чемодан, сжала руку чужой девочки и поспешила
к остановке такси. Дети прилепились по бокам. Какая-то дама, обгоняя их живописную
труппу, бросила: "Нарожали, всю дорогу заняли!"
- А вы, наверное,
ни одного не смогли родить? - ринулась в скандал Александра.
- А зачем?
- спокойно пожала плечами дама, даже не оборачиваясь.
- Похоронить
вас, зачем еще! Кто ж вас хоронить-то будет? -
с тонким привизгом прокричала Александра.
На автовокзале пришлось взять себя в руки и встать
в очередь. Кассирша ни за что не хотела давать четыре детских билета, приговаривала:
- Куда вы их таскаете за собой, нарожали и сидите
дома, весь автобус занять хотят!..
Александра ни слова ей не ответила, а пошла к администратору
и потребовала жалобную книгу. Впервые за много лет она написала жалобу рано
утром. Утренняя привычка писать взяла свое: не могла остановиться - исписала
три страницы. Начав с интересов государства, которому нужны рабочие руки,
закончила подробным описанием оттенков голоса кассирши, сравнивая его, в
частности, с писком-звоном комара, приготовившегося вонзиться в тело человека.
В автобус села с головной болью.
Чужую девочку всю дорогу тошнило и приходилось несколько
раз просить водителя останавливаться.
- Откуда вы
такие бледные да слабые? - возмущенно спросил
шофер.
- Из Перми.
- Из этой голодаевки!
Да зачем вы там живете! У меня брат
оттуда давно сюда перебрался.
Наконец приехали, вывалились, разделись максимально
- жара была не менее сорока градусов - и втиснулись в местный автобус. Мишуха
протестовал: "Не хочу в толпучку", но Александра уже не могла ждать.
Две старушки повисли на подножке, и кондукторша закричала:
- Семнадцатки! Бодрее! Поднимайтесь, семнадцатки!
Старушки в самом деле бодро нажали, и чемодан Александрычуть не раздавил Свету.
- Продвигайтесь! Вон впереди впрохладку стоят! - кричали "семнадцатки".
Александра не знала: плакать от нервного истощения
или радоваться двум новым словам: "семнадцатки" (о семидесятилетних)
и "впрохладку", услышать которые она могла только в нервной обстановке,
но никогда - в свободном автобусе.
Когда добрались до дома, вручили чужую девочку ее
родственникам и сели за стол, Александра поняла, что отпуск наконец начался.
Дети, потеряв суть критической массы, стали управляемыми
и опять меланхоличными.
- Мама, мы пойдем сегодня на пляж? Например.
Прабабушка Катя закричала:
- Какой пляш - утопишь ребят, так запляшешь! Только не купайтесь!
- Она возмущенно взмахнула рукой, и из рукава ее легкомысленно выпали две
божьих коровки. Они свели на нет все строгость прабабушки.
Пошли на пляж.
Вдруг испуг сковал Александру, когда насчитала трех
детей в воде, но наконец вспомнила, что четвертой девочки с ними уже нет,
и снова ощущение отпуска проявилось в блаженной расслабленности тела.
- Все, выходите! Грейтесь.
- Мы уже согрелись,
- через минуту кричали дети.
- Еще грейтесь! Губы
- как зеленые помидоры.
- А сейчас не зеленые помидоры? Поспели?
- Ладно уж, купайтесь.
Когда на третий день Александра увидела своих детей
не бледными, не серыми, не синими, а розово-загорелыми, в очередной раз подумала:
из города их семье нужно уезжать.
- Мама, давай всегда
здесь жить! Здесь лучше, - повторяла
Света, зарываясь в песок.
- Яблок больше, -
обосновал мысль сестры Мишуха.
Прабабушка Катя каждый раз встречала их на улице,
сидя под абрикосовым деревом, с которого сыпались на нее разнообразные насекомые
(вихри на Солнце и здесь давали себя знать). На руках у нее были шерстяные
варежки.
- Зачем
ты их купаешь? Успеешь еще простудить-то ребят! У меня вон руки замерзли.
- Она взмахивала рукой, и божьи коровки возмущенно сыпались из ее рукава,
а из-под платка высовывался большой зеленоватый жук.
- Это
кузнечик! - кричала Света. - Смотрите!
- Это
жук.
- Нет,
это кузнец, скажи-ка, мама!
- Он
кузнец своего счастья, - примирительно говорила Александра.
Две пестрые гусеницы выползли из-за спины и замерли
на плече прабабушки Кати, с любопытством подняв головы. Дети в экстазе загалдели:
- В Перми одни комары, а здесь все есть! И белье
сохнет быстро. Давай переедем, мама!
- И молоко здесь дешевле, - сказала Аля веское слово человека,
ежеутренне снабжающего семью молоком.
Прабабушка Катя взволновалась:
- Что - плохо,
говоришь, у вас там с продуктами? Так это
Пермь-то совхоз ли, колхоз ли?
- Город это,
большой город, бабушка, - ответила Александра.
- Город! Так
зачем ты там живешь, - приезжай сюда! - крикнула бабушка, видимо, уже не
понимавшая, что сама живет сейчас
в городке, хотя и на окраине, в собственном доме дочери.
Образ богадельни подобно тихому ангелу пролетел
перед очами Александры. Хорошо будет дожить вот так до восьмидесяти семи лет,
путать деревню с городом, прошлое с настоящим и иметь во владении лишь маленький
узелок с запасной парой белья. Никаких забот о мебели, никакой потребности
в антимоли. Александра так и скажет им; "Берите себе все: книги, посуду,
одежду, а мне оставьте лишь узелок с бельем".
Но тут же бабушка закричала на нее по поводу пляжа,
и светлый образ богадельни разлетелся вдребезги, потому что реальная картина
была другая. Несмотря на возраст, перебои в памяти, слабые ноги и холодеющие
руки, несмотря на уже частично происшедшее слияние с природой - пока с миром
насекомых, - несмотря на постоянные заявления типа "спокойно бы помереть,
чтобы дети не набрезговались", несмотря на все это, бабушка Катя считала
себя хозяйкой дома и беспрерывно командовала всеми. Стоило Александре сесть
и начать писать, как слышался возмущенный крик бабушки:
- И-и-и! Опять ты уроки учишь! Сколько можно уроки
учить! Пора и деньги зарабатывать. Без денег везде худенек.
Если Александра осмеливалась перечить, бабушка доходила
до характерного их семейного привизга:
- Яйца курицу
не учат! Яйца курицу не учат! - И, поджав губы, своей куриной иссохшей лапкой
начинала колотить Александру.
Рука оказалась тяжелой. Божьи коровки испуганно
выпархивали из всех складок бабушкиного платья и, расправив крылышки, устремлялись
к Александре. Света начинала:
- Божья коровка,
полети на небко, там твои детки кушают
конфетки, всем по одной, а тебе ни одной.
Однажды, когда бабушка использовала вместо руки
свою палку, терпение Александры лопнуло, и она тоже закричала, завизжала,
затопала ногами:
- Прекратите!
Не вмешивайтесь. Моя жизнь, мои дети. Не вы
их родили. Мама приедет, ею командуйте, своей дочерью! Ясно?
- Вы, между
прочим, временное правительство, вот, - подключился Мишуха.
- А ты не лезь
в дела взрослых, - сказала сыну Александра и сняла с него божью коровку.
- Божья коровка,
полети на небко...
Прабабушка Катя села на стул и, покачиваясь из стороны
в сторону, восемь раз повторила:
- Большой да богатый не живет виноватый - только старый да малый.
Когда мозг человеческий в восемьдесят семь лет не
в состоянии сотворить меткий ответ, он берет готовый - из народной копилки
пословиц. Александра подумала, что ей самой ко времени богадельни не мешает
заластить хотя бы поговорками. Но все-таки лучше – пословицами. Поговорка
- цветочек, пословица - ягодка…
Наконец приехала мать, дети сразу же все рассказали
своей бабушке Тане, и он начала выговаривать:
- Мама! Какое ты имеешь отношение бить Сашку! Она тебе правнуков
родила, твой род продолжает, а какая у тебя взаимственность?!
- Род она продолжает! Голодом морит ребят, сама
только уроки учит.
- Ну ж пусть пишет, раз дарственность у нее есть. Пусть.
И сама старалась помогать, чем могла, рассказывала
все новости из своей столовой: как техничка Полина Ивановна выписалась из
психбольницы и стала писать любовные стихи маме, а повара уволили за подмешивание
в чай соды; Полина Ивановна встретилась с баптистами и хочет вступить в секту;
что касается нового повара, то он не подсыпает в чай соду, а делает жженку
из сахара и льет ее в кипяток вместо заварки, это позволяет ему полностью
забирать себе чайную заварку; Полина Ивановна начала писать стихи про Бога
и агитирует маму в баптисты, а повар придумал выливать в суп жир из-под жарки
котлет, и все мясо забирает себе...
Александра написала рассказ о поэтессе-баптистке
и ее невостребованной любви, которая выливалась теперь то на Александрину
мать, то на Христа. Рассказ уже был трижды переписан и готов совершенно,
а мать все продолжала и продолжала приносить вырванные из школьной тетради
листы, исписанные ровным полудетским почерком. Однажды они были обращены прямо
к Александре:
Я пишу стихи, ты - прозы.
Дарю на память тебе розы.
Сердце сжалось все в комок.
До свиданья, мой дружок.
Розы действительно прилагались к стихам.
- Ты бы ей ответила, Саша!
- Но тогда она снова
напишет, а у меня рассказ закончен.
- Значит, рассказ
закончен, вот оно что, - проговорила мать и посмотрела на дочь так, словно та была поваром,
который все мясо забирает себе, а в столовский суп выливает жир из-под жарки
котлет.
Александра смущенно забормотала: мол, напишу ответ,
конечно, обязательно, мне даже приятно. И села писать его. Она знала, что
мать ее, с чужими покладистая и всюду пишущая благодарности, о родными детьми
строга чрезвычайно. Если что и было общего у матери и дочери, то, конечно,
та неискоренимая гидра оптимизма, которая неизменно поднимала свои головы,
сколько бы их не срубала жизнь.
Отец Александры давно жил дома, как квартирант,
отдавал с зарплаты по тридцать рублей на питание, но стоило ему достать жене
путевку на курорт, как она уж говорила:
- Когда он ко мне хорошо, то и я к нему неплохо. Вот какую
путевку достал хорошую! Может, под старость лет образумится?
- Мама, да
он потому тебе путевку, чтобы самому с любовницей уехать, без тебя, как ты
не понимаешь?
- А может,
и так. То-то он со всем желанием меня отправлял! - Мать сникала, начинала
вспоминать вое прошлые отцовские измены.
Но стоило отцу приехать и найти у нее в сумке стихи
Полины Ивановны, сплошь любовные, потом устроить сцену ревности, как гидра,
сидевшая внутри, поднимала опять свои головы - мать весело смотрела на дочь,
подмигивала: мол, не проболтайся, чьи это стихи.
И Александра понимала, что мать снова поверила
в чувства отца, потом жизнь эту ее веру обязательно срубит, но она вырастет
снова. И так всегда.
Хотя в прошлое лето дочь с отцом расстались почти
скандально ("Навезла ораву! Растащиловка!" - кричал он. - "Мы
не к тебе ездим, а к маме!" - кричала она), нынче он
встретил ее почти ласково. Александра вычислила, что журнальная публикация
сделала свое дело. Он либо стал побаиваться ее, либо надеялся сам напроситься
в герои повести. Вечерами, когда она сидела на кухне со словарем по политэкономии
и выбирала лексику для повести о Сырчике (рассказ постепенно перерастал в
повесть), отец часто заходил за компотом или молоком, неизменно твердя:
- Ты про мать свою напиши, вот тебе живая повесть!
А ты сидишь - из нэпа слова выбираешь! Напиши, как мать в няньках жила, как
всю жизнь вкалывала.
- А идея?
- Ты пиши,
а идея подойдет потом. Вас вот у нее пятерка, и у всех высшее образование,
вот и получается идея.
На самом деле эту свою пятерку он совершенно не
мог выносить, почему и не жил никто из детей в родном доме. Предпочитали
звать мать к себе - погостить. В гости сюда ездила одна Александра. На нее
и выливались все отцовские монологи:
- Высшее образование! Эх вы, и ничего не зарабатываете!
А я пять классов закончил, но все-таки начальник сбыта. На-чаль-ник! Чувствуешь?
– И он брал в руки телефонную трубку. - Филиал «Сельмаша». Лебедев. Ну, что
у нас сегодня с вагонами? Пять? Мало. Срочно добавьте два крытых!
Однако этим летом впервые в голосе отца зазвучала
тревога. И хотя он стал говорить тише и при этом закрывать дверь в свою комнату,
Александра ухо-то на полкилометра выставляла и слышала:
- А мы пять месяцев без премии, пожалуйста, выручайте,
мы много не просим – два вагона. Кстати, как у вас с яблоками? Литров двадцать
яблочного могу подкинуть…
С яблоками в своем саду отец боролся упорно. Их
мочили, сушили, варили, мариновали, ели, закрывали компотом на зиму, пропускали
на сок и вино, увозили сослуживцам и раздавали соседям - все равно они падали
на землю в таком количестве, что сгнивали, и их приходилось закапывать. Там,
где никакие социальные отношения не мешали земле, она рожала и рожала. Яблоки
сыпались, как в раю. А там, где были социальные отношения, снова и снова
тревожно звучало:
- Филиал «Сельмаша», Лебедев. Полувагон с металлом не пришел?
Ц-ц.... А крытье? Как с крытьем? Три крытых вагона нужны позарез! Меня завалили
телеграммами южные области - просят
запчасти, а я не могу отгрузить... Платформы подадут? Опять нет?
- А ты про вино напомни,
- подсказывала ему мать.
- Да ну их, - бросал
он трубку и, распинывая детские
игрушки, бросался на дочь: - А ты про нэп свой пишешь! Написала бы про детство
мое, как мы голодали, лебеду ели, всего навидались.
- Я вот любовниц
твоих навидалась, могу описать. Всех
помню, и какие у них ноги были, тоже помню.
Отец на секунду замолкал, у него по лисьему лицу
проплывало этакое заячье выражение: нырнуть бы куда-нибудь сейчас! Глаза
начинали бегать, как когда-то у Москвинюка. Но кончалось всегда одним :
- А чего вы того деда не навещаете, а? Напали на
меня одного! Ездят и ездят каждый год, обнаглели!
Изгнание из рая начиналось в очередной раз. Александра
стала ночевать в саду – в летнице. Как всегда, находясь в состоянии ссоры
с отцом, она не могла работать и только читала газеты, но сколько их не читай,
а нигде не вычитаешь, как избегать третьей мировой войны.
Положение в мире продолжало пугать ее. Да еще если
представить, что можно остаться под одной крышей с отцом! Одна мысль об этом
схватывала Александру, как вода схватывает цемент и превращает его в камень.
Улететь! В Пермь! Скорее!
И в прошлом году она после ссоры с отцом ночевала
в этой летнице, и тогда кричали цикады: чувыр-чувыр, но нынче они словно тоже
чувствовали напряженность мировой политики и кричали особенно громко: чур
не нас, чур не нас! Всю ночь они умоляли кого-то беречь мир на земле и самое
землю. Бедные цикады - они не знали, может быть, что не все люди слышат цикад.
Александра слышала их очень высокие звуки... но что могла сделать Александра!
Она жалела этих насекомых, жалела и себя, но не могла даже писать. Засыпала
поздно, просыпалась в десять и шла в дом. Под виноградной беседкой, где и
днем всегда было темно, какая-то одинокая цикада продолжала морзянкой: чу-у-р
не нас! Чур не на-а-ас!
Дети уже завтракали, телевизор надрывался, Александра
закричала:
- Не ешьте
вприкуску с телевизором! Вот ваш телевизор, - и Александра стучала Мишухе
по кумполу. - Самый лучший в мире телевизор.
- Мама, ты почему такая серьезная? - обижалась
Света. - Если ты иногда не будешь меня приласкивать, я вырасту бабой-ягой.
- Сердитая
она, а не серьезная, - ворчала бабушка Катя. - Кто с ней жить будет, с такой.
- Мама, когда
прабабушка Катя умрет, ее опять починят, да?
- А дед вчера
не дал нам фильм с Высоцким посмотреть.
Александра в очередной раз села за телефон. Билетов на тридцать первое, как
заказано, не оказалось.
- А на тридцать
второе? - умоляющим голосом попросила она.
- Вы который
день пьете, барышня?
Она поняла, что богадельня ее точно не минует.
...В день отъезда мать отвела ее в сторону и долго
наказывала: в столовых не есть никогда и ни под каким предлогом, лучше времени
не пожалеть да дома приготовить.
- Мама, я вижу:
тяжело тебе там. Может, перейдешь из столовой?
- Перед пенсией-то?
Я на кассе сижу, комплексы отбила и все, никого не отравляю, это повара...
Александра трижды с нею расцеловалась, обняла бабушку,
сквозь зубы попрощалась с отцом и пошла в виноградную беседку - проститься
с цикадой-телеграфисткой.
И тут привели чужую девочку.
"ЭТОТ ГЕРОЙ БЫЛ ТАК МОГУЧ, ЧТО МОГ ПИТЬ ЯД
БЕЗ ВРЕДА ДЯЯ СЕБЯ... А КОЖА БЫЛА ТАКОЮ ТВЕРДОЮ, ЧТО НЕ ВРЕДИЛ ЕЙ ЯД, ПОПАДАЯ..."
Средолетье жаркое. Бездождие, как я и предсказывал.
Уж июль-липень, так называемый грозник, настал, а грозы не видали. Высохла
земля, и сады, и весь земной плод, засуха бестравит луга, а после бестравного
лета какую ждать зиму? Мясопустную, пожалуй. Того и гляди от жары пожары начнутся.
А что я могу тут сделать? Над погодой не властен ни я, ни мед мой, хотя знаю
наперед: не без помощи меда поэзии через некоторое время научатся управлять
осадками. А пока - жара и жара. И меня иссушили дни одиночества, когда хозяйка
с малютами уехала. И зачем поехали? Да еще в пустолесье, где ветходавнее Дикое
Поле. Чем оно их приманило?
Раз слетал я к ним, послушал перебранку хозяйки
с отцом и скорее обратно. Как она не поймет?!. В кои-то веки родитель захотел
наладить с нею понимание, и она его оттолкнула, не довелось мне насладиться
широтой ее души, не довелось. И дома тоже скучно.
Еще плюгавку эту оставили мозолить мне глаза, не
смогли усолить - какая изнеженность нравов! Сидит теперь урод скорченный,
сосун, выдувший у мальца столько крови, что вся рука изъязвлена стала ранами
от укусов этого пресмыкающего. Хозяин поставил еще нас рядoм - на столе и
на солнышке, а я взыграл да плеснул квасом в банку, прямо сквозь марлю. Что,
получил, гад ползучий, сморщился! Но потом оказалось, что я таким образом
смыл соль ей сверху, пиявица выгрызла себе в том месте лаз и выползла. И не
доглядел я, задремал, видно, крепко, а хозяин поутру нашел лишь калачик мертвый
на столе. Тоскливее еще мне стало. Хоть и неодушевленная особь, а все живая
была, помогала проволакивать время. И кроме всего прочего, она напоминала
мне Мирового Змея. А как вспомню черепицу его неодолимой чешуи, так и слышу
вой брата его Волка Фенрира, а рядом вижу одноглазого предводителя асов, и
сразу сладкие строфы скальдов звучат... в душе моей.
Но не стало этого - только калачик черный валяется
на столе, и видеть его противоестественно мне, потому что Мировой Змей никогда
не погибнет столь бесславно. Он поднимется перед концом света и будет сражаться.
Да-да. А уж о конце света думаю нередко. Заставляют. Из эфира вести все одна
тяжелее другой. Как вгосударился в Штатах новый президент, так я и слышу,
что возмутил он, яко квас, разноплеменные народы. А того не понимает, что
воздушное вещество едино и всюду порча проникнет в твердь земную! Как будто
мало забот и без этого, без смут и войн! Сам я, урожденный после раздора и
ратного боя богов с народом, сотворен в знак заключения мира. И международную,
и всякую брань ненавижу.
И что его делить - известное пространство земли
- как будто нельзя народам жить на месте происхождения! То тут, то там нефтяные
ключи становятся причиной раздора целых государств. А в Польше вообще: однородцы,
говорящие одним языком, раздвоились в смутах, враждуют между собою.
Эх, люди-человеки! Взяли бы, устроили съезд-собрание-сбор людей из разных земель - решать миролюбивые дела
и обсудить установленные пределы народам. И семья моя в это время врозь живет
- разве ж это мыслимое дело! Писем нет и нет. И не выдержал я - полетел к
ним опять и вдруг почувствовал, что континенты передвигаются, Европа слегка
дернулась и перекосилась, а в Азии целый кусок пространства поехал - прямо
с домами, коровами и людьми. Ехала деревня мимо мужика, как говорится. Все,
кто видел это, остолбенели от удивления. Вовремя вызвали специалистов и остановили
с помощью взрыва сие "движение".
Уж сама Земля так пытается образумить людей, ждущих
войны. Не долетел я до Светы своей, вернулся в Пермь: думал спасти хозяйкины
рассказы, если что случится. Все-таки этой мой долг. Но пока тишина, и смотрю:
паук возгнездился в углу, стал я заклинать свое: "Паук-муховор, принеси
письмо, принеси хоть одно!" И сызнова: "Паук-муховор..." Но
нет и нет почты. Все хозяйке отказы из журналов сыплются, и только. Вдруг
залетел в форточку шмель-журчало, кружил, шумел, пока в паутину не угодил.
Тут и письмо подошло. А следом телеграмма: "Встречайте первого ноль часов
двадцать минут".
Взвеселился я – Квасир настоящий! И стал снова высоко
подниматься по утрам, и однажды вижу: маленькое каменное тело закрыло солнце,
и темное пятнышко побежало по голубому лбу земли. Затмение, значит, солнечное.
Вернулся я в квартиру и хозяина разбудил осторожно. Он схватил стекло и принялся
готовить его: кусок отломил и закоптил, при этом порезавшись и обжегшись
- что за человек! Плюнул я в сердцах и снова залег в банке.
Наконец прибыли! Хозяйка похудела, а Света, утеха
моя, сильно загорела и поздоровела. Сладостное успокоение духовное пришло
ко мне: опять вся семья вместе! Малье так выросло: Мишухины колготы стали
Свете впору, а Мишухе - Алино белье подошло. Аля же превратилась в отроковицу.
И первым делом про пиявку спрашивают, не забыли
ведь про это допотопное ископаемое! И раз Мишуха про нее спросил, и два,
и три. Как присосется к родителям - не оторвешь, сам не хуже пиявки. Хозяйка
же думает о том, что на завтрак дать.
- Ну во-о-от, чем мне заняться без пиявки, - начал
свое Мишуха.
- Аля, к тебе Кристя. Угости ее грушами, - говорит
хозяин, а сам скорее к хозяйке обращается, мол, загорела хорошо.
- Да, до такой
степени, что вся кожа на лице дыбом встала. А ты почему совсем не загорал?
- В мединституте
группу организовали - по выживанию в экстремальных условиях. Я записался.
Уже испытания были: ушли мы в лес...
- И стали выживать?
Корой питаться, улитками? Хорошо, что
у нас Элена есть.
- Она-то тут
при чем?
- Когда экстремальные
условия, мы к ней будем ходить -
она одна сумеет эту кору вкусно приготовить. А ты из химчистки забрал?
- Нет.
- Долги как?
- Отдал полсотни
Вере Любимовне, да сотню И.
- Надеюсь:
лично?
- Его дома
не было - жене вручил.
- Слушай! –
В отчаянии она закрыла глаза. - Мы же клялись, что лично и тайно.
- Мама, я вот
кого нашел во дворе! Улитка без домика.
- Это слизняк,
а не улитка.
- Пусть он у нас поживет, а? Вместо пиявки. А,
мам?
- Не надо слизняков, а то вырастешь, как... как...
- Ты одна у
нас хорошая, много жалоб написала?
- Что ты! Такое
международное положение - не до жалоб уж. А Цапля как - часто в гости приходила?
И тут хозяин дает не идущий к делу ответ о том,
что пребывалище клопов уничтожил.
- Цапля, небось, помогала?
- Если честно, мы с ней ходили на гастроли Таганки один раз.
Она достала два билета и предложила мне.
Замолчали надолго. Хозяйка, конечно, представить
не может свою жизнь без хозяина, но и сил у нее нет с дороги, чтобы углубиться
в решение сей проблемы, да и как спугнуть нарождающееся там чувство? Имеет
ли право? Ох, дура-дура! Того не думает, что дети дают право на отпугивание
всяких Цапель.
- Кристя, ну сколько можно?
Та уже полчаса взахлеб сыпала цены, какие были в
магазине деревни, где проводили отпуск Кристина и ее мама, и сейчас говорила
о платьях.
- Теть Саш,
я еще про джи...
- Да ты остановишься
когда-нибудь? Идите в детскую.
Хозяин забормотал: мол, внешнее легче дается, чем
внутреннее - человеку хочется быть современным, а не знает, как, и думает:
оденусь посовременнее, и все решат, что такая и есть...
И тут же из детской донесся шепот Кристины:
- А тетя Саша у вас фью? - Пальцем, значит, крутит
у лба.
- Не фью, не фью, - ответила хозяйка.
Она села на аппарат и всех обзвонила. Узнала, что
Руся и Фантасмагор в отпуске на даче, посему в гости явится только Гелена.
Но не одна, а с блистательною Гертрудой.
И озарился дом сей ее красотой. Я крышку отодвинул
и поближе уселся.
- Ну, сколько
написала? - Гелена любопытствует.
- Ой, совсем
не работала, дети падали с вишни, с качелей, Света голой ногой умудрилась
в костер, когда за бабочкой бежала, с отцом еще скандал, два рассказа написала…
нечаянно, да половину повести.
- Слыхали? - Гелена расхохоталась. - Во-первых, я не пью, во-вторых,
сегодня и день не такой, а в-третьих - я нынче уже две рюмочки вшил.
- Правда, правда,
в последнюю неделю июля ни строчки.
- Неделю не
писала, так сразу затмение случилось! - Хозяин почти злорадствует.
Только начали чай пить, как сосед появился в дверях.
Винные пары сгустились в воздухе. Но увидел, что на столе ничего не стоит,
ушел не солоно хлебавши.
- И нос же у него! Пьет, что ли? - спрашивает Моягертруда невинно.
Сразу видно: жизни не знает, а то бы не спрашивала,
пьет ли, а спрашивала бы, каков во хмелю.
- Ну и ленивая ты, Сашка! – по-доброму упрекнула
Гелена. - Давно бы просудилась с пьяницами да выселила из квартиры...
- Наша мама
тоже говорит, что тетя Саша ленивая, - подкинула свое Кристина, уходя из гостей.
- Просто быт
у вас студенческий, - объяснила Моягертруда, добавив: - с вкраплениями антиквариата.
Судя по взгляду, пианино она имеет в виду.
- Зильберги
подарили, - заметила хозяйка между прочим.
Ее глазами оглядел я стоялую утварь в доме: шкаф,
диван на трех ножках и одном кубике, стол, шифоньер. Вот и весь хоромный
наряд. Конечно, все и старое, и разношерстное. А я бы мог тебя, Моягертруда,
одарить чертогами Асгарда, там же в каждом чертоге пять сотен покоев и еще
сорок. Они больше всех домов, какие когда-либо строили люди. Среди палат есть
такие, где ласковый ветер дует вечно, а есть жаркие, для омовений, есть прохладные,
для разговора, и есть такие, где тело женское освещается так, что цветом становится
как мякоть апельсина и запахом тоже, там никогда усталость не сковывает членов
телесных. Зачатые там дети рождаются умнее прочих, только запах апельсинов
сохраняют они за ушами, что делает их смешными в глазах иных людей, но не
богов.
- А какой у вас итальянский подъезд! В стиле неореализма
прямо. Понятно, почему такая мрачная пьеса у тебя, - Моягертруда заговорила.
- Только в конце - замечания для господ актеров - зачем это?
- Сашка, ты ведь не знаешь еще: она прочла у нас твои сочинения,
и хочет быть это... биографом. - Гелена подмигивает хозяйке. - Я говорю: отврати
ты ее от влияния Запада!..
- Какое влияние?
Гелена взяла в руки рецензию, на виду лежащую:
- А вот и критик тебя ругает. Так, "все время
пишет натуру".
- Натуру я пишу в
записные книжки, а в рассказах не та натура уже - натура натурата.
- Денатурат? - примиряюще
произнесла Гелена и начала
прощаться, вызвала хозяйку в коридор и шепчет:
- Ты извини, что я с нею пришла, мне не отбиться было... да
мне легче родить за это время! И эта ее кофта ужасного цвета! Цвет сумасшествия
какой-то...
Пока хозяйка разговаривала в коридоре, Моягертруда
вдруг перед хозяином начала миловзорить, пичужить и охорашиваться, в общем,
творить чары, не знал я, что она такая. Так бы и крикнул хозяйке: "Бди!"
Нет, щелкает там языком, не понимая, что нельзя таких гостьюшек оставлять
наедине с мужьями. Но хозяин сам пока внимания на ее взоры не обращает. Тогда
Гертруда сменила тему:
- А что, если я предложу Саше пьесу в соавторстве переписать?
Идеи есть.
Он пожал плечами, собрался и ушел в магазин.
Спор детей стал слышен здесь:
- Мама - зеленая,
а папа - красный, - голос Мишухи.
- Нет, папа - синий, а мама - зеленая, - голос Светы.
- Что это они?
- вопрошает Гертруда у вошедшей хозяйки.
- Немного абстрактно, но не пугайся, я думаю, реалии есть. -
Хозяйка пошла и увидела, что дети играют пуговицами. – Синяя пуговица всех
крупнее, поэтому она - "папа".
Тут Гертруда открыла тетрадь и начала разбирать
прозу хозяйки. И вдруг задает такой вопрос:
- Откуда у тебя право
на творчество?
- Еще спроси, откуда
у нас право на воздух?
- Нет, я серьезно.
Читают же взахлеб мои газетные статьи,
но не решаюсь я стать писательницей. Никто мне не давал такого права…
- А если учесть,
что человечество ни дня не жило без искусства, то некоторые люди просто обречены
заниматься им.
- Я всем говорю, что они - герои твоих произведений! Прототипы,
- улыбается Гертруда.
- Что ты делаешь! Зачем? Не пугай людей, я тебя прошу.
- А пусть трепещут,
может, они лучше от этого становятся.
Сразу видно, что меда поэзии Гертруда еще не пробовала.
Уж кто-кто, а я-то знаю преотлично, что прототип
прототипом, а герой героем. Бывает, в одном герое столько прототипов поместится,
сколько капель нектара в одном фунте меда.
Ну, Гертруда! Не думал я, что… Так напусторечить!
Да еще и мужелюбница. Коварная! Было б у меня сердце,
могло бы и разбиться!
- Гертруда! Лучше становятся люди, когда… я вот
рожу еще одного ребенка – может, лучше буду.
- Еще одного! - охнула Гертруда и схватилась за грудь,
хотя сей корабль сердца, дыхания и печени не требует схватываний - он у нее
спокоен. - Как ты вообще можешь жить со своим мужем? Он же настолько несексапилен!
Читаю смятение в мыслях хозяйки. Но даже если на
вкус всех гертруд хозяин нехорош, то хозяйка моя так устает за день, что ждет
не дождется ночи, а там, глядишь, пришел милый да повалил силой. Сон то бишь.
Хозяйка из последних сил крепится от скандала, поскольку
Гертруда сюжетоносица, и с нею приходит целый мир, в котором мужчины и женщины
только и думают, кого полюбить, и кого, и как. Наконец гостья надевает туфли,
чтобы уходить, и речет:
- Вот такие на рынке стоят сто пятьдесят рублей!
Хочется ей рассказать, что возлюбленник подарил
их, но хозяйка не смотрит на ее ноги. Тогда Гертруда достает кружевной платок,
закрывает им нос пред тем, как открыть дверь, набирает воздуху и выходит в
подъезд. Запах подъездный проникает в квартиру, но сейчас он кажется хозяйке
слаще, чем духи гостьи.
И она вздохнула облегченно... Мишуха со Светой выбежали
к матери:
- Это английское
имя: Гертруда?
- Нет. Бабушка ее
имела в виду, что внучка станет героем труда.
- Знак нужно нарисовать вашей Тараниной: - предлагает
Мишуха: - "Ругание запрещено!" Или: "Преимущество добрых слов!"
- Ревущество детение
запрещено! - измышляет Света.
- Что-о?
- Ну, рев детей запрещен,
- А Таранище
где? - Это хозяин пришел и вступил в разговор. - А Таранище где?
- Ушло.
- Ну, Гертруда
- оплот безнравственности прямо! - он поставил сумки у холодильника и обнял
жену свою.
- Я всегда
забываю, что она красавица, - смутилась хозяйка. - А придет - вспомню.
- В микроклимате-то
характер важнее, - хозяин заключает.
- Поэтому и
не берет ее никто. А одиночество еще более озлобляет, так одно на другое и
влияет... - жалеет хозяйка.
- Поэтому она, как в "Алисе", превратилась - вступает
Света. – Я тебе, мама, знаешь что хочу сказать? Я тоже буду писателем.
Хозяйка сцепила руки, да так, что аж суставы побелели:
только не это! Она села на стул, плача беззвучно плечами.
- А мне кое-что удалось. - И хозяин показал три куска сыру плавленого,
разных овощей изрядно, а также какую-то давленину из бананов.
- Так и продавали
мятые? А не отравятся дети этой банановой кашей?
- Нет. Мы, пермяки,
ко всему привычные.
|