46. Про Роберта Шекли как пространственно-временной портал

Чтобы изложить все нижеследующее, мне придется вначале прибегнуть к математике, хотя в ней я полнейший кретин — уже с шестого класса учителя ставили мне «3», держа в голове «2». Но есть в моей семье умные люди — тот же Денис — которые до сих пор понимают и ценят т.н. красоту формул, так что когда я попросил его помочь мне облечь одну мысль в математические символы, то он не отказался и меньше, чем за час сделал это.

А мысль была такая:

когда-то, уже много лет назад, мне пришло в голову, что общаясь с каким-то человеком, ты общаешься не только с ним, но и со всеми, с кем он общался в своей жизни.

Три раза в одном предложении для глагола «общаться» многовато, но в этом случае допустимо.

И вот что получилось:

(x ∈Y)∧(y∈ Z) ⇒X ⊂Z,

где x, y и z произвольно взятые лица, а X, Y и Z это — соответственно — множества людей, с которыми эти лица общались в жизни. [1]

Хотя для того, чтобы вывести эту формулу он вначале произвел на свет другую.

Более конкретную, построенную на домашних величинах и данных:

(db∈AM)∧(am∈RSh)⇒RSh⊂DB

db здесь — это Денис Борисов, am — естественно я, Андрей Матвеев, ну а RSh — множество людей, с которыми общался в жизни Роберт Шекли.

То есть, раз я встречался с Робертом Шекли, то и Денис с ним тоже встречался, вот такая заморочка.

Но и я, в свою очередь, встречался/общался со всеми, с кем за свою жизнь общался мистер Роберт, для этого можно тоже написать подобную формулу.

Соответственно, для меня мистер Роберт Шекли — это пространственно-временной портал, которым для того же Дениса могу быть и я.

Вот такая мулька.

Хотя прежде , чем мистер Роберт откроет этот портал, мне надо кое-что объяснить.

Например, почему я так ухватился за возможность с ним встретиться. Просто его «Паломничество на Землю», вышедшую в «мировской» серии современной зарубежной фантастики в 1966 году, я прочитал тогда же. Мне было 12 лет и именно в тот год у меня чуть не вышла двойка по математике. А я читал про «Ордер на убийство» и про «Особый старательский», и математика мне была по фиг. И тогда я даже подумать не мог о том, что когда-нибудь он приедет, уже не Сврдл, а в Екатеринбург, но все равно — сюда, на Урал.

Но он взял, да и приехал. Я подловил его сразу, как он вышел из машины и, сутулясь, направился к дверям того здания, где должны были вручать премии писателям, про которых он никогда не слышал.

 — Мистер Шекли! — воскликнул я, и радостно поведал всю предысторию, про книжку, читанную почти сорок лет назад, и про то, как бы хотелось поговорить с ним о чем-нибудь таком...писательском...

— Хорошо! — сказал он, а потом, помолчав, добавил: — Всего-то почти сорок лет, мой мальчик, и ты дождался!

Мальчик охренел и внезапно предложил мистеру Роберту поехать на рыбалку.

Именно там и открылся этот пространственно-временной портал.

Для начала мы ухнули в конец семидесятых, на Ибицу.

Я сидел в баре в Санта-Эвлалии, только меня никто не видел.

Бар был без названия, зато я знал, что хозяина зовут Артуром.

Молодой, примерно моих сегодняшних лет, Шекли сидел за угловым столиком и ел стейк. Он был не один — с ним были еще двое.

— Кто это? — спросил я старого Шекли, пьющего колу в гостевом рыбацком домике.

Он хмыкнул.

— Что повыше — Пит Синфилд, знаешь?

Я его знал: Питер Синфилд писал тексты для альбомов King Crimson, даже сноску можно не давать— стыдно. Кто захочет, пусть сам посмотрит в интернете.

— А что пониже — Брайан Ино.

Тут уже хмыкнул я.

Баронет Брайан Питер Джордж Сент Джон Ле Баптист Де Ла Селл Ино пил пиво и смотрел на то, как молодой, примерно моих сегодняшних лет, писатель Шекли ест стейк.

Брайан Ино, один из создателей Roxy Music.

Брайан Ино, автор «Another Green World», «Музыки для аэропортов» etc, etc...

— Они сейчас уйдут! — говорит старый Шекли.

— Нет, — отвечаю я, — мы еще не договорились!

— Так что, ты согласен, Боб? — спрашивает меня Брайан Ино.

Я думаю. Мне действительно стало скучновато в последнее время: Ибица — райское место, но порою хочется чем-то занять голову, не все же дни курить гашиш. Хорошо, что появился Пит, с ним стало повеселее, мы уже вместе ходили по барам, а потом, поздним вечером, спускались к морю и травили друг другу разные байки, я ему — про Нью-Йорк, а он мне — про Лондон.

Но становилось все жарче и даже вдвоем нам стало вечерами тоскливо.

И тут к Питу приехал на пару недель друг.

Друг Брайан.

Как потом говорил мне Синфилд:

«Сидели мы с ним в баре, и я жаловался на тоску и жару, и на то, что даже для меня слишком много алкоголя, и что Ибица стала портиться, и что Бобу Шекли, который тусуется здесь не первый год, тоже становится в облом вся эта средиземноморская развлекуха, тут-то Ино и предложил поразвлечься. Сделать совместный проект. Прямо здесь, на Ибице. Ну что, Боб, слабо?»

Это было не слабо, это было круто.

И как раз сейчас, в баре у Артура, мы обговаривали все детали будущей записи моего рассказа «In The Land Of The Clear Colors», музыка Брайана Ино, читать текст должен Питер, история — моя, Боба Шекли.

В СТРАНЕ ЧИСТЫХ КРАСОК [2] ...

Записывать же все это мы будем в студии одного галериста, нарисовать обложку согласился знакомый южноамериканец, то ли мексиканец, то ли парень из Венесуэлы, Леонар Куэльо.

Ино и Синфилд уходят, я дожевываю стейк и смотрю на Артура.

Тот улыбается и машет мне рукой. В глазах у него пляшут чертенята.

Я встаю из-за столика и иду к стойке. Артур смеется и внезапно суёт мне в лицо носовой платок, пропитанный амилнитратом [3] . Моё сердце начинает бешено колотиться, происходит короткое замыкание чувств, и я на мгновение погружаюсь в беспамятство...

Последние выделенные строчки принадлежат непосредственно мистеру Роберту Шекли. Я просто их цитирую [4] .

Что же касается беспамятства, то когда я прихожу в себя, то понимаю:

ПОРТАЛ УЖЕ ЗАКРЫТ.

Мы едем на лодке с мотором к небольшому островку. Самое удивительное, что жара, от которой все изнывали еще с утра, внезапно спала: небо затянуло странными, белесыми тучками, сквозь которые еле пробиваются палящие лучи беспощадного августовского солнца.

Такое чувство, будто Шекли это наколдовал.

Лодка подходит к островку, глушится мотор, мы поочередно сходим на берег. Первой по камням прыгает моя дочь, потом идет переводчица Шекли, потом он сам.

Последним тащусь я.

После Ибицы мне все еще не по себе.

Голова кружится и ноги ватные.

Но мне вновь безумно хочется, чтобы этот старый человек прибегнул к своей непонятной магии.

Чтобы опять заработала формула (x ∈Y)∧(y∈ Z) ⇒X ⊂Z и я смог увидеть то, чего самому мне никогда не увидеть.

Шекли устраивается под деревом, переводчица садится рядышком, хотя она нам не очень и нужна: я понимаю все, о чем он говорит, он понимает меня, а когда открывается портал, то языковой барьер вообще исчезает, как исчезает и сам язык.

Не видения, не галлюцинации.

Если это как-то и можно назвать, то

полуденными песнями тритонов,

хотя на часах уже третий час дня и полдень давно позади.

Шекли засыпает, минут на пять, прямо тут, под деревом.

Потом открывает глаза и закуривает очередную сигарету. Он много курит. Camel. Крепкий Camel, но с фильтром [5] .

— Ну что, — спрашивает он меня. — Еще хочешь?

Я хочу.

Безумно хочу вновь погрузиться в темную, бездонную шахту времени.

Потому что где-то там должен быть свет.

А еще я знаю, что вновь смогу пережить то ощущение какого-то безграничного удивления перед жизнью, благодарности за присущее ей чудо, случающееся всегда в тот момент, когда ты этого уже просто не ждешь.

Как в запомнившемся еще с детства рассказа мистера Боба «Особый старательский»

«Моррисон, шатаясь, побрел к ней. «Попросить бы мне флягу», — говорил он себе, мучимый страшной жаждой, ковыляя по песку к чаше. Вот наконец перед ним стоял «Особый старательский» — выше колокольни, больше дома, наполненный водой, что была дороже самой золотоносной породы. Он повернул кран у дна чаши. Вода смочила желтый песок и ручейками побежала вниз по дюне.

«Надо было еще заказать чашку или стакан», — подумал Моррисон, лежа на спине и ловя открытым ртом струю воды.» [6]

— Ну что, мы едем? — спрашивает Шекли.

— Летим! — отвечаю я.

— Падаем! — смеется он.

Портал вновь открывается.

— Хочу увидеть Берроуза! — кричу, чтобы заглушить рев времени.

— Живого? — уточняет Шекли.

— Живого! — еще громче ору я.

— Тогда в Нью-Йорк, — так же громко кричит мистер Роберт, в 1971, а может, и раньше! Вон видишь человека, похожего на труп?

Человек, похожий на труп, стоит у окна и смотрит куда-то вниз.

Я набираю в легкие побольше воздуха и на секунду зажмуриваюсь.

Потом открываю глаза и думаю, о чем мне сейчас лучше всего поговорить с Берроузом.

47. Про острова

Именно Шекли зародил во мне очередную придурошную мечту.

Точнее, нужным образом ее конкретизировал.

Можно даже сказать: — вербализовал :-)).

В его до удивления внятном американском произношении мечта звучала кратко и обрывисто:

NAXOS!

— Я люблю читать про греческие острова! — перед этим сказал я ему и добавил: — Может потому, что там никогда не бывал.

— Поезжай на Наксос! — ответил мне Шекли.

Вообще-то я всегда любил читать про острова. Задолго до того, как впервые оказался в Средиземноморье. На каких-то я даже бывал, ничего особенного, но все равно забавно — тот же остров Русский, что неподалеку от Владивостока, не только надолго въелся в память своими склонами, густо поросшими лимонником и какими-то таинственными, темными,  широколиственными деревьями, так еще запомнился безумной эскападой одного давнего приятеля, решившегося прогуляться к вершине и случайно угодившего в яму, из которой долго не мог выбраться, да и не смог бы сам, пока мы его оттуда не извлекли.

ХОТЯ НЕ ИСКЛЮЧЕНО, ЧТО ВСЕ ЭТО ОПЯТЬ ЖЕ:

ГЛЮКИ ПРОШЛОГО,

иначе говоря — меморуинги.

ПОЛУДЕННЫЕ ПЕСНИ ТРИТОНОВ...

Но те острова, о которых мне доводилось читать, были совершенно иными.

Дело даже не в Стивенсоне с его «Островом сокровищ», и не в «Необитаемом острове» Жюля Верна.

И не в полинезийском рае Гогена, про который я тоже читал — вроде бы «Луна и грош» Моэма.

Дело вообще в рае.

Островной рай — island paradise.

А рай, как известно, ожидает нас отнюдь не в этой жизни.

Хотя все возможно...

Наверное, поэтому я и отправил в последней части своего романа «Летучий Голландец» главных героев на один из необитаемых островов архипелага Мергуи, что в Андаманском море — чем безумнее развязка, тем прекраснее должны быть окружающие пейзажи.

Пусть даже иногда.

Но к этому времени я уже кое-что понимал в действительном островном раю, пусть даже опыт опять пришел опосредованно, из книг.

Началось все с «Волхва» Фаулза, попавшего мне в руки — по странному стечению обстоятельств — примерно в те же дни, что и наш с Катей Ткаченко «Ремонт человеков» оказался у Бориса Кузьминского.

Только здесь это лишь очередная мета времени, не больше.

Намного существеннее про Фаулза.

Точнее — про остров Праксос, который на самом деле называется Спеце.

Это один из островов залива Сароникос, не так уж далеко от Афин.

Остров, покрытый сосновыми лесами.

А вокруг — Эгейское море.

На самом деле рай сейчас для меня давно уже там, именно на Эгейском море. С того самого момента, когда я только его увидел, то понял: моя душа, наконец-то, нашла, что искала.

Это было ранним утром, где-то в самом начале девятого. Мы с дочерью, ошалевшие после дороги, бросили сумку на рецепции, и — чтобы скоротать время до завтрака — решили дойти до пляжа, хотя «дойти» звучит слишком громко: пляж был метрах в пяти от отеля, надо лишь перейти узкую каменную прогулочную дорожку, громко именуемую здесь бульваром, и вот он — пляж, полоска мелкого, светлого песка, уходящая в розовато-лазоревое зеркало еще не проснувшегося по утру моря...

Напротив же, в стороне горизонта, темным расплывчатым пятном проступал понемногу греческий остров Кос, мало чем похожий на Спеце/Праксос. Как сказано в путеводителе «Греческие острова» из знаменитой английской серии «Dorling Kindersley» — первый всегда отличался мягким климатом и плодородной почвой, на которой выращивали и выращивают знаменитый зеленый салат, второй же еще в древности прозвали «Сосновым». Что же касается Фаулза, то одну из его фраз о Спеце стоит привести почти целиком:

«Праксос прекрасен. Другие эпитеты к нему не подходят: его нельзя назвать просто красивым, живописным, чарующим — он прекрасен, явно и бесхитростно. У меня перехватило дух, когда я увидел, как он плывет в лучах Венеры, словно властительный черный кит, по вечерним аметистовым волнам, и до сих пор у меня перехватывает дух, если я закрываю глаза и вспоминаю о нем. Даже в Эгейском море редкий остров сравнится с ним...»

Между прочим, если считать и те острова, что находятся в Ионическом море, то у Греции их более двух тысяч.

И, скорее всего, когда-то действительно все они были раем, потому что лишь побывав на Эгейском море начинаешь понимать, отчего эллинские боги выбрали именно те места.

Я шел по набережной города Бодрума и мрачно смотрел на причалы, от которых дважды в день отходили небольшие скоростные суда, что-то типа «ракеты», в сторону островов Родос и Кос.

Купить билет не было проблемой: всего-то двадцать долларов до Коса и обратно, и что-то около сорока-пятидесяти до Родоса.

Такие деньги у меня были.

Но у меня был неправильный паспорт.

Как и положено человеку, родившемуся в неправильной стране.

Любой турок мог сесть в «ракету» и поехать на Кос, не говоря уже об англичанах, немцах, шведах и даже израильтянах.

А мне нужна была шенгенская виза.

У меня в паспорте есть одна шенгенская виза — еще со времен поездки в Испанию, но она давно не действительна.

У дочери даже две шенгенских визы, но обе они уже не действительны.

Остров же Кос холмился на горизонте и был недостижим, как недостижим и таинственный Праксос Фаулза, хотя когда я спросил очень давно Кузьминского: — Что это за остров на самом деле? — тот мне почему-то ответил:

— Самос!

А МОЖЕТ, МНЕ ЭТО ПРОСТО ПОСЛЫШАЛОСЬ?

На самом деле Самос относится к северным Эгейским островам, Кос — к Южным Спорадам, Спеце, он же Праксос, как я уже говорил, к островам в заливе Сароникос, а Наксос, куда мне велел поехать мистер Шекли — к Кикладам.

ВЕДЬ НЕ НАДО ЗАБЫВАТЬ, ЧТО ГРЕЦИИ ПРИНАДЛЕЖИТ БОЛЕЕ 2 000 ОСТРОВОВ!

Только это еще не весь путь, который мне пришлось пройти до уяснения всей необходимости путешествия именно на Наксос.

Куда, между прочим, самолеты из Екатеринбурга не летают.

Вот из Копенгагена летают — моя хорошая знакомая, ныне живущая там замужняя фру с плохо произносимой фамилией, летала минувшей осенью с мужем именно на Наксос.

А из Екатеринбурга можно на Родос, на Крит, но —

НЕ НА НАКСОС!

Хотя до Наксоса я хотел еще на Санторин и на Лесбос.

Даже так: вначале на Лесбос, потом уже — на Санторин.

Про Лесбос я даже начал писать роман. Это было сразу после «Ремонта человеков». Я написал страниц тридцать и бросил. Называться он должен был «Дорога на Митилини» [7] , мне до сих пор нравится его первый абзац:

«Ветер был с моря, соленые брызги долетают до тела, я лежу на песке, уткнувшись в него лицом, подставив спину под солнце, зажмурив глаза, чтобы не сильно слепило – очки не помогут, солнце здесь яркое, а небо безоблачно, пасторальный пейзаж, если оглядеться вокруг: уютная бухта с полосою песчаного пляжа, белые коробочки домов на окрестных склонах и нежно-зеленоватая морская гладь с редкими синими проблесками там, где поглубже.»

Главной героиней тире рассказчицей в этом романе тоже собиралась стать женщина, но наброски текста так и остались в рабочей папке компьютера с названием unrealised —

нереализованное.

А про Санторин/ Санторини — сами греки называют остров Тира — мне поведала вначале жена. Она прочитала в «Иностранной литературе» рассказ супруги Павича, Ясмины Михайлович, и со словами: — Почитай, вот куда мне совсем не хочется! — дала журнал мне.

«Не осталось никакой линии горизонта. Одни облака, с ужасающей силой и скоростью неслись из глубины, где раньше было море, облизывали черные скалы берега и на той же скорости устремлялись дальше, выше, туда, где должно было находиться небо. Солнце в глубине этого пространства выглядело черным кружочком. Дул ледяной ветер. Откуда-то доносился вой собак. Слегка попахивало серой.» [8]

Уже не рай, а прямо-таки ад, хотя все объяснимо: надо же было угодить на этот осколок Атлантиды — есть ведь и такая версия.

Странный такой осколок, где белые деревни рассыпаны по черным вулканическим скалам, а пляжи мрачно сверкают на ярком эгейском солнце своим черным-черным песком...

— Мы не поедем на Санторин! — успокоил я жену, пусть даже самому мне безумно хотелось, да, наверное, и сейчас хочется побывать в этом месте, где — скорее всего — ад и рай на самом деле смыкаются, становясь чем-то единым, какой-то адорай, вобравший в себя одновременно и весь свет, и всю черноту мира.

А потом писатель Шекли сказал мне про Наксос и слово это стало для меня просто наваждением.

Невиданный остров снился мне ночами.

Мерещился днем.

В жару и в дождь, в наступившие осенние заморозки и в первые снегопады.

Я не мог понять, почему мне обязательно надо ехать на Наксос, чего там можно найти такого, что не увидишь ни на Спеце/Праксосе, ни на Косе, ни на Самосе, ни на Лесбосе, ни на Санторине.

От наваждения рукой подать до сумасшествия.

Про него начали говорить: он свихнулся на греческих островах!

Я не хотел, чтобы эта двусмысленная фраза стала пророческой и отправил Шекли e-mail.

Вот что он мне ответил:

«Я не могу вспомнить, почему вдруг заговорил о Наксосе. Я был там недолго, и он показался мне милым и относительно не загаженным туристами островом. Считается, что Тесей бросил на нем Ариадну. Я нашел там чудесный пляж, покрытый галькой всех мыслимых расцветок».

Он не может вспомнить...

Ясное дело: склероз!

Но почему тогда ТАК настойчиво он велел мне ехать именно на Наксос?

Между прочим, Ариадна, брошенная Тесеем, выгодно вышла замуж на том же Наксосе — за Диониса.

Свадьба была шумной, на ней гудели сатиры, силены и нимфы.

Менады пели хвалебные песни. Рекою лилось вино.

Потом же пьяные тени гурьбою отправились к морю.

Скорее всего, их следы до сих пор сохранились на том чудесном пляже — ведь чем еще может быть упомянутая в процитированном выше письме галька всех мыслимых расцветок?

48. Про книги (3) и настоящее

1. Ричард Бротиган: Ловля Форели В Америке

2. Ричард Бротиган: Арбузный сахар

3. Ричард Бротиган: Месть лужайки

4. Ричарод Бротиган: Аборт

5. Уильям Берроуз: Джанки

6. Уильям Берроуз: Гомосек

7. Уильям Берроуз: Голый завтрак

8. Уильям Берроуз: Пространство мертвых дорог

9. Уильям Берроуз: Города красной ночи

10. Стивен Хоум: Отсос

11. Стивен Хоум: Встан(в)ь перед Христом и убей любовь

12. Брет Истон Эллис: Американский психопат

13. Брет Истон Эллис: Гламорама

14. Тони Уайт: Трави трассу

15. Тони Уайт: Сатана! Сатана! Сатана!

16. Лидия Ланч: Парадоксия. Дневник хищницы

17. Теннесси Уильямс: Мемуары

18. Теннесси уильямс. Что-то смутно, что-то ясно. Пьесы

19. Торнтон Уайлдер: Каббала

20. Джон Фаулз: Волхв

21. Джон Фаулз: Мантисса

22. Джон Фаулз: Кротовьи норы

23. Дуглас Рашкофф: Медиавирус

24. Дуглас Рашкофф: Стратегия исхода

25. Самюэль Хантингтон: Столкновение цивилизаций

26. Линор Горалик, Сергей Кузнецов: Нет

27. Доминика Мишель: Ватель

28. Тургрим Эгген: Декоратор

29. Андре Шиффрин: Легко ли быть издателем

30. Стив Эриксон: Явилось в полночь море

31. Михаил Кононов: Голая пионерка

32. Уильям Хьёртсберг: Сердце ангела

33. Дэвид Хаггинз: Чмоки

34. Эрик Браун: Нью-Йоркские ночи

35. Григорий Чхартишвили: Писатель и самоубийство

36. Барри Гифорд: Дикие сердцем

37. Ароматы и запахи в культуре. Том I

38. Ароматы и запахи в культуре. Том II

39. Мурашкинцева Е.Д.: Верлен. Рембо

40. Чак Паланик: Бойцовский клуб

41. Чак Паланик: Колыбельная

42. Роберт Шекли: Алхимический марьяж Алистера Кроули

43. Роберт Шекли: Великий гиньоль сюрреалистов

44. Робер Шекли: Божий дом

45. Роберт Шекли: Лабиринт минотавра

46. Софи Делассен: Любите ли вы Саган?

47. Мишель Уэльбек: Элементарные частицы

48. Мишель Уэльбек: Платформа

49. Путеводитель «Греческие острова»

50. Путеводитель «Испания»

51. Путеводитель «Таиланд»

52. Путеводитель «Мальдивские острова»

53. Путеводитель «Израиль»

54. Путеводитель «Крит»

55. Путеводитель «Греция»

56. Симсон Гарфинкель: Все под контролем

57. Андре Моруа: В поисках Марселя Пруста

58. Ромен Гари: Обещание на рассвете

59. Клайв С. Льюис: Пока мы лиц не обрели

60. Гилберт Адэр: Любовь и смерть на Лонг-Айленде

61. Гилберт Адэр: Мечтатели

62. Дж.М. Кутзее: Бесчестье

63. Дж.М. Кутзее: Осень в Петербурге

64. Томас Стоппард: Пьесы

65. Петр Вайл: Гений места

66. Артур Конан Дойль: Жизнь и творчество

67. Дуглас Коуплен: Generation X

68. Дуглас Коуплен: Пока подружка в коме

69. Дуглас Коуплен: Рабы «Майкрософта»

70. Фрэнк Заппа, Питер Оккиогроссо: Настоящая книжка Фрэнка Заппы

71. Испания: Кулинарный путеводитель

72. Чарльз Буковски: Блюющая дама

73. Чарльз Буковски: Хлеб с ветчиной

74. Хьюберт Селби: Последний поворот на Бруклин

75. Эдуард Лимонов: Книга мертвых

76. Эдуард Лимонов: В плену у мертвецов

77. Фредерик Бегбедер: 99 франков

78. Фредерик Бегбедер: Рассказики под экстази

79. Фредерик Бегбедер: Любовь живет три года

80. Жозе Сарамаго: Евангелие от Иисуса

81. Русская Кавафиана

82. Брайан Бойд: Владимир Набоков. Русские годы

83. Биография Джона Р.Р. Толкина

84. Джулиан Барнс: Попугай Флобера

85. Карл Проффер: Ключи к «Лолите»

86. 100 магнитоальбомов советского рока

87. Пол Остер: Тимбукту

88. Пол Остер: Храм Луны

89. Аллах не любит Америку

90. Альфред Жарри: Папаша Юбю

91. Ирвин Уоллес: Слово

92. Харуки Мураками: Слушай песню ветра

93. Харуки Мураками: Пинболл 1973

94. Харуки Мураками: Охота на овец

95. Харуки Мураками: Дэнс, дэнс, дэнс

96. Харуки Мураками: Хроники заводной птицы

97. Харуки Мураками: Норвежский лес

98. Дэн Симмонс: Бритва Дарвина

99. Артуро Перес-Реверте: Клуб Дюма

100. Артуро Перес-Реверте: Кожа для барабанов

101. Артуро Перес-Реверте: Фламандская доска

102. Артуро Перес-Реверте: Учитель фехтования

103. Томас Диш: Концлагерь

104. Томас Диш: 334

105. Уильям Гибсон: Все вечеринки завтрашнего дня

106. Уильям Гибсон: Джонни-мнемоник

107. Уильям Гибсон: Граф Ноль

108. Уильям Гибсон: Монна Лиза Овердрайв

109. Уильям Гибсон: Нейромант

110. Ирвин Уэлш: На игле

111. Ирвин Уэлш: Фармацевтический романс

112. Франц Кафка: Дневники

113. Том Клэнси: Реальная угроза

114. Том Клэнси: Самолет президента

115. Том Клэнси: Все страхи мира

116. Фернан Бродель: Средиземное море и средиземноморский мир в эпоху Филлипа II

117. Меридит Этерингтон Смит: Сальвадор Дали

118. Пол Феррис: Зигмунд Фрейд

119. Филипп Арьес: Ребенок и семейная жизнь при старом порядке

120. Эмманюэль Ле Руа Ладюри: Монтайю. Окситанская деревня (1294—1324)

121. Джон Кеннеди Тул: Сговор остолопов

122. Константин Плешаков: Красный камень

123. Александр Мильштейн: Школа кибернетики

124. Павел Мейлахс: Избранник

125. Альберт Голдман: Джон Леннон

126. Лоренс Даррел: Жюстин

127. Лоренс Даррел: Бальтазар

128. Лоренс Даррел: Маунтолив

129. Лоренс Даррел: Клио

130. Умберто Эко: Остров накануне

131. Генри Миллер: Колосс Марусский

132. Анаис Нин: Дневники

133. Тама Яновиц: На прибрежье Гитчи-Гюми

134. Стивен Кинг: Как писать книги [9]

И так далее, и так далее, и так далее, и так далее, и так далее, и так далее, и так далее, и так далее, и так далее, и так далее, и так далее, и так далее, и так далее, и так далее, и так далее и так далее,

только на самом деле все эти книги были прочитаны (а некоторые — перечитаны) не за последний год. Начиная примерно с Милленума, то есть, с 2000-го. Но главное, что их объединяет, так это следующее:

ЕСЛИ ПРОЧИТАТЬ ИХ ВНИМАТЕЛЬНО, ПУСТЬ НЕ ВСЕ, И ДАЖЕ НЕ ТРИ ЧЕТВЕРТИ, А ХОТЯ БЫ ПОЛОВИНУ, ТО ОЧЕНЬ ПРОСТО СОЙТИ С УМА.

Потому что они говорят об одном: мир сошел с ума.

Или вот-вот сойдет.

Но скорее всего — уже сошел.

Так что если вы не хотите сойти с ума, то не читайте и половину этих книг.

А мне сожалеть уже поздно :-))

PS: Я специально не вспоминал этих авторов и эти названия в алфавитном порядке. И в той последовательности, в которой их читал. Просто лез в память, а еще шарил глазами по столу и по книжным полкам. Пока не надоело. На самом деле среди всех этих томов действительно наберется с десяток стоящих, может, что и два. Но точно не больше трех.

Сегодня я опять зашел в книжный магазин и прикупил роман, уже помещенный в мой список под тридцатым номером. Стив Эриксон, «Явилось в полночь море». У него два эпиграфа, первый из Кьеркегора, второй  — строчка из Бьорк:

«Я — фонтан крови в форме девушки.»

Мне до сих пор не верится, что если смотреть из космоса, то наша планета такая симпатичная: вся сине-зеленая, с небольшим добавлением желтого.

ЭТО НЕ МОЖЕТ БЫТЬ ПРАВДОЙ!

49. Про Дала Мартина, рэп, футбол и прочее телевидение

В конце февраля внезапно наступила весна, снег начал таять, хотелось снять шапку и надеть темные очки.

В начале марта снега уже не было, лишь на обочинах да кое-где на газонах, грязный, слежавшийся, не снег — коровьи лепешки.

А потом в одночасье все переменилось, еще вечером, гуляя с Мартином, я радовался, что асфальт стал сухим, и дома не надо будет мучить собаку душем или — что еще хуже — долгим и нудным протиранием лап и живота мокрой тряпкой, как к полуночи замело, снег валил всю ночь и утром опять настала зима.

Холодная, ветреная, неуютная.

Мне надо было на работу. Троллейбус застрял в пробке — когда после оттепели наступает зима, то всегда возникают пробки. Кто-то с кем-то не может разъехаться, кто-то на кого-то наехал и все: машины встают, равно как автобусы и троллейбусы, можно или торчать в стылом салоне, или идти пешком.

Водитель открыл переднюю дверь, я чертыхнулся и вынырнул в ветер.

Он мел по улице, срывая с афишных тумб, фонарных столбов и остановочных комплексов обрывки глянцевых афиш, напечатанных на желтоватой бумаге рекламных объявлений, каких-то предвыборных листовок, в общем — всей той макулатуры, которая сейчас хлопьями покрывала небо.

Один из слишком уж наглых обрывков больно ударил меня по глазам.

Я схватил его и начал отдирать от лица, как осеннюю паутину. Это был надорванный лист небольшого формата, в самом вверху которого крупными буквами было написано слово

 WANTED!

«Разыскивается!».

Как во всех этих идиотских голливудских фильмах.

Кто-то выпендривается, выдрючивается, выеживается. Нет, чтобы написать попростому:

РОЗЫСК!

Ветер подгонял меня в спину, я машинально скомкал листок и сунул его в карман. Перешел улицу и увидел, как к остановке подруливает нужный мне автобус. Нырнул в открывшуюся дверь, плюхнулся на свободное сиденье и полез за деньгами.

Расплатившись, вспомнил про листок и достал его из кармана.

На нем действительно было написано:

 WANTED!

А пониже, кеглем помельче, но такими же черными, рублеными буковками было набрано:

Андрей Матвеев, он же Дал Мартин, он же Катя Ткаченко.

Мне стало дурно, заныло сердце. Ехать оставалось две остановки, в автобусе кроме меня, водителя и кондуктора было еще трое пассажиров, но двое приготовились выходить.

Кто-то решил подшутить и прилепил на афишную тумбу эту дурацкую листовку.

Хотя откуда он мог знать, что я буду проходить мимо, что поднимется ветер, сорвет ее и бросит мне прямо в лицо?

Разыскивается Андрей Матвеев, он же Дал Мартин, он же Катя Ткаченко.

С фотографии на меня смотрит мое собственное лицо. Единственное, чем мы различаемся, так это тем, что на портрете у меня есть серьга в левом ухе, а в жизни — нет.

Пока еще нет, хотя кто, кроме домашних, может знать, что я решил сразу после своего пятидесятилетия проколоть мочку и вставить в ухо серьгу? Конечно, не золотую, а серебрянную, но ведь до сих пор неизвестно, сделаю я это, или нет.

Все остальное — действительно мое: лысина, борода, глаза.

Глаза за темными очками, очки — мои.

Те, что я так люблю.

Купили с женой в Испании, в Бланесе, неподалеку от отеля. Простые темные очки в узкой оправе. Было очень сильное солнце и у меня заслезились глаза.

— Ты в них как какой-то рэпер! — с осуждением сказала Наталья.

— Мне они нравятся! — ответил я, и полез за кошельком.

Почему-то увлечение рэпом перечислено среди особых примет.

А вот откуда они могут знать про Дала Мартина? Этим псевдонимом я подписываю тексты для журнала, где работаю и где мне платят зарплату. В честь далматина Мартина — Дал Мартин. По-русски же это звучит смешно: кому и что дал Мартин?

Например: Мартин дал мне лапу, выпрашивая печенье.

Но они знают про Дала Мартина, знают про то, что я люблю рэп, знают, что собираюсь проколоть себе мочку левого уха.

ОНИ МНОГОЕ ЗНАЮТ!

Ехать остается одну остановку, это минуты три. Если не будет пробки. Мне даже хочется, чтобы она была.

Я ведь должен узнать, что они накопали еще!

Например, они знают, что я люблю смотреть «Лигу чемпионов». Особенно, когда играет «Реал» или «Барселона». Я не то, чтобы равнодушен к футболу, я к нему миролюбив. Но когда играют «Реал» или «Барселона», то меня не оттащить от телевизора. Все же остальные матчи для меня — просто способы психологической релаксации. Нравится смотреть, как разноцветные фигурки бегают по зелелому полю, это успокаивает. Быстро засыпаешь или начинаешь заниматься заппингом.

САМОЕ ПРОТИВНОЕ, ЧТО ОНИ ВСЕ ЗНАЮТ ПРО ЗАППИНГ!

Больше двух минут на одном канале я не задерживаюсь.

Как будто кто-то в спину толкает.

Листаю с первого по последний и с последнего по первый. На моем телевизоре сейчас восемнадцать каналов. Два на восемнадцать — тридцать шесть. Это если по две минуты. А бывает, что и по несколько секунд. С первого по восемнадцатый, с восемнадцатого по первый. На MTV рэп, на НТВ ночные новости, на первом кино, на втором — тоже кино.

Если бы сегодня с кем-то играл «Реал», то я бы отложил пульт и начал внимательно пялиться в экран!

Но «Реал» ни с кем не играет, как не играет и «Барселона».

Мне пора выходить.

Все так же холодно и ветряно.

Надо выбросить автобусный билетик в урну, туда же можно бросить скомканный, затем расправленный, потом снова скомканный  листок.

WANTED!

Хотел бы я знать — за что.

Только чего гадать, об этом я тоже успел прочитать еще там, в автобусе.

За грехи.

Какие?

Они все про меня знают, так что написали и об этом. Даже не грехи — грех.

А ведь я про него забыл!

Швыряю смятый лист бумаги в урну и иду к перекрестку.

Сколько мне тогда было? Лет десять — одиннадцать. У меня был приятель. Жил в бабушкином дворе. В подъезде наискосок. Как это говорится — из неблагополучной семьи. Хотя это, может, было и не так.

Я не помню, как его звали. Помню лишь кличку — Косой.

Он действительно был косым, крутейшее косоглазие, глаза в разные стороны, один намного больше другого. Будто в череп вмонтировали разного размера осколки стекла.

И я ему сказал, что мы с ним станем летчиками!

Тогда я действительно хотел стать летчиком — придурок!

Больше всего мне нравилось смотреть, как в летнем небе летают самолеты и оставляют за собой длинные узкие следы. Прошивают небо. Разрезают его. Небо голубое, следы — белые.

Очень красиво.

Мы залазили на крышу гаража и смотрели вверх.

Я — своими нормальными глазами. Он — косыми.

И я его убеждал, что он тоже сможет летать.

Мы даже собрались как-то раз в Парк культуры и отдыха, на аттракцион «Мертвая петля». Но без родителей нас не пустили. Как потом оказалось, он весь вечер плакал.

Об этом рассказала моей бабушке его мать.

Она пришла к нам на следующей день, очень расстроенная и суровая.

 Смылся из дома, а когда вернулся, то бабушка начала меня отчитывать.

А может, все было не так, и отчитывали они меня обе — на самом деле я плохо все это помню.

Но кто-то мне тогда говорил, что я дурю парню голову, что я даю ему мечту.

А давать мечту, зная, что она не осуществится — это грех.

С его косоглазием его ни в какие летчики не возьмут. Он вообще никому не нужен с его косоглазием! Он инвалид, ты понимаешь?

ИНВАЛИД!

Больше мы с ним не дружили, я выходил во двор — он уходил домой, он выходил — уходил я.

А потом мы с матушкой переехали, вначале в другой район города Сврдл, затем — во Владивосток.

Когда же я вернулся обратно к бабушке, то ни разу его не видел. Вроде бы, они куда-то съехали. Не знаю. Я вообще обо всем этом напрочь забыл, пока ветряным мартовским днем мне глаза не залепил листок с надписью:

 WANTED!

Теперь я про это уже никогда не забуду. Даже если после того, как отмечу свое долбанное пятидесятилетие, действительно пойду и проколю себе мочку левого уха. Я уже ни про что и никогда не забуду, ни про полуденные песни тритонов, ни про того мальчика, который до сих пор временами проскальзывает мимо меня в наплывающих сумерках и боится, что я его вдруг окликну.

Он не хочет увидеть того, кем стал.

Наверное, когда он мечтал быть летчиком, то представлял себя в будущем по-другому.

Мы все представляем себя в будущем по-другому.

Главное — знать, что оно будет. Как всегда надо знать то, что прошлое никуда не девается, пусть даже оно и остается лишь ошметками памяти, осколками странно прожитой жизни, размышлять о которой временами необходимо, но чаще всего это никчемное и мазохистское занятие приводит лишь к тому, что у тебя, вслед за Томасом Стерном Элиотом, возникает желание сказать

«обломками этими я подпер свои руины»,

и отправиться дальше, в мир, пока еще не подвластный любым меморуингам.

50. Про будущее 

Я ДО СИХ ПОР ДУМАЮ, ЧТО ОНО ЕСТЬ!