16. Про то, как я играл в театре,

а так же про эксгибиционизм и вуайеризм

Театр назывался «Пилигрим» и располагался на седьмом этаже второго здания университета, где находились факультеты для очень умных — физический, математический, химический, биологический, в общем, не нам, гуманитариям, чета. А еще там был клуб, где и обосновался театр.

В котором непонятно в какой уже день оказался и я, как то и положено любому нормальному юноше-эксгибиционисту, так как юноши — они всегда эксгибиционисты, да и девушки, между прочим, тоже, одно постоянное желание: выставить себя на публику.

Хотя я до сих пор этим грешу, например, те же меморуинги можно назвать еще и «Записками эксгибициониста». Таким образом, получается уже четвертый вариант названия:

1. Полуденные песни тритонов,

2. Надписи на книгах,

3. Удаленные файлы,

4. Записки эксгибициониста.

Только с годами любой человек начинает грешить девиацией иного рода, вуайеризмом, а писатели так вообще на этом заклиниваются, постоянно подсматривают, подглядывают, подслушивают, поднюхивают, одним словом — подвуайеривают. Ладно я, даже в бинокль на противоположные окна не смотрю, а ведь есть и такие, что ходят как шпионы с записными книжками и в них каждое слово записывают, будь это хоть в автобусе, хоть на рынке или в магазине — никакой разницы!

Впрочем, и я сейчас хорош — подглядываю за тем собой, который в пылу юношеского как самолюбования, так и глубочайшего нигилизма приперся в упомянутый уже театр, дабы предаться публичному обнажению своей души на сцене.

Между прочим, это был второй театр по счету. Название первого, как и положено, не помню, но зато хорошо засела в голове сцена, где несколько человек несут на носилках какого-то бедолагу. И вроде бы я тоже должен был там суетиться, чуть ли не в белом халате, вот только что это могло бы быть?

УРА!

ВСПОМНИЛ!

«ФИЗИКИ» ДЮРРЕНМАТА...

Но в «Физиках» меня на сцену так и не выпустили, наверное, побоялись, что из-за среднего своего роста и непредсказуемого в проявлениях на тот момент возраста я могу кого-нибудь и уронить.

Или уронят меня.

Что тоже не очень-то приятно.

Поэтому я и перебрался в другой театр, репетировавший не по вторникам, скажем, и четвергам, а — предположим — по средам и пятницам.

Или наоборот:

по вторникам и четвергам!

«Пилигримом» же театр назывался потому, что его создатель, он же главный режиссер, он же автор всех инсценировок, физик-теоретик (так мне сейчас кажется) по специальности очень любил одну песню, в которой были такие слова:

«Мимо ристалищ, капищ,

мимо храмов и баров,

мимо шикарных кладбищ,

мимо больших базаров,

мира и горя мимо,

мимо Мекки и Рима,

синим солнцем палимы

идут по земле

пилигримы.»

Каждая репетиция начиналась с того, что весь списочный состав радостно и вразнобой орал эту песню, мне тоже хотелось орать с ними, вот только знать бы еще, кто был автором — про Бродского я услышал лишь несколькими годами спустя, но лишь сейчас могу с уверенностью заявить, что

все в жизни есть ни что иное, как цепь совпадений, и хорошо известно, что порождается она, скорее всего, лукавым.

 Но это сейчас мне так кажется, когда игра в разгадывание знаков/совпадений уже не приносит никакого удовольствия — одна привычка, только если все же заняться таким анализом всерьез, то получается странная штука.

Что в том времени, что — в этом.

То есть, как в том времени вся моя театральная история наполнилась какими-то странными совпадениями, так и в моей нынешней жизни есть многое, что напрямую связано все с той же самой историей.

ПРО ТО ВРЕМЯ.

Тут все очень просто.

Театр назывался «Пилигрим» и был он так назван уже сказано, почему.

А дело происходило весной 1972 года.

Можно и прописью, вот так:

одна тысяча девятьсот семьдесят второго года.

Именно того года, когда поэта Бродского решили выслать из этой самой страны.

Я ничего об этом, естественно, не знал, я просто репетировал одну роль в спектакле «Слег» студенческого театра «Пилигрим».

Наш режиссер, он же главный режиссер, он же просто руководитель всего написал инсценировку по повести братьев Стругацких «Хищные вещи века», первую премьеру мы должны были сыграть 26 мая, через два дня после дня рождения все того же поэта Бродского, хотя — повторю — ничего конкретного я тогда ни о нем, ни о его дне рождения просто не знал.

Должна была быть еще и вторая премьера, 4 июня.

В тот самый день, когда поэт Бродский улетел из этой самой страны.

И если это не какое-то очень странное совпадение, то я ничего не понимаю в этой жизни!

ВООБЩЕ НИЧЕГО!

Бродского выслали, наш театр — разогнали.

После первого же показа нового спектакля.

А ЧТО БЫЛО БЫ, ЕСЛИ БЫ ТЕАТР НАЗЫВАЛСЯ ИНАЧЕ?

НАПРИМЕР, «ДЯДЯ СТЕПА»?

Ладно, поехали дальше — в

ДРУГОЕ ВРЕМЯ.

В спектакле «Слег» я играл одного типа, которого звали Пеком Зенаем. А кликуха у него была Буба. Тип этот раньше летал в космос и был очень положительным, прямо как я в детстве, если исключить космос, а потом все стало наоборот — мне это тоже многое напоминает.

Например, этот Пек стал алкоголиком и наркоманом.

«Он отвернулся, взял стакан, выцедил спирт и, давясь от отвращения, стал есть сахарный песок большой столовой ложкой. Бармен налил ему второй стакан.

—- Пек, — сказал я, — ты что же, дружище, не помнишь меня?

 Он снова оглядел меня.

 — Да нет... Наверное, видел где-то...»

Это, между прочим, из той самой сцены, где я, захлебываясь, дул из стакана воду и заедал ее самым натуральным сахаром. Чтобы отыскать эту цитату мне пришлось опять полезть в интернет — этой повести Стругацких дома не оказалось, но она естественно нашлась в библиотеке Мошкова, на www.lib.ru, и я с удовольствием ее перечитал, а потом подумал, что как все это засело во мне еще с тех самых пор — и атмосфера странного, солнечного, курортного городка, и Иван Жилин, и Мария, и Вузи, и Римайер, да и Пек, который так и не сделал того, о чем его просил бывший сокурсник Жилин:

«— Вас тут дожидаются, — сказал бармен, ставя перед ним стакан спирта и глубокую тарелку, наполненную сахарным песком.

 Он медленно повернул голову, посмотрел на меня и спросил:

 — Ну? Чего надо?

 Веки у него были воспалены и полуопущены, в уголках глаз скопилась слизь. И дышал он через рот, как будто страдал аденоидами.

 — Пек Зенай, — тихо произнес я, — курсант Пек Зенай, вернитесь, пожалуйста, с земли на небо.»

 НО ПЕК НЕ ВЕРНУЛСЯ!

После этого спектакля меня еще несколько лет потом звали Пеком, я не пил спирт стаканами, предпочитая коньяк и водку, а еще белый ром, да и что касается слега, то просто ввиду отсутствия такового пристрастился к другим препаратам и снадобьям, чему в любом случае придется посвятить отдельный меморуинг, и явно, что не веселый, но вот что меня сейчас интересует, в этот самый момент, когда я увлеченно подглядываю за эксгибиционирующим на сцене парнишкой, одетым чуть ли не во все тот же серый свитер крупной кольчужной вязки, в котором он уже встречался нам несколькими главами раньше — под проливным июльским дождем, на одинокой, вечерней, плохо освещенной улице.

МЕНЯ ИНТЕРЕСУЕТ, ПРЕДПОЛАГАЕТ ЛИ ЭТОТ ПАРНИШКА, ЧТО С НИМ ПРОИЗОЙДЕТ.

И СТАЛ БЫ ОН СЕЙЧАС ИГРАТЬ ЭТОГО САМОГО ПЕКА, ЕСЛИ БЫ ЗНАЛ, ЧТО ДОЛГОЕ ВРЕМЯ БУДЕТ ЖИТЬ В ЕГО ШКУРЕ.

Мне трудно говорить за него, но отчего-то я думаю, что ДА, ничего бы не изменилось, ведь совпадения, которые предусматривает лукавый, просто так не бывают.

Ведь вполне вероятно, что тогда не было бы сегодняшнего меня и я не писал бы эту книгу, пытаясь вспомнить, что, как и когда действительно было.

А другой «я», без того давнего погружения в жизнь героя Стругацких, ее бы не писал.

Я вообще не знаю, чем он мог бы заниматься.

Может, бизнесом.

Может, экстремальными видами спорта, хотя литература есть и то, и то, ты бизнесмен тире частный предприниматель, и ты постоянно занят самым экстремальным видом спорта — письмом.

Будучи при этом отчасти эксгибиционистом, отчасти вуайеристом, как некогда был актером студенческого театра «Пилигрим», после разгона которого впервые попал в какие-то черные списки, что тоже сыграло свою роль.

Как и книги братьев Стругацких.

И многолетний алкоголизм.

И глотание таблеток горстями.

Все играет свою роль, недаром за это отвечает лукавый, хотя вот тут я не уверен — может, это кто-то другой?

Только Господь не имеет привычки раскрывать свои планы, поэтому — не знаю.

Как не знаю и того, что на самом деле случилось с Пеком Зенаем, когда ему приказали вернуться с земли на небо.

Но на самом деле: так вернулся я или нет?

17. Про то, как я был хиппи

Бывший хиппи Тортилла делает надгробные памятники. Или делал — мы не виделись уже несколько лет, еще с прошлого тысячелетия, когда то ли весной, то ли осенью встретились в троллейбусе.

Не зимой, не летом, что остается?

Правильно: либо весной, либо — осенью.

Так вот, мы встретились, заулыбались, а потом я его спросил:

— Ты чего делаешь, Тортилла?

И он гордо ответил:

— Надгробные памятники!

Я подумал, стоит ли занять у него денег, но потом вгляделся повнимательнее ему в глаза и решил, что все равно не даст.

А вот когда мы с ним были хиппи, то денег друг у друга не занимали — их просто не было, а когда они были, то считались общими. Наверное, это было единственным, что роднило нас с хиппи настоящими, «забугорными», про которых можно было иногда прочитать в какой-нибудь странной книжке или выловить строку из поэта Вознесенского:

НАМ ДОРОГУ УКАЖЕТ ХИППИ!

Само собой, что не просто какую-то дорогу из пункта А в пункт Б, а концептуальную, мировоззренческую, что называется,

THE WAY OF LIFE.

Проще говоря, кто-то шел в комсомол, а кто-то в хиппи, хотя со мной тут вообще было весело — обретаясь, как и положено по моим тогдашним годам, во Всесоюзном Ленинском Коммунистическом Союзе Молодежи, без чего мне никакого университета бы не светило, я одновременно был и ярым адептом flower power, таким вот «кабинетным» теоретиком «цветочного» движения, какими практически на девяносто процентов были все «хайрастые» молодые люди...

НО ВСЕ РАВНО:

если и писать об этом, то явно надо не так!

И не в Тортилле дело, пусть и дальше ваяет надгробные памятники.

И не в безумном Гилберте, который, напиваясь в те давние времена, орал хрипловатым и скрипучим голосом «дойчланд, дойчланд, юбер аллес!».

И не во всех нас, которые давно уже кто сед, кто лыс, а кто и просто смешался с землей.

Дело в дороге.

В пути.

В том самом

the way of life.

На самом деле мой земной хипповый путь занимал ровно месяц, с 26-го июля 1972 года и до или 24-го, или 25-го августа.

Может, месяц и два дня.

А может, месяц без одного...

Кучка придурков села в поезд. Безбашенные вакации. Каникулы идиотов. Поезд шел в Москву. Идиоты пили вино и горланили песни. Smoke on the water, дальше не помню, выскакивает лишь слово то ли fly, то ли cry. Это из Deep Purple. Или вот это: you got to move, you got to motion... Уже из Rolling Stones. Бедные проводники, кое как распихавшие заснувшую пьяную ораву в каком-то вагонном депо, куда состав загнали на стоянку.

Кто-то из безбашенных порывался позже лечь спать чуть ли не у самой кремлевской стены.

Не дали менты, наверное, правильно и сделали.

У меня тогда были абсолютно дебильные джинсы, память о каком-то мифическом австралийском ковбое, с кожаной вставкой между ног, безумно натиравшей промежность.

Между прочим, наступивший август был таким жарким, что до самого конца коммунистической эпохи такой жары больше не бывало.

Солнце жарило и парило, потная кожа зудела, но других штанов у меня с собой не было.

Да и эти были не мои, их на время мне выделил Гилберт, хотя на самом деле если и было что-то подобное, то все равно это было не так, хотя точно известно, что дня через три после своего пьяного прибытия в Москву четверо безбашенных идиотов пешком перлись в немыслимо ранний час на Белорусский вокзал и один из них сипел охрипшим голосом самую главную хипповую песню тех лет:

КУДА ИДЕМ МЫ С ПЯТАЧКОМ...

А остальные, вразнобой, подхватывали продолжение:

БОЛЬШОЙ, БОЛЬШОЙ СЕКРЕТ!

Почему-то мне казалось, что Пятачком был Тортилла.

А сколько нас было на самом деле уже все равно — четыре ли человека, пять?

Да какая разница!

Безбашенные сели в поезд.

Поезд шел во Владимир.

Только много лет спустя я понял, зачем поперся тогда в это странное псевдо-странствие по старым русским городам.

Наверное, мне надо было сделать себе прививку Богом.

Чтобы убедиться — он действительно есть и все мы зависим от него.

Попасть в параллельную, несоветскую реальность и уяснить, что в этой стране когда-то были времена, лежащие вне коммунистического пространства.

Но это сейчас я могу формулировать, а тогда был способен лишь просто смотреть и вбирать в себя то, что было вокруг.

Многочисленные разрушенные храмы, тоскливо курящиеся дымками деревни, желтые поля созревшей пшеницы.

Над полями летали стаи черно-серых ворон — я это помню до сих пор.

Во Владимире мы спали на берегу реки, неподалеку два маргинала ловили рыбу и предложили нам поменять ее на водку.

В Успенском соборе шла служба, я абсолютно не ведал, что надо делать, оказавшись внутри в подобный час.

Джинсы я уже отдал обратно Гилберту и взял у него взамен удобные старые штаны, не исключено, что раньше принадлежавшие мне.

Единственное, что я помню абсолютно точно из тех времен, так это то, что именно тем летом придумал свой первый рекламный слоган, еще даже не зная, что называется это именно так.

Вот он:

ДЖИНСЫ — ЭТО НЕ ОДЕЖДА, ДЖИНСЫ — ЭТО ФИЛОСОФИЯ!

И было это почти тридцать два года тому назад...

После Владимира мы потащились в Суздаль, пешком, по обочине большака.

Добрались под вечер.

Нас сразу же захотели побить.

Нас хотели побить в Суздале.

Затем нас чуть не побили в Ростове Великом

Несколько дней спустя почти побили в Ярославле.

Отмечу, что кого-то из нас пытались побить в Новгороде.

Не говоря уже о городе на Неве, где пытались побить лично меня!

Зато именно под Суздалем я и сделал себе прививку Богом.

КУДА ИДЕМ МЫ С ПЯТАЧКОМ БОЛЬШОЙ, БОЛЬШОЙ СЕКРЕТ!

С Пятачком-Тортиллой мы улеглись спать в стогу сена, рядом в таком же стогу спали наши попутчики — как и положено, во время дороги паломников становилось больше, в Суздале к нам присоединились двое таких же, как и мы, безбашенных из Питера, музыкант и художник, так что оба стога были нафаршированы людьми под завязку.

Несмотря на жаркий август, я проснулся от утреннего холода и вылез из сена.

Все было в тумане, до самого горизонта.

Только вдруг из этого молочного месива прямо перед моими глазами возникла аккуратная белая башенка с покатым куполом.

Я знал, что это был храм Покрова на Нерли, я должен был это знать, но то, что я увидел, был чем-то другим.

Башенка парила над землей, над ней всходило солнце.

Я не пересказываю сейчас некогда полученный мистический опыт.

Я просто хочу сказать, что если в жизни и бывают какие-то моменты, после которых все встает на свои места, то этот был одним из них.

Я стоял в тумане, ничего не было видно, кроме храма Покрова, освещенного солнцем.

Наверное, именно тогда я и понял, что Он есть, вот только с тех пор подобное ощущение переживал лишь четыре раза:

в Храме Гроба Господня в Иерусалиме,

в Храме Рождества Христова в Вифлееме,

в маленькой церкви Двенадцати апостолов на берегу озера Кинерет, оно же Галилейское или Тивериадское море,

и в Кафедральном соборе каталонского города Жирона, куда нас с дочерью занесло в самый жаркий полуденный час, и вот там, внутри, под высокими и гулкими сводами, внезапно зазвучала музыка, хотя орган молчал и только приглушенные голоса немногочисленных туристов слышались вокруг.

Но тот, первый, на берегу реки Нерль, был если и не самым главным, то уж, по крайней мере, наделяющий смыслом все безумие так называемого «хиппового» паломничества того уже давнего лета, с редким курением травы и частым глотанием таблеток, бесконечным пьянством и дурманящим ощущением где-то существующей, но так мало доступной тебе свободы, той, истиной, которая идет не от человека, а от Бога.

Свободы быть самим собой.

И той ответственности, которую налагает на тебя эта свобода.

«Посреди заливного луга, при впадении реки Нерли в Клязьму красуется белокаменная церковь Покрова 1165 г., одно из самых лирических творений древнерусских зодчих. Вокруг — полный покоя и поэзии луговой простор. Вольный воздух, высокое небо, пышные травы — и на взгорке, на берегу тихой старицы — нежный силуэт древней церкви.... Центральное место в ней принадлежит библейскому царю Давиду, чей образ связывается в богословии с идеей Покрова — покровительства Богоматери.»

(http://www.museum.vladimir.ru/arch/bogolub/pokrov?menu

=church_architecture)

Все остальное уже малосущественно.

Разве что ощущение постоянно голода, которое преследовало нас с Тортиллой.

Остальные то ли меньше хотели есть, то ли жевали в те моменты, когда нас не было рядом.

Нам же хотелось чем-то набить животы постоянно.

В Суздале перепали соленые огурцы.

На полпути в Ростов Великий — селедка.

В Ярославле нас кормили жареной картошкой, Ярославль — хороший город!

А еще были Юрьев-Польский, Переславль-Залесский и Гусь-Хрустальный.

КУДА ИДЕМ МЫ С ПЯТАЧКОМ...

В ответ Винни-Пуху Пятачок поет:

«I say goodbye to Colorado —

It’s so nice to walk in California...»,

что означает

«Я прощаюсь с Колорадо,

Так приятно шагать по Калифорнии...»,

ведь для нас тогда это идиотическое летнее странствие было, скорее всего, тем же самым, только в других географических координатах, что и для певца Эла Уилсона из уже забытой напрочь группы «Canned Heat», покончившего жизнь самоубийством 3 сентября 1970 года.

Как сказано в большом поминальнике с мрачным названием «Зал славы мертвых рок-звезд»: «из-за передозировки снотворных препаратов». Между прочим, случилось это всего за пятнадцать дней до того, как в небытие отошел и Джими Хендрикс, скончавшийся 18 сентября того же, 1970 года, а ровно два года спустя, 18 сентября 1972 года, мы тащились с Тортиллой по дождливому вечернему Сврдл и вспоминали, как какой-то месяц с небольшим назад бродили по этой необъятной стране в поисках собственной свободы.

Естественно, что мы ее тогда не нашли.

А значит — и вспоминать-то нам было не о чем.

И эта дата, 18 сентября, тоже взята произвольно, как произвольно все, что именуется меморуингами.

Но то, что бывший хиппи Тортилла еще совсем недавно делал надгробные памятники, не подлежит никакому сомнению — он сам мне об этом рассказывал в конце прошлого тысячелетия.

18. Про то, как меня лишили девственности и про то, как я лишал девственности

Это меморуинг — классический флэшбэк по отношению к предыдущему.

То есть, хронологически их надо бы поменять местами, но получилось так, что в первоначальном плане тот был указан под семнадцатым номером, а этот — под восемнадцатым, события того проходили, в основном, в августе, а в этом будут происходить в июле, может, в самом конце июня, но все того же лета 1972 года, которое было для меня чем-то вроде калифорнийского summer of love.

Лета любви...

Лета, когда мне исполнилось восемнадцать, но до этого я умудрился и сам лишиться девственности, и уже лишить девственности.

То есть, лета окончательной инициации и пресловутого мужского взросления/становления, что в определенный период жизни кажется самым важным из всего, что может произойти.

Только вот в последующей мужской мифологии сия данность якобы имеет не такую «судьбоносную» цену как в мифологии женской, но именно, что «якобы» — это как с получением диплома о высшем образовании, когда он у тебя есть, то это сразу ставит тебя по другую сторону от тех, у кого его нет.

И точно так же когда ты уже всунул кому-нибудь, то ты совсем другой по сравнению с теми, кто этого еще не сделал.

Вот только у меня это произошло совсем не с той, с которой я бы этого хотел. Наверное, это правильно, потому что если бы я стал мужчиной благодаря той, с которой действительно этого хотел, то мое будущее сложилось бы иначе и не исключено, что я просто не сидел бы сейчас за компьютером и не предавался всем этим меморуингам.

Не разгребал руины и не вытаскивал из-под них заплесневелые фантомы памяти.

И вообще не знал бы, что это такое — писание романов, рассказов, эссе и вообще ТЕКСТОВ.

То есть, просто бы не жил!

А так все сложилось в чем-то очень даже удачно, мне просто необходимо было уже хоть кому-то да всунуть, а тут ко мне пришел в гости один знакомый недоучившийся философ, по совместительству портной по пошиву мужских брюк и большой тусовщик.

Бабушка с дедом были на даче, недоучившийся философ принес с собой сухого вина в большом количестве и после то ли второй, то ли третьей бутылки я собрался с духом и промямлил:

— М-м-м-м...

— У тебя где телефон? — спросил портной по пошиву мужских брюк.

— В коридоре! — честно ответил я.

Телефон действительно был в коридоре, висел на стене, и если разговор намечался долгим, то надо было брать стул, тащить его в коридор и ставить между стеной и дверью в туалет, такая вот смешная была квартира.

— Сейчас придут девчонки! — радостно провозгласил большой тусовщик, возвращаясь в комнату, где я печально смотрел на еще не откупоренные бутылки с дешевым сухим вином.

— Откуда они? — поинтересовался зачем-то я.

— Из «консы»! — сообщили мне в ответ, под «консой» здесь подразумевалась консерватория.

Но вместо девчонок с дачи прибыли бабушка с дедушкой, бутылки быстро были сгружены в сумку и мы отправились ждать милых дам на улицу.

Наверное, это был конец июня — самое начало июля.

Темнело очень поздно, точнее — почти совсем не темнело.

Только может, все опять действительно было не так, и девицы успешно добрались до моего дома, но потом в любом случае появились бабушка с дедушкой, потому что

все произошло на даче, ведь дача есть ни что иное, как то сакральное место, где что-то должно происходить!

ЧТО-ТО ОЧЕНЬ ВАЖНОЕ, ЧТО МЕНЯЕТ СРАЗУ ЖЕ ВСЮ ТВОЮ ЖИЗНЬ...

Хотя в контексте того, что вот-вот должно будет произойти, данное утверждение выглядит попросту смешным.

Зато девица так не выглядела.

Между прочим, я до сих пор помню, как ее звали, как и положено по «энциклопедии русской жизни» — Татьяной.

Ни лица, ни того, какая у нее была прическа, ни даже груди ее не помню, а вот имя — осталось...

И еще то, что у нее был немыслимо заросший лобок. Просто какие-то непроходимые заросли.

Я продирался сквозь них в маленькой комнатке на чердаке, на древней скрипучей кровати, принадлежавшей некогда — если верить бабушке с дедушкой — еще известному деятелю революции Швернику [1] , будущая то ли классическая вокалистка, то ли дирижер народных хоров терпеливо лежала подо мною, пока, наконец, ей это не надоело, она взяла мой член рукой и засунула его себе в ту самую дыру, самостоятельные попытки добраться до которой меня ни к чему не привели.

Я всунул и сразу же кончил.

Ну, почти сразу.

Она улыбнулась и погладила меня по голове.

На меня же навалилась такая беспросветная тоска, что я просто взял да и уснул, так и будучи сверху на ней, а проснулся от того, что почувствовал, как она пытаясь спихнуть меня то ли с себя, то ли вообще с некогда революционной кровати.

Я послушно сполз и потащился вниз, по деревянной лестнице на первый этаж, на веранду, куда, услышав шум, и вышел мой сексуальный крестный.

— Да, — сказал он, мрачно уставившись на меня, — у тебя что, всегда такая в глазах тоска после ебли?

— Всегда! — честно соврал я, побоявшись признаться, что сегодня это было в первый раз.

— Проспринцевался бы ты марганцем, — прогундосил он, — так. на всякий случай!

— Хорошо, — кивнул я головой и стал лихорадочно соображать, где тут у бабушки может быть марганец.

Он оказался там, где я и рассчитывал.

За окнами было совсем светло.

Пора было собираться обратно.

Когда мы прощались, уже в городе, она сказала мне:

— УДАЧИ!,

и я понял: она догадалась, что была у меня первой.

БОЛЬШЕ Я ЕЕ НИКОГДА НЕ ВИДЕЛ, КАК ТОГО И СЛЕДОВАЛО ОЖИДАТЬ.

На этом заканчивается первая часть «половой» саги того лета и начинается вторая.

Про то, как я лишал девственности.

Но начну я ее с того, что одной моей знакомой  когда-то казалось, что к ней в письку могут залезть тараканы. Она так и говорила — письку. Фрейд бы заметил, что это ни что иное, как явно выраженная боязнь дефлорации, ведь тараканы здесь ни что иное, как замещение неотвратимо маячащего где-то поблизости фаллического символа.

— Ну и как ты избавилась от них? — спросил я.

— Они сами пропали, — очень даже радостно проговорила она, — с тех самых пор, как меня в первый раз трахнули!

И мне все стало ясно. И даже где-то грустно. Просто когда они боятся, что к ним в письку залезут тараканы, как сразу же начинают искать какой-нибудь подходящий мужской объект, желательно, безобидный с виду, и потом раз и навсегда решают все свои проблемы: тараканы остаются только или на очень уж грязных кухнях, или где-нибудь в теплых странах, где это не просто тараканы, а большие, зловещего вида монстры, размером с гигантского жука-плавунца, хотя это и не те плавунцы, что обитали в морях девонского периода.

Таким вот типичным «изгонятелем» тараканов я был дважды в жизни, хотя второй раз — дефлорация собственной второй жены в брачную ночь — не столь романтичен, как первый.

Прежде всего потому, что та, первая особа была не просто неким субъектом женского пола — она была личностью, яркой, сумасбродной, очаровательно-талантливой. Вскоре после нашего короткого и мимолетного романа перебралась в Москву, начала писать сценарии, по одному из них в конце восьмидесятых был поставлен нашумевший фильм, сейчас бы попавший под отсутствующее тогда определение «культового». Много пила, была замужем, родила ребенка. Потом умерла.

И ни в конце семидесятых, ни в восьмидесятых, ни после мы уже не встречались.

Ни ей, ни мне этого не хотелось, скорее всего, если она и вспоминала про то давнее лето, то я фигурировал в ее недоступных мне меморуингах лишь как Тот Самый, Кто Сделал Ей Долгожданный прокол, а она действительно этого хотела — ей было уже двадцать три и девственность просто мешала.

Ну прямо как героине моего романа «Ремонт человеков», неужели когда я описывал сцену лишения героини девственности, то думал о ней?

МОЖЕТ БЫТЬ!

Хотя на самом деле процесс этот растянулся на несколько недель.

Один раз мы попробовали это у меня дома, когда бабушка с дедушкой — естественно — были на даче :-)). Она испугалась.

Потом — у нее дома, на совсем другом конце города. Я ехал чуть ли не первым троллейбусом, метро тогда в городе еще отсутствовало. От остановки надо было идти минут двадцать пешком. Она опять испугалась.

Потом какой-то большой компанией мы поехали в лес, залезли на чужую дачу, устроили там бедлам. Под утро мы пошли с ней гулять. Она была не только старше меня, но и выше, я елозил руками под ее кофтой и она совсем уж было решилась снять джинсы, как полил проливной дождь.

А вот в следующий раз все удалось.

Как там об этом, в романе «Ремонт человеков»?

«Лес был сосновым и светлым, воздух был пропитан терпким ароматом настоянной на солнце сосновой хвои.

И я подумала, что это очень подходящее место.

Залитый солнцем холмик с видом на полную ромашек поляну.

Я села прямо на траву, а потом просто легла на спину. Солнце слепило и я зажмурила глаза.

И тут же ощутила на губах его губы.

Он был нетерпелив, он боялся, что я очнусь и ему все обломается, как и прошедшей ночью.

Он ползал губами по моему лицу, а рукой шерудил под юбкой, стремясь то ли порвать трусы, то ли разорвать, но никак не снять.

Я лежала, все еще не открывая глаз, только легла так, чтобы ему было удобнее .

Он стянул с меня трусы и задрал подол платья. В попу впились колкие травинки и я заерзала.

Тут я почувствовала, как он с силой раздвинул мои ноги и начал пихать между них свой член.

Как оказалось, я была абсолютно не готова к этому.

Больно и противно, хотя он уже заполнил меня внутри и начал дергаться на мне, как заводной.

И сразу же кончил.

Он сделал свое дело и должен был исчезнуть из моей жизни...» [2]

Остается добавить лишь два примечания.

Первое: на самом деле на холмике тоже ничего не вышло, прошел кто-то то ли из грибников, то ли из ягодников и нас согнал. Так что произошло все на узкой тропинке в перелеске, между тем самым холмиком и следующей поляной. Сейчас там везде одно болото.

И второе: я действительно исчез из ее жизни. А она вот в моей осталась. Поэтому я и не пошел в свое время смотреть то некогда нашумевшее, культовое кино.

19. Про бочки с бычьей кровью и другие ошметки в памяти

Опять приплывают тритоны...

Маленький мальчик склоняется над канавой. В мутноватой, стылой воде мечутся неясные тени. Они нагоняют страх — что будет, если вода вдруг взгорбится и из нее с ревом вывалится допотопный, мрачноватого вида ящер, щелкнет челюстями, схватит за голову и утащит его туда, в эту сумрачную, иллюзорную бездну?

Если хорошенечко пошерудить в черепе, то можно отыскать много подобного бреда.

Какой-то необъятный и плохо освещенный склад, забитый ящиками с невскрытыми консервными банками, лишенными этикеток.

На крышках когда-то были выдавлены даты. Часть цифр уже не различима, разве что год еще можно кое-как прочитать, да и то — не на всех.

Тускло светит одинокая лампочка на длинном, витом проводе. Одна на все помещение. Сыро. На стенах должна быть плесень — чувствуется резкий запах пенициллина.

В кармане находится странной формы консервный ключ, я достаю его и думаю, с чего бы начать, какую банку открыть первой.

Вот эту?

Раньше в таких продавали сайру, бланшированную в масле.

Или морскую капусту — всегда любил ее запах, но терпеть не мог вкус.

Да и запах был предпочтительнее тот, что на берегу, когда идешь по самой кромке песка, почти по воде, и разгребаешь ногами перепутанные, толстые водоросли буровато-коричневого цвета.

Запах соли, йода и еще чего-то очень резкого, будто к носу поднесли флакончик с нашатырным спиртом.

Со мной такое было когда-то, принес в класс бутылек с эфиром, думая усыпить зачем-то соседку, но вдохнул сдуру сам и рухнул на парту. Очнулся от того, что мозги выдирались наружу и выпадывали, чуть ли не квакали глаза — это школьный врач дала подышать нашатырем.

Голова кружилась и хотелось лечь на пол, свернуться безмозглым комочком, изменить окрас, стать невидимым.

Если поднести эту банку к уху, то можно расслышать, как в ней отдаленно что-то гремит.

Приноравливаюсь и начинаю вскрывать.

Вместо сайры, бланшированной в масле или морской капусты, из банки выезжает трамвай.

ШЕЛ Я ПО УЛИЦЕ НЕЗНАКОМОЙ И ВДРУГ УСЛЫШАЛ ВОРОНИЙ ГРАЙ...

Улица знакомая, самый центр города. Следующая остановка — «Оперный театр».

Слева сейчас покажется памятник революционеру Свердлову, постамент которого на моей памяти так часто заливали краской, видимо — за все хорошее, что он сделал людям.

Еще левее должен быть университет, в котором я когда-то учился.

Пять лет + еще один, если считать академку.

Академический отпуск.

Диагноз: маниакально-депрессивный синдром с реактивным неврозом.

Давно это было...

Содержимое банки явно относится к более поздним временам, хотя это еще та страна, Советский Союз — вон болтается на ветру обветшалое красное знамя.

Почему эта банка хранится здесь, на складе?

Оглядываюсь и соображаю: все дело вон в той дамочке, точнее — в ее шляпе.

Такое не забывается никогда.

Чуть ли не полметра в диаметре, с какой-то кружевной вуалеткой, все соседи по вагону смотрят на мадам, как на безумную.

Именно, что —

МАДАМ!

Ее явно считают здесь сумасшедшей, шляпа такая большая, что приходится держаться поодаль, вокруг дамочки, таким образом, образовывается пустое место, четко различимый заколдованный круг.

Мне пора выходит и ничего не остается, как пересечь его, пытаясь пронырнуть под шляпой. Она поворачивает голову в мою сторону и я вижу, что у нее нет лица.

Но трамвай уже закрывает двери и идет дальше.

Следующая остановка — Бажова, по спине пробегают мурашки, видно, как в ближайшем ко мне трамвайном окне колышутся поля необъятной, чудовищной шляпы...

Я отбрасываю банку в сторону, она падает в кучу таких же, небрежно наваленных на полу, и иду по складу дальше.

В принципе, я догадываюсь, что это такое:

это КЛАДБИЩЕ НЕВОСТРЕБОВАННЫХ МЕМОРУИНГОВ,

случайные ошметки памяти, не связанные единым сюжетом.

Какие-то дурацкие, некогда подсмотренные детали, которые до сих пор не нашли себе места в общей линии моей жизни.

Я опять занимаюсь вуайеризмом, подглядываю за тем собой, которого давно уже нет.

Беру из очередного, доверху заполненного, ящика новую банку, она со вздутой крышкой, видимо, содержимое уже подпортилось.

Надо быть осторожнее, вдруг там какой-то гибельный газ?

Тошнотворный запах.

А еще — падает снег.

Не крупный, падает отвесно, видимо, ветра нет.

Я иду по какому-то заводу, впереди уже видны цеха.

Все понятно, это когда меня послали на отработку, чего — уже не помню.

Надо было ездить к 8.30 утра на другой конец города, проползать сквозь проходную и тащится мимо рядов ржавого цвета бочек, от которых так дурно, тошнотно, невыносимо тухло пахло.

БОЧКИ С БЫЧЬЕЙ КРОВЬЮ, как потом объяснили мне.

Ее добавляли для крепости то ли в цемент, то ли в бетон, то ли еще в какую-то хрень.

Оказывается, я до сих пор не могу забыть этот запах.

На мне сапоги и телогрейка, у меня еще нет бороды.

Я тащусь мимо работяг, курящих у ведра, заполненного водой.

— Студент! — кричат мне в спину.

Улыбаюсь и иду дальше, бочки все ближе и ближе, что будет, если они сейчас покатятся?

С гулом, грохотом, подпрыгивая на неровном асфальте заводского двора.

«Ломовики в грубых тяжелых сапогах выкатывали с глухим стуком бочки из складов на Принс-стрит и загружали их в фургон пивоварни. В фургон пивоварни загружались бочки, с глухим стуком выкатываемые ломовиками в грубых тяжелых сапогах из складов на Принс-стрит.» [3]

Естественно, что Джеймс Джойс, «Улисс».

Хотя в памяти у меня засел иной перевод, еще из журнала «Интернациональная литература», чуть ли не за 1935 год, в котором «Грузчики в кованных ботинках катили глухогрохотные бочки со складов пивоварни. Со складов пивоварни катили глухогрохотные бочки грузчики в кованных ботинках.» [4]

Он — в соседней консервной банке, университетская библиотека. Какое-то угловое, пропыленное помещение, заполненное старыми журналами. Я в ней тоже — на отработке. Пахнет лучше, чем на заводе, хотя от пыли слезятся глаза.

Надо разбирать фонды.

Старые журналы. Очень старые журналы.

СОВСЕМ СТАРЫЕ ЖУРНАЛЫ.

Чуть ли не пушкинской поры.

Вместо этого я читаю.

Уже упомянутый номер «Интернациональной литературы» с Джойсом.

На журнале целая куча пожелтевших нашлепок, на одной надпись: спецхран.

Если бы бочки с бычьей кровью тогда сорвались с места и покатились, то они раздавили бы меня и размазали по асфальту.

Потом бы пришли грузчики в кованных ботинках и стали эти бочки собирать обратно.

Они бы ругались, наступая на мои окровавленные останки, кто-нибудь, вполне вероятно, вызвал бы «скорую».

А может, и не вызвал.

Просто счистили бы мои останки с ботинок. Собрали бочки, закрепили бы прочнее и ушли восвояси.

А меня бы отправили в спецхран, где куча пожелтевших, старых журналов, пыльно и слезятся глаза.

Интересно, что лучше? Быть журналом в спецхране или содержимым немаркированной консервной банки?

На самом деле, милее всего оставаться самим собой, так что я отбрасываю и эту банку, а сам иду дальше.

Занятия вуайеризмом не из самых легких.

Но мне лень возвращаться, лучше пройти склад до конца, там, скорее всего, тоже есть дверь.

ВХОД/ВЫХОД.

ENTRANCE/EXIT.

Выход уже виден, на двери большой, ржавый замок — ей явно давно не пользовались.

Ключа нет, но по замку можно просто сильно стукнуть и тогда он отпадет. Лишь бы найти, чем.

Например, ломиком, но где его взять?

Машинально поднимаю из очередного полупустого ящика очередную банку и так же машинально вскрываю.

Полутемный подъезд давно уже запамятованного дома.

Стою у окна, за ним — темно и зима.

Я не один, она в расстегнутом зимнем пальто и в задранном свитере.

Терзаю ее груди, она млеет и прислушивается — вдруг раздадутся шаги и кто-то из жильцов начнет спускаться по лестнице.

Или подниматься.

И сгонит нас, вытурит в ночь, в снег и мороз.

У нее маленькие, твердые сосочки, а на левой груди — родинка.

Она учится на класс младше меня, она пристала ко мне, как репей, у нее пухлые, вечно обветренные губы и я напрочь забыл, как ее зовут.

— Как тебя зовут? — хочется спросить мне, но не получается.

У МЕНЯ БОЛЬШЕ НЕТ РТА!

Она целовала меня и куснула в губы, и они вдруг — срослись.

Какая-то странная банка, в нее хочется вглядеться попристальнее, но я боюсь.

— Правильно! — говорит она. — Лучше не трогай!

Я отстраняюсь, она опускает свитер и застегивает пальто.

На все пуговицы.

То ли три, то ли четыре.

— Ты меня проводишь?

Сверху раздаются шаги и громкий собачий лай.

Мужичина в полушубке ведет на выгул рвущуюся с поводка мощную черную овчарку.

Та скалит зубы, они большие и острые.

Мы вдавливаемся в стену и вдруг исчезаем в ней, нас не видно, нас просто больше нет.

Во всех этих банках то, чего давно уже больше нет.

И те, кого нет.

Я сбиваю замок, не ломиком, просто рукой — один раз тихонечко ударил по дужкам и он вдруг открылся.

На улице свежо, но не холодно.

Никакого снега, черные, безлистные тополя и низкое, серое небо.

Район знакомый, сейчас надо свернуть налево, потом прямо вниз, там будет автобусная остановка.

Я достаю из кармана консервный ключ и выбрасываю его в урну, навряд ли он мне еще понадобится.

Прямо на углу, возле залитой светом витрины ювелирного магазина, стоят рядком несколько старых, ржавых, некрашеных бочек.

Они запаяны, но я все равно чувствую этот тошнотворный, густой, смрадный запах.

— С чем они? — интересуется дама без лица и в огромной, несуразной шляпе.

— С бычьей кровью! — уверенно отвечаю я, ускоряя шаги: уже поздно и мне давно пора выгуливать своего далматина.

Дама смеется, а мне вдруг хочется задать ей дурацкий вопрос —была ли у нее когда-нибудь родинка чуть ниже соска на левой груди, но я прекрасно понимаю, что она мне уже не ответит.

Остается одно: еще раз пристально вглядеться вслед ее широкополой, бессмысленной шляпе, пока трамвай, в котором я ее однажды встретил, все еще громыхает по рельсам внутри двухсотграммовой консервной банки, такой, в которых некогда продавали либо сайру, бланшированную в масле, либо морскую капусту.

Да может, и сейчас продают.

20. Про знакомство с отцом Дениса и про белый кубинский ром

Вчера весь вечер я торчал в интернете и предавался любимому развлечению — пытался искать следы.

Свои, чужие, свежие, старые, очень старые...

Со своими было легче, с чужими — сложнее.

По крайней мере, с теми, которые я попытался найти.

Я искал следы отца Дениса. Взял и набрал в поисковой строке:

СЕРГЕЙ БОРИСОВ.

«Яндекс» выдал:

страниц 110994, сайтов — не менее 1053.

Только вот все это было не то!

Там обретался челябинский поэт Сергей Борисов, был политолог Сергей Борисов из Нижнего Новгорода, существовал так же некий тинэйджер Сергей Борисов, сразу вслед за которым шел Сергей Борисов, президент Общероссийской общественной организации малого и среднего предпринимательства «ОПОРА России», за которым следовал другой Сергей Борисов, уже президент Российского топливного союза, только вот нужного мне Сергея Борисова не было.

Да его и не могло быть в world wide web: когда он погиб, то интернет был еще круто засекреченной американской компьютерной сетью и назывался по-другому, а до изобретения каким-то швейцарцем языка html оставалось больше десяти лет.

Но меньше пятнадцати!

А ведь если ты умер до эпохи интернета, то надо обладать определенной общественной значимостью, чтобы кто-то о тебе вспомнил и отвел место в сети.

Между прочим, один мой очень близкий приятель какое-то время носился с идеей виртуального всемирного кладбища, но потом переключился на другие, менее альтруистичные проекты.

Хотя это так — несущественная ремарка, если что и интересует в этой книге меня больше всего, то это:

а) каким образом я умудрился прожить полвека?

И

б) чего это ради я стал таким, каким я стал?

И роль отца Дениса во всем этом просто кармическая.

Хотя бы потому, что Денис — мой приемный сын, соответственно, его мать, Наталья, моя жена и одновременно мать моей дочери, Анны. А отец Дениса был моим другом. Какое-то время, лет пять. С 1972 года и по 1977. В 1978-ом он погиб, если что и надо еще добавить, так то, что он был поэтом, причем, хорошим, и что Наталье удалось в 1986 году издать маленькую книжицу его стихов.

Наверное, это частично та информация, которую можно было бы разместить о нем в интернете, в каком-нибудь мартирологе забытых, но достойных поэтов. И если кто-нибудь когда-нибудь задастся такой целью, то смело может обращаться ко мне.

Все остальное — это уже детали моей частной жизни.

А ведь меморуинги посвящены именно ей,

ПОЛУДЕННЫЕ ПЕСНИ ТРИТОНОВ, или

ЧАСТНАЯ ЖИЗНЬ ЧАСТНОГО ЛИЦА.

А в любой частной жизни есть своя мифология, которой — как и положено — свойственно определенное количество лакун, невнятных белых пятен, скрытых за красивыми определениями то ли патины, то ли тумана времени, хотя может, это проще назвать склерозом.

Так, я АБСОЛЮТНО не помню, как мы с Сергеем познакомились.

Могу сказать, когда это было — в сентябре 1972, в самом начале.

Или вообще — в конце августа, когда я вернулся из своего т.н. «хиппового паломничества»?

Дыра, прорезанная в голове, через которую свищет дурной, склеротичный ветер.

Так же я АБСОЛЮТНО не помню, КТО нас познакомил.

Явно, что не Наталья, хотя у них тогда с Сергеем уже был роман. Но ее — как она убеждала меня вчера вечером — тогда не было в городе, была у родителей: целая ночь езды на поезде. Наверное, все происходило по следующей схеме — еще летом Наталья познакомила Сергея с кем-то из нашей компании, кто не поперся с нами в уже упомянутое «паломничество». Потом она уехала, а он продолжал тусоваться со всей этой братией. Потом мы с Тортиллой приехали и через пару дней я потащился к кому-нибудь на флэт. То есть, хату. Интеллигентно говоря, на квартиру. Побухать. То бишь, посидеть и попить вволю вина. Послушать музыку и поговорить на всяческие завлекательные темы. Наверное. Может быть.

И — скорее всего — именно там мы и встретились.

Хотя все равно стоит полный туман, густой, утренний, молочно-серый.

The fog!

И у тумана этого явно выраженный алкогольный привкус.

На самом деле подобная тема требует иного повествовательного регистра, но сейчас я пишу ведь не о глобальном значении drinks&drugs в определенные периоды моей жизни.

Я расставляю важнейшие вехи, одной из которых и был Сергей, так что попробую обойтись тут без эмоционального осмысления.

Хотя моя алкогольная сага начиналась именно тогда, но было это как-то залихватски и даже романтично: не для того, чтобы напиться, а чтобы — если использовать новейший рекламный слоган —

ПРИДАТЬ ЖИЗНИ ВКУС!

При помощи дешевого белого грузинского сухого вина.

При помощи дешевого красного алжирского сухого вина.

При помощи дешевого портвейна

При помощи мадеры.

При помощи хереса.

При помощи молдавского кальвадоса.

При помощи вермута.

При помощи болгарского красного сухого вина «Гамза».

При помощи белого кубинского рома — это главное!

Список, между прочим, не полон, но отсутствие в нем водки и коньяка концептуально.

ТОГДА МЫ ЭТО ПОЧЕМУ-ТО НЕ ПИЛИ!

Я имею в виду — мы с Сергеем.

Очередь водки с коньяком наступила позднее, уже во второй половине семидесятых, чему тоже есть свое объяснение — мы стали старше и печальнее, нам чаще хотелось уже просто напиться, чем слушать музыку и читать друг другу стихи.

Наверное, тут следовало бы упомянуть уже подзабытый многими социальный фон того изумительного времени и процитировать что-нибудь из того же БГ, хотя бы про

«сыновья молчаливых дней»,

после чего можно порассуждать и о том, что то поколение, чья молодость пришлась на семидесятые, во многом было настоящим потерянным поколением, причем, без всяких кавычек, еще можно было бы упомянуть к месту очаровательную строчку Аполлинера о том, что

«моя молодость брошена в ров, как букет увядших цветов»,

только на самом деле все это совершенно не так, потому что когда тебе восемнадцать (девятнадцать, двадцать, etc), ты не думаешь ни о каком потерянном поколении.

Ты пьешь вино и слушаешь музыку.

Например, Led Zeppelin, «The Stairway To Heaven».

«Лестницу в небо» из их четвертого альбома.

Когда мы познакомились с Сергеем, то он больше всего любил именно эту песню.

Вроде бы, я даже припоминаю, в каком доме все это было — рядом с задрипанным ныне кинотеатром «Урал», в том самом доме, где живет сейчас мой уже упомянутый близкий приятель, задумавший некогда всемирный виртуальный мартиролог.

Только в другом подъезде.

В квартире то ли на третьем, то ли на четвертом этаже.

Хозяева давно уже живут в Израиле.

Хотя нет, младший брат вернулся, а старший — да, он там, вальяжный, сытый, нудноватый еврей, некогда сидевший на игле и отсидевший за наркоту в зоне.

У него была смешная кликуха — Крэг, почти что Крэк [5] , хотя про эту пакость тогда еще никто и не знал.

Вдобавок ко всему, этот типус являлся обладателем здоровущего члена, настоящего то ли шланга, то ли хобота, о чем мне поведала одна знакомая девица, не только потрахавшаяся с ним, но и подцепившая от него триппер.

Эта девица тоже какое-то время числилась среди моих «серьезных любовей», но к описываемому моменту любовь куда-то канула.

С типусом же она трахалась у меня дома, в ночь после вечера одного очень трудного дня, когда мы — она с подругой и я с этим нынешним израильтянином — сначала долго сидели в одном кафе, потом в другом, затем оказались в каком-то общежитии, где девиц чуть было не изнасиловали студенты-юристы из Закавказья, и лишь потом мы, умудрившись как-то слинять через окно, оказались на квартире моей бабушки.

Где я занимался в собственной ванне любовью с ее подругой, наверное, если бы я был с ней, то триппер был бы и у меня, но — пронесло!

Уже позже она, вдобавок, еще и рассказала мне, что именно Крэг сдал всю нашу компашку в ГБ, точнее, в то его замаскированное под студенческий оперативный отряд подразделение, что было призвано бороться «с идеологическими и аморальными вывертами среди молодежи».

Хотя слово «выверты» тут явно не подходит, но синоним мне подыскивать лень.

Не знаю, о чем думали бабушка с дедушкой, слушая раздающуюся за стенкой пьяную, похотливую возню.

Лучше до сих пор считать, что они просто выпили свое привычное снотворное и крепко спали.

Утром же девицы и будущий наркоман с невероятным половым хоботом свалили, а я рухнул спать, не отвечая ни на телефон, ни на звонки в дверь.

И только днем, часа так в три, проснулся от громоподобного стука — это Сергей с Натальей, с которыми, как оказалось, я «забил стрелку», на которую не пришел, начали беспокоиться и приехали ко мне сами.

Именно с того момента туман рассеивается.

Я открыл дверь — они стояли вместе, только вот тогда я еще понятия не имел, что все это странным образом спроецируется на мое отдаленное в тот момент будущее, что один из нас троих погибнет, другая станет моей женой, и что много лет спустя я буду сидеть за компьютером и вспоминать почему-то о том, как очередным теплым, летним днем мы сидели у него на балконе и пили разведенный грейпфрутовым соком белый кубинский ром, но вот что касается всего остального, то, как известно,

THE REST IS SILENCE,

«дальнейшее — молчание»,

при этом источник цитаты указывать совсем не обязательно.