11. Про холмы

«Run over the hills» — так когда-то называлась моя страничка в интернете, на geocities, в том его дистрикте, что именовался rain forest, дождливый лес.

1.Бег через холмы.

2.Вокруг холмов.

3.В направлении холмов.

4. Выдуманная страна холмов...

Не помню , когда и как я оказался там впервые. Скорее всего, еще во Владивостоке, когда увидел сопки и подумал, что если бы они были не такими высокими и густо заросшими малопроходимыми зарослями, то я бы, наверное, ушел туда навсегда.

Чтобы больше никогда не возвращаться.

Хотя навряд ли в то время я был способен именно так сформулировать вскользь мелькнувшую мысль. Даже не мысль: ее смутное, расплывчатое видение, неясную тень, слабый отсвет, появившееся и моментально исчезнувшее отражение в старом, почерневшем зеркале.

Что-то наподобие с невероятно давних пор глубоко запрятанному и застывшему в душе окаменевшей смолой зачарованному ощущению от только что прочитанных в потрепанном шпионском романе странных и совсем ему чуждых строчек:

«Ласковый тревожный шорох в пурпурных портьерах-шторах

Наполнил ужасом, полонил меня всего,

И чтоб сердцу легче стало, встав, я повторил устало:

Это гость лишь запоздалый у порога моего,

Гость какой-то запоздалый у порога моего,

Гость, и больше ничего...» 05930

Роман я взял у приятеля, наверное того, что жил в доме напротив.

Все это было еще задолго до Владивостока, потому и зеркало давно почернело.

Даже не помню, как называлось это чтиво, выпущенное в СССР то ли в конце пятидесятых, то ли самом начале шестидесятых, а начало знаменитого «Ворона» Эдгара По цитирую сейчас по памяти, так что строфа, скорее всего, тоже должна быть записана по-другому, специально не стал смотреть, тем более, что навряд ли у меня дома есть именно этот перевод.

Между прочим, то был ключ к шифру. Над нужными буквами наколоты точки, если пользоваться ими в определенном порядке, то можно понять смысл посланной радиограммы.

Естественно, предназначенную вражескому шпиону.

Книга вроде бы называлась

«ОПЕРАЦИЯ КОБРА».

А сочетание цифр 05930 совершенно случайно появилось в этом файле, пока я выгуливал сэра Мартина, сразу после знака

»

в строчке «Гость, и больше ничего...», я обнаружил это, вернувшись домой и подойдя к компьютеру, но решил, что пришла какая-то шифрограмма и не стал ее удалять.

Скорее всего, послание мне самому из прошлого.

Если удастся его расшифровать, то написано там должно быть следующее:

ВОЗЬМИ ЛОПАТУ И ИДИ В ХОЛМЫ!

Лопата понятно, для чего — копать пещеру.

Рыть ее, выгрызать в пологом склоне.

Ясно, зачем нужна и пещера.

Чтобы скрыться, исчезнуть, переместиться в иной, более симпатичный мир.

По крайней мере, именно так должен поступить очередной герой моего очередного ненаписанного романа, у которого есть даже название — «РУФОНЫ», далее идет пояснение, видимо, для самого себя, чтобы не забыл:

«они же трансмутанты, они же — люди в измененном состоянии сознания, от английского сленгового roof on — напившийся. Кто так их прозвал — уже никто не помнит, но название пристало. То есть изначально иные, живущие как бы в другом мире, хотя для них это не «как бы», он для них действительно другой...»

И перечисление первых пяти глав:

1.«Пещера»

— Ом-Мане-Падме-Хум... Все есть дерьмо! — Он привычно взял в руки лопату...

Больше ничего не написано. Вообще ничего. Но после появления шифровки то ли за номером 05930, то ли с этим криптографическим ключом, многое становится ясно, кроме, пожалуй, одного: причем здесь ом-мане-падме-хум, то ли для большей завлекательности, то ли для дальнейшего психологического портрета героя, орудующего сейчас лопатой на пологом склоне зеленого и пасторального холма, увиденного мною впервые много лет назад в той выдуманной стране, которой просто не может существовать.

Хотя именно в той стране, судя по всему, и существуют руфоны.

2.«Развлечения в стиле «hi-tech».

Появляются Дух и Кенга...

Само название — строчка из какого-то дурацкого рекламного ролика, услышанного по радио на пути домой: «вас там ожидают развлечения в стиле «хай-тех»...

Дух же и Кенга — тоже герои, причем Дух — девица, а Кенга — парень. Это я точно помню. Дух — мосластая, высокая, плоскогрудая, коротко стриженная, только вот еще не знаю, блондинка или брюнетка. Она в кожаных джинсах и такой же кожаной безрукавке, может быть, что лесбиянка или би. А Кенга — маленький, толстенький, в очках, напоминающий сына Оззи Осборна, каким его постоянно показывают в «Семейке Осборнов». Дети виртуального поколения.

ТОЛЬКО ИХ РОЛЬ ВО ВСЕМ ПРОИСХОДЯЩЕМ МНЕ АБСОЛЮТНО НЕВЕДОМА!

3.«Черный амфи»

Это мне сын [1] подсказал — увидел маленькую карманную щеточку в прихожей для чистки обуви, производство фирмы «Амфи», цвет черный...

— Смотри, — сказал он мне, крутой торчак может получиться, «черный амфи», аж жуть берет...

Судя по всему, поразвлекавшись в стиле hi-tech, Дух и Кенга наглотались «черных амфи».

ИЛИ «ЧЕРНОГО АМФИ».

После чего, скорее всего, у них поехала крыша, и они оказались в стране холмов, где какой-то придурок роет пещеру в пологом и зеленом склоне, а в не называемом далеке бродят руфоны.

4.«Социопатия».

Понятно, что это про того, который с лопатой.

Смотался от общества и решил вырыть себе убежище, не глава — очередная история болезни.

5.«Зачарованные».

А это, скорее всего, опять про Духа с Кенгой.

Они пришли в себя после «черного амфи» и попали под власть холмов.

Оказались ими зачарованы.

 Как зачарован ими до сих пор я.

Хотя они сводят меня с ума, чего никогда не получалось ни у пустынь, ни у морей.

Потому что холмы — это действительно

НЕЧТО НЕВООБРАЗИМОЕ,

край, в котором обитают руфоны.

Руфонов же я придумал возле маленького фруктово-овощного рыночка, куда отправился за бананами и картошкой. Моложавая дама, стоящая впереди, попросила завешать ей лимонов. Так и сказала:

— Мне лимонов завесьте!

Когда она это сказала, то я внезапно ослышался.

Произошла абберация слуха.

— Мне руфонов завесьте!

Тогда и возник этот странный вопрос:

КТО ТАКИЕ РУФОНЫ?

Наверное, поэтому я и собрался написать роман, в котором смог бы найти на это ответ, но вот взялся за меморуинги, за свои «Полуденные песни тритонов», и напрочь забыл про руфонов.

Пока не пришла пора вспомнить про холмы.

Потому что холмы — это то самое место, к которому у меня пожизненная мистическая тяга. Даже больше.

Я хорошо знаю, что придет момент, когда меня уже не будет.

Как это ни грустно, но к тому времени давно уже не будет и моей собаки.

И вот там-то, в холмах, мы встретимся.

В стране «Run over the hills».

Мы будем идти навстречу друг другу, еще не зная, что произойдет через несколько минут.

Даже не идти — бежать.

Для него это привычно даже сейчас, хотя ему десятый год, а я вот подзабыл это ощущение безумной легкости, когда ноги сами сносят тебя по лестнице. Пусть даже порой мне это снится...

Но там, в стране холмов, он унюхает меня и залает, а я побегу ему навстречу, и вот, где-нибудь на перепутье, в ложбине, в распадке, у подножия очередного холма мы встретимся.

Чтобы больше никогда не расставаться.

СТРАНА ХОЛМОВ — ЭТО МЕСТО, ГДЕ МЫ ВСЕ КОГДА-НИБУДЬ ВСТРЕТИМСЯ...

Там я опять встречу дедушку с бабушкой, да и отчима, представлю им сэра Мартина — они ведь никогда не виделись, а потом попрошу прощения за то, что мы с ним должны отправиться дальше.

Искать руфонов.

Ведь зачем-то они мне привиделись еще тогда, при жизни, у маленького фруктово-овощного рыночка.

А код 05930, обнаруженный случайно в недописанном файле этого меморуинга, сделал свое дело: связал воедино некогда существовавшую в интернете страничку, посвященную выдуманной стране холмов и моей собаке, затем позволил каким-то странным образом перейти к напрочь выпавшему из памяти на долгие годы дурацкому советскому шпионскому роману, в котором один маленький мальчик прочитал поразившие его на всю жизнь строки гениального американского поэта, потом вдруг этот код вывел на воспоминания об очередном ненаписанном романе и заставил задуматься о таких вещах, думать о которых мне не доставляет никакого удовольствия, хотя я знаю одно:

все это действительно случится, но потом все мы встретимся.

Чтобы больше уже никогда не расставаться!

Но это будет настоящая, а не выдуманная, вот только от этого еще более загадочная и прекрасная

СТРАНА ХОЛМОВ.

12. Про то, как я играл в рок-группе

Если бы не все это безумие, то моя жизнь могла сложиться совершенно иначе.

То есть, если бы я не услышал Beatles.

Это — первое.

А второе и более важное: если бы мне самому не пришла в голову гениальная идея взять в руки гитару.

Для определенного возраста идея совершенно нормальная и даже позитивная, если бы не одно НО:

она хороша только при наличии музыкального слуха,

КОТОРОГО У МЕНЯ НИКОГДА НЕ БЫЛО!

Выяснилось это еще в каком-то невероятно младенческом возрасте, когда матушка подсунула мне книжку «Осуждение Паганини». Я ее прочитал — под младенчеством тут надо понимать возраст лет так пяти/семи — и возжелал сам научиться виртуозно порхать смычком по струнам. Выслушав мои сбивчивые пожелания, матушка для начала решила проверить мне слух — у нее самой он тоже, между прочим, напрочь отсутствует — и выяснилось, что я пошел в нее.

АБСОЛЮТНО!

Ну и ладно, видимо подумал я, так как сколько-то лет совершенно спокойно существовал вне всяческого музыкального пространства. Намного больше меня волновали ползающие и плавающие твари, да еще, пожалуй, клубящиеся вокруг чуть ли не в воздухе женские тела.

Твари по тем моим годам были намного доступнее, поэтому вначале я занимался исключительно хитиновыми панцирями, а уже во Владивостоке переключился на очаровательный мир моллюсков: голожаберных, двухстворчатых и даже головоногих.

Параллельно происходило мое вхождение в увлекательную одиссею пубертатного периода, а учитывая, что благодаря своему новому замужеству матушка была занята, в основном, личными проблемами, то свободного времени у меня было предостаточно, и я оттягивался, что называется, «в полный рост».

С моря тогда постоянно дули ветра.

Или это просто мне так сейчас кажется?

В зависимости от времени года они были то холодными, то теплыми, но всегда влажными, а еще — солоноватыми, терпкими, и при этом какими-то неприкаянными. Они толкали в спину, били в лицо, иногда просто сбивали с ног и тащили за собой следом по неказистой брусчатке старой припортовой мостовой, вслед за дурными дребезжащими трамваями, переваливающимися с сопки на сопку, пока не оставляли тебя у самой кромки берега, на которую то и дело обрушивались тяжелые, пенистые волны.

ПУСТЬ ЭТО БУДЕТ ЭМОЦИОНАЛЬНАЯ КАРТИНА МОЕГО ТОГДАШНЕГО СОСТОЯНИЯ.

В общем, ветра, езда на трамваях, слушание Beatles и наступивший пубертатный период привели к тому, что я решил забросить на фиг всех этих моллюсков и начать играть на бас-гитаре.

Как Пол Маккартни — отчего-то тогда мне казалось, что внешне я на него был похож.

Естественно, никакой бас-гитары у меня не было, в магазинах она тоже не продавалась, поэтому мы с приятелем отправились в какой-то близлежащий ДК, то есть, Дом Культуры.

Или дворец — меморуинги не требуют точности.

А там нам посоветовали записаться в оркестр народных инструментов, что мы и сделали.

Приятель, у которого был слух, пошел учиться игре на домре, меня же определили на бас-балалайку — там можно было просто дергать струны в нужный момент, хотя для этого надо было выучить ноты.

Ноты мне никак не давались, так как для того, чтобы их выучить, желательно заниматься сольфеджио, а заниматься сольфеджио без слуха нереально.

НО Я ВСЕ РАВНО ДЕЛАЛ ЭТО!

В перерывах же ходил в школу и предавался с друзьями всяческой подростковой дури.

Например, один раз мы пили портвейн, между прочим, для меня это был обряд инициации.

В другой пошли подглядывать в женский туалет, а потом нас долго гнали по какой-то узенькой улочке две разъяренные тетки.

ДО СИХ ПОР НЕ МОГУ ПОНЯТЬ, ЧЕГО ОНИ ТАК ВЗЪЕЛИСЬ — ВЕДЬ НИЧЕГО НЕ БЫЛО ВИДНО!

Но они почти догнали нас, вот только потом одна упала, а вторая принялась ее поднимать, впрочем, нельзя исключить, что все это я просто сейчас выдумываю.

Как тогда придумывал всяческие отмазки для матушки и разные фантастические бредни для приятелей.

Я вообще всегда что-то придумывал, наверное, это единственное, что у меня получается хорошо...

Но про сольфеджио и отсутствие слуха — полная правда.

Как правда и то, что меня выгнали из оркестра народных инструментов, после чего я поступил в кружок гитаристов.

Это было как раз незадолго до того, как я обварил ногу кипятком.

Так как не только я не знал нот, то нам предложили играть по следующей забавной схеме: на листке бумаги было расписано, сколько раз, на каком ладу и по какой струне ты должен нажимать пальцем.

А песня, которую мы разучивали, называлась «ЛЮБОВЬ НЕ КУПИШЬ!», проще говоря — CAN’T BUY ME LOVE, сочинение Д. Леннона/П. Маккартни.

Свою «партию» я учил все то время, что сидел с забинтованной ногой дома, с самого утра и до того момента, пока не приходила пора отправиться к Мальвине смотреть телевизор — в надежде хотя бы еще разок добраться до ее грудей.

До грудей я больше не добрался, зато «партия» отскакивала, что называется, «назубок», поэтому в нужный день и в нужный час меня выпустили на сцену вместе с еще семью такими же, как и я, придурками.

Я был в своих единственных «не школьных» брюках, в рубашке и чуть ли не галстуке.

И мне казалось, что нас не восемь, а четверо, в руках у меня не простая шестиструнная гитара, а воксовский бас, и сейчас я начну петь в отсутствующий передо мною микрофон:

I'll buy you a diamond ring my friend if it makes you feel alright

I'll get you anything my friend if it makes you feel alright

'Cause I don't care too much for money, money can't buy me love, ну, типа, я куплю тебе колечко с бриллиантом, мой дружок , если тебе от этого полегчает, и вообще я достану для тебя все, что угодно, если тебе от этого станет лучше, потому что мне наплевать на деньги, они не купят мне твою любовь...

А потом я начинаю раскланиваться, и в зале все визжат, девицы чуть ли не бросаются мне на шею, они ведь еще не знают, что играл я хуже всех и из этого ансамбля меня тоже выгнали — сразу после выступления.

И я как-то притих.

Доучился до выпускных экзаменов из восьмого класса, сдал их с грехом пополам, а потом навсегда покинул город моего отрочества.

И вновь вернулся в город моего детства.

В СВРДЛ.

Мать вслед за отчимом уехала в Москву, оставив меня у бабушки с дедушкой.

Они смотрели на меня и ничего не понимали.

ВООБЩЕ НИЧЕГО!

Сейчас я думаю, что именно тогда они решили, что я сумасшедший. Что у меня крыша съехала. Что я рехнулся. Тронулся умом. Сбрендил.

Хотя они меня очень любили, а я очень люблю их и сейчас.

Но они действительно ничего не понимали: вместо того, чтобы по прежнему заниматься всякими жуками-пауками-моллюсками и т.п., их внук водил знакомства со всякими странными личностями и таскался с пластинками.

Вынудил деда купить ему гитару.

Слушал на кухне маленький переносный магнитофон, который был куплен для записи птичьих голосов.

Из динамика раздавались не птичьи голоса, а всякая тарабарщина.

Наверное, меня уже тогда надо было показать врачу, но врач был дома, доктор медицинских наук, невропатолог.

С нервами у меня точно было плохо, я постоянно взрывался и орал.

Между прочим, такое бывает и сейчас, но я всегда говорю, что у меня просто не славянский темперамент. Скорее уж — средиземноморский.

Почему средиземноморский — не знаю, наверное, мне так больше нравится.

Когда же я взрывался и орал, то дед предлагал мне выпить таблеточку.

Я пил таблеточку и мне становилось лучше.

До сих пор с ненавистью вспоминаю, что это такое — медикаментозная зависимость.

От всяческих барбитуратов и прочих успокоительных.

Хотя мой покойный дел тут не причем, ведь это я был сумасшедшим, а не он, и никто не заставлял меня впоследствии глотать таблетки горстями.

Только это — запланированная тема одного из следующих меморуингов.

Этот же про то, как я играл в рок-группе, которую сам и создал. Учась в девятом классе, из таких же оболтусов, как и я. Хотя у них был слух, один даже мог петь. Я не пел, а играл на соло-гитаре: на басу мне было слабо, ударение на последний слог. В группе играло четыре человека и в репертуаре было четыре песни.

И Я НИ ОДНОЙ ИЗ НИХ СЕЙЧАС НЕ ВСПОМНЮ, даже по названиям.

Как не вспомню и своих напарников по музицированию, за исключением, разве что, нашего ритм-гитариста, будущего чемпиона то ли мира, то ли Европы по баскетболу Толика Мышкина. Когда сколько-то лет спустя я случайно увидел, как он вышагивает под кольцом, то подумал, каково ему было сидеть с гитарой на стуле и бренчать, а стоя играть мы ему не разрешали — как правило, наш четырехпесенный репертуар мы исполняли на танцевальных вечерах в школе, перед сценой было много девушек, девушки, как известно, в определенном возрасте предпочитают высоких, мы же на его фоне были просто лилипутами.

Так что все то время, пока существовала группа, он играл сидя.

Единственное, чего я не могу уяснить до сих пор — как нас никто не освистал, в основном, за мои солирующие партии. Наверное, мы просто брали другим: наглостью и нахрапом, а так же умением играть эти постоянные четыре песни каждый раз по-другому. В иной тональности и даже — ином ритме. Поэтому возникало ощущение, что песен намного больше, может быть, штук десять. Или пятнадцать. Или даже двадцать.

ХОТЯ ИХ БЫЛО ВСЕГО ЧЕТЫРЕ, и все те же четыре песни мы сыграли на своем последнем выступлении — школьном выпускном вечере, хотя к тому времени в моей жизни опять многое изменилось.

Я даже начал читать странные книжки.

И писать стихи.

И, наверное, впервые в жизни понял, что могу не только выигрывать, но и проигрывать.

По крупному.

Например, в любви.

13. Про то, почему я начал писать стихи

Когда сейчас я случайно встречаю на улице этого мальчика, то мне хочется сказать ему:

 — Не дергайся, все будет в порядке...

Только он меня не узнает, но это естественно — откуда ему знать, как он будет выглядеть через тридцать пять лет.

Или почти тридцать пять...

Он меня не узнает и проходит мимо, там, в своем времени.

Мне проще, я могу пойти за ним следом не таясь — ему меня все равно не заметить.

Отчего-то я знаю, куда он идет, поздним июльским вечером, под теплым, но грубым дождем.

Возвращается домой из кино   [2] .

Девушку, с которой там был, уже успел проводить.

Все под этим же дождем, мокрый, несуразный и смешной.

Я знаю, что сейчас ему хочется плакать. Самое время догнать и позвать куда-нибудь выпить кофе, хотя там, в его времени, это нереально — поздно, все закрыто. Но если вспомнить, что и днем там подавали лишь светло-коричневую бурду в почти уже исчезнувших из моей памяти двухсотграммовых граненых стаканах, то лучше выдернуть его сюда, в мое «сейчас», но вот как?

ДА НИКАК,

остается одно — догнать и пойти рядом, под дождем, хотя я его все равно не почувствую, тем более, что у нас сейчас зима, декабрь, только вот снега нет и какая-то дурацкая оттепель, вроде бы, из-за глобального потепления, но он этого словосочетания даже не знает.

ГЛОБАЛЬНОЕ ПОТЕПЛЕНИЕ, начало декабря, на улице же почти ноль по Цельсию, это 32 градуса по Фаренгейту, а ведь

451 градус по Фаренгейту — температура, при которой горит бумага...

— Помнишь этот роман? — вдруг спрашиваю его.

Он ошарашено оглядывается, но меня не видит, хотя чувствует, что кто-то идет рядом.

— Ты ведь уже читал его, как и «Марсианские хроники», про эту книжку ты ей даже рассказывал, совсем недавно, вы гуляли вечером в дендрарии, было тепло и ты был счастлив...

Он всхлипывает.

В тот вечер в дендрарии действительно было тепло, светлый июньский вечер, переходящий в такую же светлую ночь.

Я точно знаю, что он вдруг начал зачем-то говорить с ней о Брэдбери. Она же делала вид, что слушает, но на самом деле ей было скучно и хотелось домой.

Ей уже как неделю стало с ним скучно, хотя она все сделала для того, чтобы он в нее влюбился.

Она была старше на год и уже заканчивала школу.

Он был смазлив, или — как еще говорят — хорошенький...

Поэтому, между прочим, ему меня никогда не узнать. Лысого, бородатого, разве что с такими же темными глазами. Точнее — почти такими же. И дело не в накопившейся усталости. Просто они стали жестче, с этим ничего не поделать — время...

Такого бы те девочки испугались, может быть, даже решили, что перед ними маньяк и убежали со школьного двора.

Где все и началось, в день очередной весенней демонстрации.

— Зачем ты мне все это рассказываешь? — говорит он, — я ведь и так знаю...

— Ее подруга покончит с собой, — говорю ему я, — через несколько лет...

— А... — он замолкает, его толстый серый джемпер крупной вязки уже насквозь промок. Под джемпером ничего нет — он надел его на голое тело, мне это трудно понять, ненавижу, когда шерсть прикасается к коже: колется...

— Ты хочешь спросить про нее?

— Да!

— Все будет омерзительно, — говорю я ему, — вы поженитесь!

Он восторженно хрюкает, придурковатый, романтический юноша. Не голова — один большой сперматозоид. Готов сорваться с места и понестись сейчас обратно, по лужам, пересекая дороги на красный свет.

— Не спеши, — продолжаю я, — это будет не скоро...

Он складывается пополам, будто получил в солнечное сплетение. Отправлен на асфальт нокаутом. На грязный и мокрый свердловский асфальт.

— Эй! — говорю я. — Надо уметь держать удар!

Он распрямляется и пытается заглянуть мне в глаза.

— А этому долго учатся?

— Долго, — отвечаю я, — мне приходится до сих пор...

— Тебе сколько сейчас?

— Почти пятьдесят!

— Много...— он мотает головой и вдруг говорит: — Я столько не проживу!

Мне хочется рассмеяться, но я этого не делаю. Бесполезно объяснять, что доживет и будет хотеть прожить еще столько же.

ПОТОМУ, ЧТО ИНТЕРЕСНО.

ИЛИ ВОТ ТАК: ЗАБАВНО,

ЖИЗНЬ — СМЕШНОЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ, хотя большей частью очень грустное, но пусть доходит до всего этого сам, своей безбашенной головой. Хотя можно написать и так —

ОБЕЗБАШЕННОЙ.

У головы была башня, но ее снесли, лишили младенца думалок. Обезглавили тело, оно истекает кровью все на том же мокром и грязном сврдлвском асфальте. Бедный Йорик!

Что же касается его, то он пока плохо представляет, что принесет ему эта девица.

Через три года они действительно поженятся, хотя до этого у них будет еще один «романтический» период, без секса, она выпала из его жизни летом семидесятого, и вновь появилась уже в начале семьдесят второго, на пару месяцев, ему всего приятели и приятельницы говорили:

— Идиот! Ты ей по фиг!

Он хлопал ресницами и с подвыванием  читал стихи.

В основном, чужие, иногда — свои.

Этот придурок уже вовсю рифмовал, занудно и душщипательно.

Начал в то самое лето семидесятого.

Может, это произошло в упомянутый дождливый вечер, когда мы случайно встретились, но он меня не признал.

Может — чуть раньше или ненамного позже, но это случилось тогда.

Действительно:

БЕДНЫЙ ЙОРИК!

Она была кошкой, он — мышкой.

Кошки не любят выпускать добычу.

Добыче временами дают передохнуть, передышка продолжалась до марта семьдесят третьего.

В мае они поженились.

Она уже переехала к ним, в двухкомнатную квартиру в старом районе. Ей надо было восстанавливаться в университете, это можно было сделать только с помощью его родственников. Так что пришла пора замуж. Она даже дала ему до свадьбы, тогда он не знал, что все это просчитано: как в определенный момент надо было позвонить, так в такой же спрогнозированный час пришла пора лечь и развести ноги.

Без всякого желания. Она давно была женщиной, привыкшей иметь дело совсем с другими мужчинами. Он тоже уже был мужчиной, но все равно — мальчиком, и если кого тут и можно винить, то лишь его.

Сколько-то лет спустя, вспоминая о ней, он будет говорить сам себе одно лишь слово:

.....

Только он не прав, по крайней мере, она родила ему дочь, и готова была жить с ним дальше, хорошо понимая те правила игры, по которым за какие-то вещи надо платить. Но он к этому времени уже поймет, что она его никогда не любила. Действительно: полный романтический придурок.

Когда они будут выходить из здания суда, то она скажет ему мудрые слова:

— Только прошу тебя, на (произносится имя) не женись, у тебя с ней ничего не получится!

Он хмыкнет и не послушается.

Посмотрит на нее с испугом и исчезнет, растворится в параллельном пространстве.

С приобретенной навсегда аллергией на природных блондинок — ведь у них волосы на лобке грязно-рыжего цвета.

Между прочим, я-то знаю, что она была права на все сто.

Ему нельзя было женится как на ней, так и на той, следующей.

Писал бы себе просто стихи, и все!

Какая разница, что они были плохими...

Я вот их принципиально не помню.

Зачем засорять голову всякой ерундой?

Но я не стану ему обо всем этом рассказывать, он может не выдержать, пожалуй, еще натворит глупостей.

Ведь ему кажется сейчас, что она — смысл всей его жизни, поэтому пусть себе тащится дальше один. Под дождем, домой.

И учится держать удар, ему это пригодится в будущем.

А я лучше буду пить кофе и смотреть, как за окном повалил снег.

Похолодало, минус 6 по Цельсию, это 21градус по Фаренгейту.

451 ГРАДУС ПО ФАРЕНГЕЙТУ — ТЕМПЕРАТУРА, ПРИ КОТОРОЙ ГОРИТ БУМАГА...

Вроде бы, Брэдбери еще жив, и не так давно впервые даже полетел на самолете —то ли я увидел это по телевизору, то ли прочитал в интернете.

А файлы, между прочим, не горят, они легко удаляются одним нажатием клавиши delete.

Эту книгу вполне можно назвать не «Полуденные песни тритонов», а «Удаленные файлы», ведь я убираю из своего мозга то, что накопилось там за все эти десятилетия — ненужные воспоминания и тени разных людей, мужчин и женщин, даже свою тень временами хочется подвергнуть кастрации, вдруг тогда очередной день начнется так, будто ничего и никогда не было...

БЕЗ ПРОШЛОГО...

Но это значит, что больше мы с ним уже не встретимся, этим обезбашенным юношей, удаляющимся сейчас в дождливый ночной мрак.

И я не скажу ему главного — что лучшее в его жизни все равно впереди.

Даже сейчас я так думаю, когда нам с ним почти пятьдесят.

До которых он доживет, в этом я не сомневаюсь.

Вспоминая временами то лето, когда один неприкаянный придурок начал писать стихи.

14. Про фотографа Наиля и про Хулио Кортасара

Допустим, что это было в 1971 году.

Ко мне пришел фотограф Наиль и у него были хитрые глаза.

На самом деле у него всегда были хитрые глаза, потому что он был восточным человеком. Но очень приличным восточным человеком — это бы я хотел отметить особо.

И дело не в том, что я не политкорректен или страдаю ксенофобией. Даже наоборот: я очень толерантен и, в общем-то, отличаюсь вменяемой национальной терпимостью. Просто у меня большой опыт общения с восточными людьми и я хорошо знаю, что они — иные.

НУ, ПРОСТО ИМ ТАК ПОЛОЖЕНО!

Мне до сих пор вспоминается один очаровательный полуперс, который несколько лет назад приходил к нам домой в гости с конфетами и рассказывал мне, какой я гениальный. На самом деле я-то знал, чего он хотел — пристроить своего брата на телевидение, где я тогда работал. Младший полуперс мне не нравился, но старший все равно звонил и продолжал приходить — обязательно с конфетами. А потом исчез, на какое-то время они с братом вынырнули в Москве в качестве модных драматургов, но потом то ли утонули совсем, то ли просто растворились в грантовом фестивальном пространстве. Только вот мне все равно вспоминать о них не очень приятно — период, когда старший пел мне сладкие песни, был далеко не лучшим в моей жизни, и в какой-то момент я уже был готов поверить, что на самом деле обрел если и не друга, то хотя бы приличного знакомого, куда там!

Да и неоднократное мое пребывание на разных зарубежных востоках — что в Эмиратах, что в Израиле, что в Турции — дало свои плоды: понимание того, что

никогда не смогу понять этой изумительной нагловатой хитрости, как и того, что я для них — всего лишь лоховатый представитель какого-то неправильного мира.

МОЖЕТ, КИПЛИНГ БЫЛ ПРАВ?

Только все равно ведь есть исключения, например, мой приятель из Стамбула, молодой парень со смешным для русского слуха именем Баран, говорящий свободно как на французском, так и на английском, и пишущий мне электронные письма о Чезаре Павезе, которого недавно для себя открыл.

«Смерть пришла, и у смерти глаза твои...», это из предсмертного стихотворения итальянского классика, застрелившегося за четыре года до моего рождения.

Таким же исключением был и странный татарин Наиль, странный хотя бы потому, что в начале девяностых эмигрировал со своей очередной женой в Израиль, по крайней мере, так мне об этом рассказывали.

Только все это преамбула, на самом деле меморуингую я о другом.

О том, что летом 1971 года ко мне пришел Наиль и принес почитать одну книгу.

Хотя не исключено, что это было и не летом.

НЕ ПОМНЮ!

Я вообще мало что помню, память не просто избирательна, на самом деле она фантастически беспомощна в том, что называют точными реалиями прошедшего. Например, я могу сказать, что познакомился с Наилем на дне рождения дочери подруги моей матушки, и что было это в августе, так как по гороскопу она, вроде бы, лев, но —

ИМЕННО, ЧТО ВРОДЕ БЫ,

а значит, это мог быть и не август...

В общем, где-то через год после нашего знакомства ко мне пришел мой новый приятель Наиль, и у него были хитрые глаза.

Он снял с плеча кофр с камерой и сказал:

— Я что-то принес!

Вообще-то в своей прошлой жизни Наиль был актером, потому он и оказался на дне рождения дочери подруги моей матушки — они вместе учились театральному ремеслу. Но как типичный восточный человек он быстро понял, что фотограф зарабатывает больше, если, конечно, ты не звезда. А звездой он не был.

Так что единственным, чего он мог принести в своем кофре, кроме камеры со сменными объективами, были какие-нибудь новые фотографии, о чем я ему и сказал.

— Нет, — возразил он, — холодно.

Такая игра еще из детства, в «холодно — горячо», когда не угадываешь, то холодно, когда наоборот — то, соответственно, антоним.

За которым Наиль и лезет в сумку.

Даже не надев, чтобы не обжечься, перчаток.

Достает из потрепанного кожаного кофра раскаленную книгу — она красного цвета, видимо, температура внутри приюта для всех его фотографических прибамбасов высокая.

На передней сторонке переплета хорошо заметен почерневший квадратик, наверное, уже обуглился от жары.

ЧЕРНОЕ НА КРАСНОМ, С ДОБАВЛЕНИЕМ БЕЛОГО.

Но опять же: так мне помнится.

Я давно не видел той книги.

Сборника рассказов и повестей Хулио Кортасара «Другое небо», М., издательство то ли «Прогресс», то ли «Художественная литература», 1971 год.

Скорее всего, «Прогресс», в интернете не проверишь, там на эту книгу ссылок нет:

ДАВНО ЭТО БЫЛО...

Между прочим, потом в «Прогрессе» много лет работала моя матушка, с середины семидесятых и до пенсии, раз в пару лет она покупала через профсоюз путевку и ездила в страны, которые для меня не существовали, я был невыездным. Матушка же побывала в Италии, Индии, Шри-Ланке, Англии, Западной (тогда) Германии и даже Японии. Но все это так, к слову...

— Тебе это надо почитать, — сказал хитроглазый Наиль, — ты обалдеешь.

— Хорошо, — сказал я старшему товарищу, — ты мне ее оставишь?

— А как же! — ответил Наиль.

В тот день он, как оказалось впоследствии, сделал для меня великое дело. Что называется — показал мне вектор. Навряд ли я стал бы тем писателем, которым стал, если бы не рассказы Кортасара.

«Другое небо».

«Южное шоссе».

«Неизвестные в доме».

«Аксолотль».

«Слюни дьявола».

Перечислять можно в любом порядке, суть не изменится.

И, конечно же, еще «Преследователь».

Про Чарли Паркера, «Птицу», с эпиграфом из Дилана Томаса

«O, make me a mask.»,

«СЛЕПИ МОЮ МАСКУ.»...

Мне вдруг попалась в руки книга, которая честно рассказывала о том, что мир

а). странен,

б). иррационален,

в).загадочен,

г). безумен,

д). и при всем этом предельно реалистичен.

Я ее читал и мне казалось, что я оказался дома. Дом, конечно, был сумасшедшим, но ничего плохого мне в этом не виделось. Меня это не фраппировало. Все это было cool, круто.

А скоро я и сам купил себе этот первый на русском языке сборник Кортасара. Совершенно случайно, он лежал в магазине, затерявшись между сочинениями каких-то забытых ныне деревенщиков и богато изданными томами классиков тогдашней советской литературы.

Пришли хронопы с фамами и все поставили на свои места...

Объяснили мне, что я — аксолотль, ведь действительно

«Я узнал об этом в тот день, когда впервые подошел к ним. Антропоморфические черты обезьян, вопреки распространенному мнению, подчеркивают расстояние, отделяющее их от нас. Полное отсутствие сходства между аксолотлем и человеческим существом подтверждало, что загадка верна, что я не основывался на простых аналогиях. Только лапки-ручки... Но у ящерицы тоже такие лапки, а она ничем не похожа на нас. Я думаю, что тут дело в голове аксолотля, треугольной розовой маске с золотыми глазами. Это смотрело и знало. Это взывало. Они не были животными [3] .»

У Кортасара были аксолотли, у меня — тритоны.

Я выполз из прямоугольной стеклянной кюветы, плюхнулся на деревянный подоконник и пополз, пытаясь найти выход из того мира, в который меня поместили странные существа, именующие себя людьми. Маленький называл себя моим хозяином, но хозяев у меня никогда не было...

О том, что было дальше, я уже писал в этой книге.

Тритоны погибли смертью храбрых.

И одновременно — бесполезной, что всегда порождает бессмысленный и случайный героизм.

А фотограф Наиль просуществовал в моей жизни еще лет так десять, все больше и больше уходя куда-то на задворки, на обочину, в параллельные, редко пересекающиеся реальности.

Хотя несколько событий в моей жизни связаны с ним не меньше, чем явление книги Кортасара.

Так, примерно через год после этого памятного дня, мы провели с ним и еще одним моим приятелем, уже упоминавшимся ранее господином по фамилии Даманский, замечательную ночь с субботы на воскресенье.

Или с пятницы на субботу?

В общем, половину летнего уик-энда.

Было много сухого вина, а потом мы зачем-то начали фоткаться.

Голыми.

Ради прикола.

Чтобы оставить вечности свои молодые, нагие тела...

Наиль даже показал мне потом фотографии, но сразу же уничтожил, как и негативы — побоялся, что попадут кому-нибудь в руки и нас в чем-нибудь обвинят, хотя ориентация наша была совершенно традиционная и мы просто маялись дурью. Так что я жалею, что он тогда это сделал. Если бы эти фотки сохранились, то я мог бы иногда доставать их из какого-нибудь совсем уж дальнего ящика, перебирать и думать о том, какими ладными пацанами мы были. И с какими ладными, молодыми хуями.

Просто фавны на послеполуночном отдыхе...

Только потом, много лет спустя, мне стало ясно, что каждый из нас уже тогда был помечен слюной дьявола.

А значит, надо радоваться, что этих фотографий нет больше на свете. Может, их никогда и не было, так что бесполезно пытаться себе представить

КАКИМИ МЫ БЫЛИ...

Мне никогда не узнать этого, даже если я рискну вновь отыскать в какой-нибудь затерявшейся в прошлом книжной лавке красный томик рассказов давно умершего во Франции аргентинского писателя и начну водить глазами по первой же, случайно открытой странице, но о чем сможет сказать мне фраза «Иногда я думал, что все скользит, превращается, тает, переходит само собой из одного в другое. Я говорю «думал», но, как ни глупо, надеюсь, что это еще случится со мной .»? [4]

Правильно: ни о чем!

15. Про гомосексуалистов

Наверное, мне было бы приятнее сейчас писать о лесбиянках. По крайней мере, это женщины, а женщины мне милее. Только вот с лесбиянками в классическом виде, что называется, «по определению», я общался мало, а тем би-особям, с которыми меня сводила судьба, просто не находится место в тексте этих меморуингов.

Чего не скажешь о гомосексуалистах.

И дело даже не в отчиме, сыгравшем в моей жизни просто выдающуюся без всяких кавычек роль, не только оказывая влияние своим парадоксальным и рафинированным — как положено — интеллектом, но уже одним тем, что какое-то время его библиотека была полностью в моем распоряжении.

Это когда он уже жил в Москве и учился в аспирантуре, а их с матерью вещи стояли в бабушкиной квартире, где я и жил.

Для нормального человека книги там действительно были неправильными.

Например, знаменитый томик Кафки 1966 года издания, который я прочитал в десятом классе и сразу же дал одной знакомой девице, которая вернула его с вложенным листочком бумаги.

На нем ожидаемо четким и аккуратным почерком было выведено лишь одно слово:

БРЕД!

Именно так, с восклицательным знаком.

Но на меня этот бред действовал, как и пьесы Уильямса, Ануя, Сартра, etc, книги в отчимовской библиотеки были почти все театральной направленности, так что, прочитав работы Мейерхольда и Таирова, я сам решил податься в режиссеры.

Хорошо еще, что отчим был человеком мудрым и когда надо жестким, так что его НЕТ прозвучало не только безапелляционно, но и — для меня — доходчиво.

Я понял, что он прав, как он оказывался часто прав и впоследствии.

Когда я писал роман «Ремонт человеков», то одного из героев, Н.А., наделил некоторыми его чертами.

Наверное, в знак признательности за все, что он для меня сделал, и будто предчувствуя, что нам больше не увидеться.

Он успел прочитать роман, купил его в каком-то магазине на Тверской.

По-моему, он ему не понравился, да он и не должен был ему понравиться — роль гомосексуального наставника в жизни мужа героини была пусть и яркой, но довольно мрачной.

Совсем не то, что роль отчима в жизни моей.

Видимо, он посчитал, что я решил свести с ним какие-то счеты, вот только это совершенно не так.

Я вообще никогда не свожу ни с кем счеты, а если и вставляю в романы какие-то факты из своей биографии, то лишь по одной причине:

что знаешь пиши, чего не знаешь — не пиши,

по-моему, именно так сказано в любимой книге моего отчима [5] . Так что, если следовать данной писательской максиме, то о гомосексуалистах я могу писать, а о лесбиянках нет, ну что же, продолжим...

Прежде всего, до сих пор я к ним всем очень нежен.

Хотя бы потому, что не вызываю ни у кого из них желания, ведь одного умудренного взгляда хватает, чтобы правильно определить мою ориентацию.

Ну и, конечно, возраст — он уже не тот, в котором герой Хеллера промямлил некогда гениальную фразу:

НАКОНЕЦ-ТО Я ПОНЯЛ, КЕМ ХОЧУ БЫТЬ, КОГДА ВЫРАСТУ, КОГДА Я ВЫРАСТУ, ТО ХОЧУ БЫТЬ МАЛЕНЬКИМ МАЛЬЧИКОМ! [6]

А я уже не хочу, ни маленьким мальчиком, ни подростком, ни юношей.

По многим причинам.

Например, чтобы ко мне не приставали — было и такое.

Повторю — это при всем моем нежном отношении к гей-сословию и к тем многочисленным моим друзьям и приятелям, к нему относящимся.

Пусть они непоследовательны, прагматичны, изменчивы, а часто и истерично непредсказуемы.

Так, несколько лет я приятельствовал с одним странным немцем, живущим в России, настоящим «весси» [7] , а не каким-нибудь там лопоухим и конопатым «осси», даже называть его мне хочется именно так:

ВЕССИ.

Весси, Лесси, Осси...

Лесси здесь просто так — для ритма,

на самом деле собакам мой знакомый Весси предпочитал котов. Их у него дома — а жил он с бой-френдом, драматургом и режиссером, было то ли восемь, то ли девять. Весси переводил пьесы бой-френда на немецкий и немецкий же преподавал, а друг называл его не иначе, как grosse lieben — великая любовь...

Или большая?

Наверное, все же великая...

Мы с ним много общались и говорили на всякие замечательные темы. Например — о католицизме, было время, когда я сильно им интересовался и даже подумывал поменять конфессию. Но мне быстро объяснили, что если я стану истинным католиком, то не смогу пользоваться презервативами, а про оральный секс вообще должен буду забыть, так что я решил остаться православным, хотя отношение родной конфессии что к презервативам, что к оральному сексу тоже далеко не позитивно...

А еще мы говорили о ментальности. Восточной/западной/русской. И про книжки всякие разговаривали, например, про Арно Шмидта он мне рассказывал — был такой немецкий Джойс. И про музыку не забывали — Весси был меломаном и получал из Германии просто тонны компакт-дисков. Когда он пребывал в депрессии, то слушал Каллас. Или все — сколько их там? — части вагнеровских «Нибелунгов». А я тоже бывал в ударе, как-то позвонил и начал читать ему Кавафиса:

«Юным телам, не познавшим страсти, умиранья,

— им, взятым смертью врасплох и сомкнувшим очи...» [8]

— Мне надо найти это на немецком! — эмоционально говорил в телефон Весси.

Именно, что говорил. В прошедшем времени.

Просто в один прекрасный день мне позвонил его бой-френд, тот самый театральный человек, помешанный на своей уходящей славе, и закатил скандал. Абсолютно не рафинированный и где-то даже вульгарный. То есть — с матом и воплями. До сих пор не могу понять, что послужило этому причиной, да — наверное — уже и не пойму.

Но с тех пор мой немец пропал.

Будто его никогда и не было.

И МНЕ НЕКОМУ БОЛЬШЕ ЧИТАТЬ ПО ТЕЛЕФОНУ КАВАФИСА!

Жаль только, что Кавафиса я открыл для себя очень поздно, всего несколько лет назад. Ведь скольким милейшим людям я мог бы его почитать и посмотреть, что из этого получится. Например, еще при коммунистах, в самом начале гнусных восьмидесятых, один хороший маменькин знакомый, умнейший и эрудированнейший московский кинокритик, некогда тоже проживавший в городе Сврдл, зачем-то дал мой телефон некоему своему знакомому, посетившему наш чудный град по служебным надобностям.

Я знал про ориентацию критика, но ведь это — дело сугубо личное, по крайней мере, если вспомнить жизненные уроки отчима.

Так что я совершенно спокойно направился на встречу с длинным и тощим комсомольским — как оказалось — функционером, который своими длинными шагами вымахивал рядом со мной по улице (на один его шаг приходилось два моих) и отчаянно зазывал меня в гостиницу выпить чая.

Или водки.

Или сухого вина.

Вот тут бы и почитать ему Кавафиса, например:

«Когда в зените ты, когда ты Цезарь,

когда ты притча на устах у всех,

будь вдвое осторожен — особливо

на улицах, в сопровожденье свиты.» [9]

Вместо этого я посмотрел на часы и невинно заметило, что пора домой, там ждет жена.

Меня действительно ждала дома жена, по-моему, еще вторая.

А может, уже третья.

ОПЯТЬ НЕ ПОМНЮ!

Но в результате длиннющий и худющий функционер внезапно как-то засуетился и выяснилось, что ему пора.

Немедленно: какая-то деловая встреча и он мне позвонит завтра.

Не позвонил, но я и не расстроился.

Зато расстроился я в тот раз, когда лет за десять до этого смешного случая зашел в общественный туалет, на месте которого сейчас располагается какой-то несуразно дорогой торговый центр. Туда временами ходит дочь — видимо, шоппингует глазами.

А мне там делать нечего, поэтому и не хожу.

Ну а в туалет тогда зашел, был летний вечер, только вот скорее всего это опять меморуинги, и сквозь руины проглядывает как упомянутый летний вечер, так и неясно откуда налетевший порыв ветра, принесший с собой омерзительную взвесь дождя.

Это был типичный совдеповский туалет с грязным кафельным полом, пахнущими писсуарами и тусклой лампочкой, свет от которой еле пробивался через запыленный матовый плафон.

И тут глагол «расстроился» надо заменить на другой — «испугался».

Я был еще школьником, но временами уже боялся людей.

И тип, стоящий в самом углу, мне сразу не понравился.

Он был в плаще, хотя на улице было лето.

Может, из-за его плаща мне сейчас и кажется, что тогда шел дождь?

Быстренько отжурчав, я начал продвигаться к дверям, за которыми пахло намного лучше.

Внезапно тип оказался передо мною.

Он распахнул полы плаща и я остолбенел.

Он был без брюк и без трусов.

И одной рукой раскачивал свой тупой и толстый шланг.

Не знаю, что на меня нашло, но я вздрогнул, подпрыгнул и врезал ногой ему по яйцам.

Потом развернулся и помчался к выходу на улицу.

Видимо, ему стало больно и он завопил.

До сих пор мне кажется, будто я различал тогда каждое слово.

Что-то вроде:

ПАРЕНЬ, Я ВЕДЬ ПРОСТО ХОТЕЛ У ТЕБЯ ОТСОСАТЬ!

На улице действительно моросил дождь и уже зажигались фонари.

Блеклые, тусклые, люминесцентные.

«Простите меня, что я приносил вам беду...», но это уже не из Кавафиса. [10]