6. Про Джеймса Бонда, «Playboy» и жевательную резинку

Как известно, от перемены мест слагаемых...

А значит, что дракон по имени «Жевательная резинка», прилетевший из Швейцарии, выходит на первое место.

И становится чемпионом этого меморуинга.

Вместо тела — желтая картонная коробочка с затянутым целлофаном маленьким окошком. Через него видно, как там благоденствуют разноцветные маленькие подушечки. И каждая из них — с привкусом райской амброзии, волшебная дверь, ведущая в Элизиум.

Дракон прилетел в багаже маминой подруги, рейсом Женева —Москва, тогда подобное было нереальным.

Наверное, потому он и прилетел...

Драконы всегда делают только то, что малореально.

Или вообще нереально.

Дракон «Жевательная резинка» был торжественно вручен мне каким-то абсолютно забытым днем. Скорее всего, что была зима, или тот период весны, когда он еще по календарю, а не на улице.

ВРЕМЕНАМИ МНЕ КАЖЕТСЯ, ЧТО ТОГДА ПОСТОЯННО БЫЛА ЗИМА!

ПОЧЕМУ ТАК — НЕ ЗНАЮ,

да и не интересно мне это знать, намного забавнее представить, что я почувствовал, когда взял в руки эту коробочку.

Состояние восторга, как в рассказе Брэдбери «Костюм цвета сливочного мороженого», хотя какой там сюжет — не помню...

Зато помню состояние.

Когда все в тебе переливается и надувается огромный пузырь счастья.

И даже не лопается.

Хотя в упаковке было всего двадцать подушечек, да и одноклассники тоже хотели пожевать.

И с некоторыми я поделился, но только с очень избранными, то ли с двумя, то ли с тремя, а потом дракон вздохнул и исчез.

Проще говоря — сдох. На время. До моего — нашего с матушкой — переезда во Владивосток. Куда она вышла замуж. За отчима. Того, который много лет спустя скончался в Москве, а я так и не поехал на его похороны.

Но до этого еще очень много лет, тридцать пять.

А тогда я внезапно оказался в городе, который изменит всю мою жизнь.

Я приехал туда одним, а через два года возвращался в Свердловск другим.

В мерзкий город Сврдл, будущий Бург из моего романа «Indileto». Да и просто Город из других моих романов...

Разве что в «Любви для начинающих пользователей» он иной, просто придуманный, а может, что и привидевшийся одним противным майским утром, когда за окном лил дождь, дочь была со школьным театром во Франции, батареи уже не работали, а нам с женой не хотелось вылезать из-под одеяла, потому что было

ДО ОМЕРЗЕНИЯ ХОЛОДНО.

Тогда мне и привиделся город, изнывающий от жары, а недели две спустя я понял, кто в нем будет жить и что делать...

Но я бы никогда не смог этого придумать, если бы когда-то не прожил два года в портовом городе на берегу Японского моря.

И не только потому, что Владивосток оказался Обетованной Землей Жвачки, хотя бы потому, что драконы летали по нашему классу, не переставая. Главное, чтобы хоть кто-то в семье ходил в море, или у кого-то были знакомые, которые ходили в море, или, на крайний случай, работали в порту, а такие были у всех, даже мой отчим работал на каком-то «морском» заводе инженером по технике безопасности — до этого он был журналистом, потом отсидел за гомосексуализм, потом не знаю, что, а вот когда мы встретились, то он работал на упомянутом заводе и еще не знал, что через два года уедет в Москву, защит диссертацию по театральному критику Кугелю и останется в столице до конца жизни.

А может, и знал, но мне не говорил.

Во Владивостоке ни мать, ни отчим мне вообще ничего такого не говорили, поэтому я и стал там самим собой.

А не только из-за того, что там было много драконов с именем «Жевательная резинка».

ТАМ ВООБЩЕ БЫЛО МНОГО ЧЕГО...

Например, по улицам ходили цветные люди.

Это значит — ярко, разноцветно одетые.

Откуда я приехал все были или черные, или серые.

А здесь — в цвета радуги.

На них было приятно смотреть и хотелось быть похожим.

Иметь куртку в широкую полоску, одна — красная, другая — синяя, третья — предположим, зеленая.

Я ведь не помню, как это выглядело на самом деле, наверное, у меня просто временной дальтонизм.

Хотя когда у меня появилась настоящая японская куртка, то она была темно-болотного цвета.

Я ей очень гордился. Мне казалось, что в такой должен был ходить сам Джеймс Бонд!

Я ведь не видел ни одного фильма, зато:

МНЕ РАССКАЗЫВАЛИ ПРО НИХ ТЕ, КТО ВИДЕЛ,

например, одноклассник отчима, который тоже ходил в море — метеорологом на научном судне.

Когда мы познакомились, он как раз вернулся из рейса, где то ли в Сингапуре, то ли в Йокагаме, а может, еще каком восточном портовом городе, смотрел «Жизнь дается дважды».

«YOU ONLY LIVE TWICE», естественно, что с Шоном О’Коннери.

Этот одноклассник отчима вообще сыграл в моей жизни немаловажную роль, выступив своеобразном проводником в несуществующий вообще-то мир.

Тогда не существующий.

Мир за той стороной занавеса.

Я шел по вечерним улицам закрытого портового города и мечтал, что залезу в трюм какого-нибудь парохода и уплыву куда-нибудь за много-много миль.

Несмотря на пограничников, таможенников и агентов спецслужб.

В своей дурацкой куртке, которую Бонд бы никогда не надел.

Но я ведь не знал об этом и вообще плохо представлял, как он выглядит — этот самый Шон О’Коннери.

Зато мне недавно рассказали про это кино, как оно начинается, кто там кого убивает и как.

На удивление, я даже что-то запомнил — когда много лет спустя случайно увидел именно эту серию по НТВ, то сразу признал.

Сначала мы жили в районе порта, потом перебрались к университету, почти в самый центр.

Жить у порта была прикольней — там и ночью что-то грузили, горели прожектора, суда давали отвальные гудки.

Зато в доме возле университета у нас была большая квартира, точнее, две больших комнаты в общей квартире.

И одна из них была моей,

ПЕРВАЯ В ЖИЗНИ СВОЯ КОМНАТА!

В ней можно было закрыться и слушать BEATLES, только проигрыватель стоял в комнате отчима и матери, так что BEATLES я слушал там.

Это все тот одноклассник, ходивший в море — Джеймс Бонд, Beatles, журнал «Playboy» с сисястой блондинкой на обложке.

Случайный номер, принесенный явно не для меня.

Очередной артефакт, вытащенный из небытия.

Инобытия.

Где все ходят в цветных куртках и где, скорее всего, другой воздух.

Не такой удушливый, хотя и во Владивостоке воздух заметно отличался от свердловского.

В нем уже проскальзывала свобода, может, из-за того, что рядом было море.

Если забраться в трюм, то можно свалить к конкретной матери,

MOTHERFUCKER, YO-YO,

и никто тебя не найдет, если, конечно, ты незаметно просидишь так несколько долгих недель. Или даже месяцев. Без жратвы и питья. Поэтому я и не свалил, скорее всего, именно поэтому, хотя думал тогда об этом постоянно.

Сейчас уже не думаю, motherfucker, yo-yo...

Хотя может, это стоило бы сделать.

И добраться так до Йокагамы или Ванкувера.

Сиднея или Сан-Франциско.

Может, тогда жизнь началась бы раньше, на два десятка лет.

Мне очень часто кажется, что они меня обокрали, и именно на эти два десятка лет.

И что если бы я тогда не уехал во Владивосток, то так бы и не проснулся и ничего этого не знал.

Не понимал, не видел, не чувствовал.

Был слепым.

«Мальчик-зима», песня группы Nautilus Pompilius.

В свой последний приезд во Владивосток я тоже там был с рокерами, с мало кому еще на тот момент известной группой Чайф. Город показался мне не просто убогим, а изнахраченным, покрытым плесенью и паутиной, доживающим свои последние то ли годы, то ли уже месяцы.

И шел дождь, постоянно шел дождь.

Первые дни море было бурным, но стояло уже начало июня, скоро распогодилось, временами появлялось солнце и становилось тепло.

Хотя вода все равно была холодной и мы не купались.

Я прошел мимо своей школы, мимо дома, где некогда жил мой самый лучший друг, потом мимо другого дома, где жил когда-то я сам.

Все это было мертвым, оставшимся в другом, исчезнувшем мире.

Уже распавшимся на части и превратившимся в прах.

 Точно так же в свое время исчезли и драконы.

Ведь в любой лавчонке можно купить себе жвачку, я много курю, поэтому постоянно жую отбивающий табачный привкус «Орбит Эвкалипт».

Далее следуют три последние фразы:

Дракон оказался повержен... Остались лишь потерявшие волшебство, почему-то ослепительно-белые зубы. В расфасовке по 10 штук, средняя цена — 8 рублей за упаковку...

7. Про моря

Где-то пару лет назад я вдруг понял, что всю жизнь совершенно неосознанно коллекционировал моря.

Как другие — бабочек, пустые бутылки, солдатиков или женские трусики.

Бабочек я тоже какое-то время собирал, пока мне в руки не попался один из романов Набокова, и я понял, что собирать бабочек после него писателю нельзя.

Некомильфотно это, хотя можно сказать и по-другому:

ЗАПАДЛО!

Но когда мне в руки попался тот, первый в моей жизни, роман Набокова, то собирание морей шло уже полным ходом.

Сейчас я понимаю, что занятие это абсолютно метафизическое, даже если морскую воду набрать в заранее припасенную бутылку и потом хорошенечко запечатать пробкой, то это будет всего лишь украшение интерьера стеклотарой со странным содержанием внутри, а никак не гордое обладание несметными богатствами, которые любой, уважающий себя коллекционер время от времени стремится продемонстрировать окружающим.

Если ты собираешь моря, то их нельзя демонстрировать.

Они не для этого.

Их можно любить, их стоит бояться, о них положено думать и вспоминать.

А еще на них предпочтительно жить — где-нибудь в маленьком прибрежном городке или в городе большом и портовом.

НАПРИМЕР — В БАРСЕЛОНЕ.

Сейчас в моей коллекции 10 морей.

Круглая цифра.

Начну с первого.

Черное море.

Говорят, что я впервые побывал на нем в три года — с дедушкой и бабушкой, в Евпатории.

Но только я об этом ничего не помню.

Зато помню свой второй визит на это самое Черное море — уже в десять лет, с матушкой. Под Карадаг, в район Планерского. Место, где мы остановились, называлось «Крымское приморье», надо было сбегать под гору, мимо затрапезных местных виноградников. И вскоре начинался пляж.

ПЕСЧАНЫЙ, КАК И ПОЛОЖЕНО.

На этом пляже я и научился плавать.

Если считать по числу посещений, то Черное море — самый частый экземпляр в моей коллекции. Я ездил на него с матушкой, со второй женой, с третьей женой, с Натальей, моей последней женой. На Восточный берег Крыма, на Южный его берег и даже на детский курорт Анапу, известный древним грекам как затрапезное поселение Горгиппия, может, это и была та «глухая провинция у моря», о которой писал Бродский, хорошо понимавший метафизическую суть как морей, так и империй.

НА ЧЕРНОМ МОРЕ Я ЛОВИЛ КРАБОВ.

Я ПИСАЛ О НЕМ В ТРЕХ СВОИХ РОМАНАХ.

БОЛЬШЕ Я НА НЕГО НЕ ЕЗЖУ!

Следующее море было Аральским — странный экземпляр в коллекции, о котором могу сказать лишь одно: когда-то я его видел.

Аральское море — № 2.

Даже вспомнить по большому счету нечего.

А потом уже коллекционирование началось всерьез. Два года почти каждый день на берегу Амурского залива, да еще заливы Уссурийский и Посьет — и все это Японское море, Тихий океан, приливы, отливы, шторм, штиль, муссоны, медузы, осьминоги, раковины морских гребешков, толстые тушки трепангов, восходы на море, закаты на море, одинокий маяк на мысе Эгершельд.

30 сентября 1967 года было воскресенье.

Наверное, воскресенье, потому что матушка с отчимом собрались на море и взяли меня с собой.

Было еще тепло и я купался.

И был отлив.

Я бродил по обнажившимся камням, покрытым скользкими, бурыми водорослями, стараясь не наступить на острые и ломкие иглы черных и серых морских ежей, разглядывал маленьких синих и больших, бело-черных, звезд, а еще собирал раковины. Тогда я не знал, что любая раковина — это зримая метафора женского межножья, кунки, дырки, вагины, пизды. Много лет спустя, получив по email’у оформление своего романа «Ремонт человеков», я был безумно рад тому, что художник и издатель нагло поместили на лицевую сторону переплета изображение перевернутой раковины — с глубокой, манящей и такой зубастой женской щелью. Естественно, это была не та раковина, что я достал из воды Японского моря 30 сентября 1967 года возле мыса Эгершельд, выскреб уже дома все ее содержимое и потом сколько-то десятилетий она кочевала с одной полки на другую, пока не исчезла совсем в том странном мире, куда отправляются вслед за воспоминаниями и их запыленные свидетели, хотя не исключено, что она еще найдется, потому что на самом деле

НИЧЕГО И НИКОГДА НЕ ИСЧЕЗАЕТ БЕССЛЕДНО!

Если верить интернету, то сейчас на том мысе элитный жилой район.

Но меня это почему-то абсолютно не волнует.

Лучше перейти к следующим экземплярам коллекции.

№ 4. Балтийское море, Финский залив.

Немой экземпляр. Вроде бы, как и не море.

Так что быстренько отставим в сторону, разве что бросив взгляд на странный спуск к воде, между двумя гигантскими, отполированными камнями, похожими то ли на гранитные черепа древних быков с отпиленными рогами, то ли на базальтовые, но столь же древние головы мамонтов, лишенные бивней и с непристойно-разверстыми дырами вместо хоботов.

Зато экземпляр № 5, море Каспийское, стоит пары абзацев.

Хотя бы потому, что они не про море, как таковое, а про то, что иногда получается, если в самом начале марта из заснеженного и ветряного города Сврдл перенестись в Баку и поселиться в странной гостинице — пришвартованном к набережной двухпалубном стареньком пароходе, куда и засунули нашу туристическую профсоюзную группу, прилетевшую в столицу Советского Азербайджана на три дня.

Тогда, в последний год семидесятых, это так и называлось:

МАРШРУТ ВЫХОДНОГО ДНЯ.

Главный бухгалтер издательства, где я работал «редактором краевой литературы», главный художник, заведующие редакциями, редактора старшие, простые и младшие, редактора художественные, в общем, вплоть до курьера.

Точнее, курьерши.

После школы никуда не поступила и теперь работала среди всех этих монстров.

И у меня с ней был роман, но к поездке в Баку он закончился.

Не по моиму желанию или вине, на самом деле это женщины всегда как начинают романы, так их и заканчивают, сейчас-то это я хорошо знаю, уже очень много лет.

Недаром есть такая русская поговорка:

СУКА НЕ ЗАХОЧЕТ — КОБЕЛЬ НЕ ВСКОЧИТ!

Так что когда она захотела, я на нее заскочил, а когда расхотела, то слез...

Но в той поездке по старой памяти мы тусовались вместе, и во второй же вечер вместе со всей компанией потащились в ресторан, то ли «Девичью башню», то ли «Караван-сарай», и лихо отплясывали, ели какие-то местные кебабы, пили водку, вместе курили с местным красавцем, недавно вернувшимся из тогда еще шахского Ирана, и вместе вернулись в свою странную гостиницу-пароход, где нам пришлось разойтись по своим номерам/каютам.

Мужчины с мужчинами, женщины — с женщинами.

А утром, когда с тяжелой головой я продрал глаза и увидел, что все мои сослуживцы ушли опохмеляться, она пришла и сказала, что у нее начались месячные, но она может отсосать, если мне хочется.

Мне хотелось и я забыл про похмелье.

— Только ты встань, — сказала она, — у тебя тут койка неудобная, я лучше буду делать это сидя!

Я встал, прямо напротив был иллюминатор. За ним плескались невзрачные утренние волны. Поудобнее взявшись руками за верхнюю койку, я предоставил свое хозяйство в ее полное распоряжение, а сам смотрел, как глуповатая местная чайка что-то пытается найти в этих сероватых, покрытых нефтяной пленкой водах.

Минет с видом на Каспийское море...

Она сосала очень долго, и я с трудом, но кончил.

В следующий раз я увидел номер пятый тогда, когда летел за седьмым экземпляром коллекции — морем Аравийским, но до этого был еще номер шестой.

Море Азовское.

Летом, после Чернобыля, нас с женой понесло к ее друзьям в Мелитополь, отчего-то решили, что там меньше радиации, чем в Крыму, куда собирались вначале.

И на берегу своего шестого моря я вдруг понял, что буду писать свой первый роман.

До этого я писал рассказы, повести и вообще какую-то прозу.

А тут решил, что надо бы писать роман, и сел за него — через два года.

То был еще «псевдороман», потому что истории надо уметь не только рассказывать и записывать, но и придумывать.

И этому тоже надо учиться.

Но «История Лоримура» начинается с того, с чего возникло желание ее написать — с тела небольшого мертвого дельфина, найденного мною утром на пляже.

Оно лежало метрах в трех от воды, сизо-голубое, с большой, рваной раной на боку.

Дельфин был уже мертв, но глаза у него были открыты — незрячие, помутневшие глаза, в которые было больно смотреть.

И я отвернулся.

Потом мы с женой пошли на завтрак, а когда вернулись, то дельфина уже не было — то ли тело волнами смыло обратно в желтоватые и чересчур в то время года теплые воды Азовского моря, то ли что еще, но я внезапно понял, что больше родных морей мне не видать.

Так и вышло.

Хотя и пятый, и шестой номера тоже уже — заграница, только ближняя.

Я предпочитаю дальнюю.

Коллекцию надо расширять.

Итак:

№ 7 — Аравийское море,

№ 8 — Красное,

№ 9 — Средиземное,

№ 10 — Эгейское...

№ 11 постоянно находится под вопросом, от того, какое море будет под этим номером, многое зависит, если Андаманское, то затем может появиться Южно-Китайское, а если Северное? Но когда с № 11 все станет ясно, то я обязательно продолжу описание экспонатов.

И еще одно: дочь обещает, что когда совсем вырастет, то купит нам с матерью домик где-нибудь на теплом побережье, может, это действительно произойдет и в моей коллекции появится лучший, хотя и последний экземпляр.

8. Про обваренную ногу и груди Мальвины

Когда я поступил на первый курс университета, то у меня появился друг по имени Даманский.

Точнее, он так себя называл, имя/фамилия у него были другие, но быть Даманским ему нравилось больше — якобы, он там служил, на этом острове.

http://www.hrono.ru/sobyt/1900sob/:

«Даманский — советско-китайский пограничный конфликт 1969 года из-за острова на реке Уссури (длиной около 1700 м и шириной 500 м), в районе которого 2 и 15 марта 1969 г. произошли бои между советскими и китайскими войсками. В ночь на 2 марта 1969 г. 300 китайских военнослужащих скрытно заняли Даманский и оборудовали там замаскированные огневые точки...»

Далее подробно расписано, как происходили все эти события, включая применение «ракетных установок «град», удар которых решил исход сражения. Значительная часть китайских солдат на Даманском (более 700 чел.) была уничтожена огненным шквалом...», но про моего приятеля нет ни строчки.

И ни строчки нет про то, что в эти самые мартовские дни китайское радио каждый день начинало свои программы такими словами:

«Доброе утро, жители города Владивостока, временно оккупированного Советскими войсками!»

Жители города Владивостока нервничали. Самолетные билеты из касс пропали, как пропали и железнодорожные.

Наверное, единственной, кто даже не помышлял бежать в кассы, была моя матушка.

Все равно мы никуда не могли поехать в эти дни — как раз перед восьмым марта я обварил ногу.

Мне велели купить и вскипятить молоко, я его купил — как сейчас помню, два литра.

И поставил кипятить.

В стеклянной прозрачной жаропрочной кастрюльке. Или жароустойчивой?

В общем, хрень такая из специального стекла.

Молоко закипело, начала подниматься пенка.

Я снял кастрюльку с плиты и поставил на стол, не заметив, что он был мокрым — наверное, я что-то пролил и не затер, бывает.

Под кастрюлькой что-то зашипело.

Я поднял ее и вдруг она распалась на две части.

Левая половинка была в моей левой руке, правая — в правой.

А практически кипящее молоко хлынуло мне на ногу.

На одну.

Правую.

И не просто на ногу — почти в промежность.

Чуть-чуть левее и...

КОШМАР!

Между прочим, молоко закипает больше, чем при 100 градусах Цельсия.

То ли при 102, то ли — 105...

Как потом оказалось, у меня было обожжено 27 квадратных сантиметров кожи, но тогда я об этом и не подумал.

Я швырнул кастрюльку на пол и заорал.

Дома никого не было, даже соседки.

Но был телефон, по которому я позвонил своему другу.

— Я обжег ногу! — провопил я в трубку.

— Чем? — заинтересовался тот.

— Молоком! — продолжал орать я.

— Тебе надо к врачу! — сказал друг.

— Вызови мне «скорую»! — проорал я в ответ.

— А ты сам? — удивленно спросил он.

— У меня нога... — ответил я в том же регистре.

«Скорая» приехала через полчаса.

Предположим, что через полчаса.

Где-то через тридцать минут приехала «скорая» и увезла меня в больницу.

Когда же я вернулся домой, то мать с отчимом все еще отмечали грядущий день восьмого марта.

Соседки тоже не было, я проволокся на одной ноге — вторая, намазанная жутко вонючей мазью, была запелената в немыслимую кипу бинтов — до комнаты родителей, включил на полную мощность радиолу, именуемую «Ригондой», и в состоянии тупой и неприглядной прострации начал слушать болгарскую пластинку с песней некоего Эмиля Димитрова

«О, бэйби, бэйби, бала-бала!».

Музыка вопила так громко, что я не заметил, как пришли родители.

— Вот он, музыку слушает! — раздраженно сказал отчим матери.

Наверное, они ругались, так что он был всем недоволен.

— Сделай потише! — приказала мне мать.

— Я ногу обварил, кипящим молоком! — равнодушно сказал я и выпростал из-под одеяла запеленатую в ставшие желтыми от мази бинты обваренную ногу.

Мать заплакала.

На следующий день она поехала со мной в больницу на перевязку, а еще через день мне снимали старую кожу — пинцетом, при студентах. Доктор объяснял мне, что и как он делает, а я, чтобы не закричать от боли, гундосил себе под нос песенку «O Hippy, Hippy Shake».

THE HIPPY HIPPY SHAKE:

One, two, three

For goodness sake I got the hippy hippy shake

Yeah, I've got to shake I got the hippy hippy shake...

Ну, и так далее...

А если кого интересует, то песня эта была в репертуаре The Swinging Blue Jeans, о чем я только что узнал, сползав в интернет, тогда же я знал только две группы: The Beatles & The Rolling Stones, но про «о боже, что со мной, у меня трясучка бедер» пели и Beatles, хотя они про многое пели :-))

Или вот так:

:-((

Но первое мне больше нравится...

Естественно, что в школу я не ходил.

Торчал дома, слушал пластинки, а вечерами ходил к соседке смотреть телевизор.

Соседку на самом деле звали Мальвиной, телевизор у нее был, как тогда и положено, черно-белый, а сама она где-то то ли работала, то ли не работала, этого я абсолютно не помню.

Зато помню, что ей было то ли двадцать восемь, то ли тридцать лет.

Мне, между прочим, было четырнадцать.

Кроме телевизора, у соседки был муж, но я его тоже абсолютно не помню, потому что его почти никогда не было дома — то ли они были в перманентном разводе, то ли он ходил в море, в общем, такой постоянно отсутствующий Буратино.

А может, Карабас-Барабас...

Еще у соседки был халат в больших, ярких цветах, скорее всего, мальвах.

У матушки тоже был халат, но телевизора у нас не было. Поэтому я уходил вечерами в комнату Мальвины и смотрел кино.

Сидя на ее кровати, точнее — полулежа, ведь нога у меня была забинтована так, что сидеть было тяжело.

Она смотрела кино тоже сидя на кровати, потому что комната у нее была гораздо меньше двух наших, что моей, что родительской.

Да и телевизор стоял так, что иначе, чем с кровати,  смотреть его было невозможно.

Мы сидели рядышком и пялились в маленький экран.

Жители города Владивостока, временно оккупированного советскими войсками.

Почему-то мне помнится, что про события на Даманском ни мать, ни соседка со мной не заговаривали, вот про то, что билетов в кассах не осталось, они говорили, это я помню.

Сейчас остров называется Чжэньбао или Чжэнь Бао Дао, еще в начале девяностых его тихохонько передали обратно китайцам, о чем я с удивлением узнал совсем недавно, опять же — по телевизору, из программы «Намедни».

Чжэнь Бао Дао.

Чжэньбао.

В любом случае, если бы не этот дурацкий остров, то ничего бы не случилось.

Но и так ничего не случилось, просто во время просмотра очередной киношки Мальвина внезапно придвинулась ко мне.

Прижалась.

Прильнула.

Наверное, ей было страшно, как и всем тогда, хотя — не знаю.

И про страх тоже ничего сказать не могу — не помню.

Меморуинговое такое состояние, воспоминания о воспоминаниях.

Совершенно точно одно: кино меня не интересовало, другое дело — что было у нее под халатом.

Как оказалось, только трусики, и больше ничего. Я до сих пор помню, какие у нее были груди. Она позволила достать их из халата, как достают яблоки из ящика. Я взял в ладонь вначале одну, приблизил к лицу, уткнулся в нее губами, потом достал вторую, одна — в одной руке, другая — в другой. Скорее всего, я казался ей фарфоровой статуэткой с обмотанной бинтами ногой, не исключено, что в тот момент в голове ее сонно проносились несвязные и обрывочные мысли, наподобие тех, что Джойс приписал Молли Блум:

 «...как эта милая статуэтка что он купил я на нее могла любоваться целыми днями стройные плечи кудри и поднял палец словно прислушивается вот где тебе настоящая красота и поэзия мне часто хотелось обцеловать его кругом с головы до ног и его миленький юный член тоже выглядит так невинно что я бы не задумалась взять его в рот когда никто не видит так и просится чтобы его пососали а сам он весь такой беленький чистенький с мальчишеским лицом я бы ему это сделала за полминуты даже если немного проглотишь ну и  что это просто как кисель или как роса ничего страшного и потом такой чистый разве сравнишь с тем как у этих свиней мужчин я думаю им никогда и не снилось его помыть чаще раза в год они почти все такие но только у женщины от этого начинают расти усы уверена это будет великолепно...» [1]

ПОЧЕМУ Я ЕЕ НЕ ТРАХНУЛ?

ТОЧНЕЕ, ПОЧЕМУ ОНА МЕНЯ НЕ ТРАХНУЛА?

Она позволила долго играть с грудями, облизывать их, сжимать, целовать, но когда я попытался проникнуть ей в трусики, то со смешком отвела мою руку и сказала:

— Вот этого не надо!

Сучка!

У меня все трусы были мокрые.

И мне было тяжело ползать по ней с негнущейся, перебинтованной, обваренной, лишившейся части кожи ногой.

Сейчас ей, наверное, прилично за шестьдесят.

Если бы тогда она сняла трусики, то меня бы вспоминала, а так — навряд ли.

Мальвина, пятая колонна хунвэйбинов...

Должна была открыть ворота, но этого не сделала.

Все же оказалась патриоткой.

Но все равно мне никогда не понять, почему мы отдали китайцам этот остров!

9. Про книги (1) и сосиски с горчицей

Самая дурацкая из всех существующих вредных привычек —привычка читать книги...

Но вот сегодня я зашел в книжный магазин и вдруг понял, что покупать ничего не хочу.

Точнее, нечего покупать, хотя книг на полках много.

Только они все какие-то неправильные, а если попадаются среди них правильные, то я их уже читал.

Когда-то.

Очень давно.

Потому что читаю почти столько, сколько живу...

Хотя возможен и иной вариант — это я стал таким неправильным, что правильные книги для меня тоже неправильные, а неправильные — правильные...

etc...

Но все равно:

Я НЕ ХОЧУ ПОКУПАТЬ ЛИМОНОВА,

хотя когда-то мне очень нравились три его книжки —

«Это я, Эдичка!»,

«История моего слуги» &

«Молодой негодяй»,

это были настоящие книги, но он их написал очень давно.

Впрочем, Кузьминский вообще считает, что только первая книжка у автора стоящая, а все остальные — хуже, чуть ли не говно, вроде бы, исчезает энергия...

Как писатель могу сказать: в чем-то он прав.

НО ТОЛЬКО В ЧЕМ-ТО!

А вообще многие книжки действительно покупать вредно,

например,

Пелевина с Сорокиным — очень уж их много, не различишь, на какой полке и кто Перокин, а на какой и кто — Солевин...

Как много и прочих, из которых я зацепился только за одну фамилию — Денежкина [2] .

Но ее я тоже покупать не стал, постоял, полистал и положил обратно: фамилия у нее какая-то не писательская, потому и денег стало жалко!

Если бы я что сегодня и купил, то «Легенду о Тиле Уленшпигеле», и не потому, что я ее никогда не читал или просто очень уж хочу перечитать.

Просто книги должны оставлять после себя некое таинственное марево, ностальгическую дымку, отчасти грубое физиологическое послевкусие, а отчасти и магический отблеск, время от времени снова возникающий на протяжении всей твоей жизни, и пусть и не окрашивающий ее в новые цвета, но зато позволяющий каким-то странным образом опять стать тем собой, который давно уже утерян среди руин памяти...

Или, как просто и доходчиво писал Томас Вулф, —

«О, утраченный и ветрами оплаканный ангел, вернись, вернись!»

А может, и не так он писал дословно, но очень похоже...

Потому я и купил бы сегодня «Легенду о Тиле Уленшпигеле», и не из-за пепла Клааса, который стучит в сердце героя, а скорее уж, из-за толстяка Ламме Гудзаака, который всегда был голоден, и я, много лет назад, читая этот толстющий том, всегда ощущал непреодолимое желание пойти на кухню, открыть холодильник, достать сосиски, сварить их, намазать горчицей, положить на хлеб и съесть!

Поэтом главка и называется:

ПРО КНИГИ(1) И СОСИСКИ С ГОРЧИЦЕЙ,

а почему в скобках стоит циферка 1 — просто будет еще про книги(2) и (3), ничего ведь не поделаешь, что книг в жизни прочитано так много и роль они сыграли такую большую, что в один меморуинг просто не умещаются.

И вообще все те давние книги почему-то читались исключительно под сосиски с горчицей. Или же белый хлеб с солью. Или бутерброды с докторской колбасой. Когда же был у бабушки, а не дома, то под бутерброды с домашними котлетами. А когда жил во Владивостоке, то чаще всего под жареное филе морского гребешка, которое тогда и там вовсе не было деликатесом, и в полное отсутствие хоть какого-нибудь мяса заменяла мне остальные белки животного происхождения.

«Морской гребешок, он же Гребешок Свифта — Swiftopecten swifti (Bernardi, 1858):

Раковина округло-треугольная, высокая, с ушками разной длины. Фиолетовая поверхность покрыта широкими радиальными и концентрическими складками. Наибольшие размеры около 100 мм. Морские гребешки – двустворчатые моллюски, лежащие на правой стороне тела. Это раздельнополый вид. В заливе Петра Великого нерест происходит в августе – первой половине сентября. Питается планктонными организмами. Продолжительность жизни до 18 лет, максимальный размер 132 мм. Распространение гребешка Свифта: берега Приморья, Сахалина. Вне России — у Японских островов Хоккайдо, Хонсю и у северных берегов Кореи. Обычно обитает на глубине 2 – 50 м. Промысловых скоплений не образует и не разводится.

 При полном или частичном использовании материалов ссылка на http://www.fegi.ru обязательна.»

Лучше всего под гребешки Свифта читались томики фантастики, видимо, этот жанр просто создан для морепродуктов.

Брэдбери.

Азимов.

Саймак.

Уиндэм.

Шекли...

Жаль, что тогда мне не довелось прочитать ни Толкина, ни Желязны, хотя первого все равно лучше совмещать с сосисками и горчицей, ну а ко второму морские гребешки действительно удивительно подходят, что жареные, что в горчичном или укропном соусах, или даже просто в салате — ведь Желязны в своих «Хрониках Амбера» сотворил такой протеиновый коктейль, после которого многое другое кажется бессильным и пресным.

Про самого Желязны душным и жарким августовским днем 2003 года мне рассказывал сам Шекли, только называл он его, как и принято во всем мире, Зелязны.

«— Зелязны, — говорил мне Шекли, — был очень нелюдимым человеком. И предпочитал никогда не выезжать из своего штата Нью-Мехико. Но каждый писатель хоть иногда, но должен побывать у своего литературного агента. А агент у нас с ним был один, в Нью-Йорке. И как-то раз мы с Роджером там встретились. В тот год отчего-то наши книги опять хорошо продавались, и агент решил, что если мы напишем книгу совместно, то продаваться она будет еще лучше. И предложил это нам. — Хорошо, — сказал я, — мне это интересно!

— Мне тоже! — сказал Зелязны.

— У тебя есть идея? — спросил я его.

Роджер замолчал и полез в карманы джинсов, вначале в один, потом — в другой.

Наконец, он нашел то, что искал. Многократно свернутый листок пожелтевшей бумаги. Он развернул его, листок был весь исписан мелкими почерком.

— Вот тут много идей! — сказал он мне, — посмотри!

Я начал смотреть и наткнулся на то, что потом стало историей демона Аззи.

— Вот, — сказал я, — это пойдет!

— О’кей! — сказал Роджер, — я пришлю тебе из дома сюжет!

Тогда еще не было интернета, это было самое начало девяностых. Он вернулся домой, написал сюжет и послал мне его почтой. Я прочитал, записал свои вопросы и послал их ему. Он ответил и я сел писать «Принеси мне голову прекрасного принца», Роджер дописал потом последнюю главу. Так мы написали еще два романа, а потом Роджер умер, от рака. Он был мужественным человеком, вначале он победил рак, но тот, отступив, вернулся и сожрал Роджера...»

В ТОТ ДЕНЬ МЫ С ШЕКЛИ ЛОВИЛИ РЫБУ, ШЕКЛИ ПОЙМАЛ ЩУКУ И ПОПРОСИЛ ЕЕ ОТПУСТИТЬ!

— Bye-bye, pike! — сказал он ей на прощание и погладил своей высохшей старческой лапой по скользкой щучьей спине.

Я обязательно напишу отдельный меморуинг про Шекли, пока же я пишу про книги (1) и сосиски с горчицей.

Кроме «Легенды о Тиле Уленшпигеле» под сосиски с горчицей совершенно невероятно проглатывалась не такая толстая, но до безумия увлекательная книга Георгия Тушкана «Джура».

Это сейчас я могу сказать, что по своему идеологическому пафосу книга Тушкана для коммунистов то же самое, что «Майн Кампф» для нацистов.

Но это был и один из самых завораживающих приключенческих романов, когда-либо читаных мною в жизни.

Ей-богу, не хуже «Острова сокровищ».

Или «Одиссеи капитана Блада».

Или «Капитана «Сорви-голова».

Или четвертого тома из собрания Томаса Майн Рида, в котором «Юные охотники», «В дебрях Южной Африки» и «Охотники за жирафами». Между прочим, Майн Рид тоже был капитаном...

Так вот, читать про приключения памирского юноши Джуры и его собаки Тэке было не менее увлекательно.

Несмотря на весь идеологический пафос.

Во всех романах есть какой-то пафос, за что-то, против чего-то, нет абсолютно деидеологизированной литературы.

Только в хороших приключенческих — как и многих других сюжетных, а значит, жанровых, — книгах читателю это по барабану.

Он есть сосиски с горчицей и читает про то, что происходило в городе Брюгге.

Или в горном кишлаке Мин-Архар.

Или в Минас-Тирите.

Или в Амбере.

Или где-то еще...

Главное, чтобы что-то происходило, и много лет спустя эти события, равно как и герои, в них участвовавшие, будут ностальгически  вспоминаться как происходившее действительно с тобой, пусть это относится к совершенно иной, неземной жизни.

Или земной, но это уже другая земля.

ИНАЯ ПЛАНЕТА.

На которой, наверное, и сейчас есть правильные книжные магазины, в которых даже такой неправильный человек, как я, сможет найти себе нужную правильную книгу.

«На берегу реки благословленной сидели мы и, вспоминая Авалон, заплакали. В руках остались сломанные шпаги, щиты развесили мы по деревьям. Разрушены серебряные башни, утоплены в потоках крови замки. Так сколько миль до Авалона? И все, и ни одной...»

Роджер Желязны, «Хроники Амбера».

10. Про фобии, депрессии и страхи

У этого меморуинга постоянно меняется порядковый номер. То он в первом десятке, то во втором, потом в третьем, сейчас вот получается, что опять в первом.

Наверное, это неспроста.

Мы с ним избегаем друг друга, я убегаю — он пытается догнать, он догоняет — я прячусь и выжидаю.

Бесполезно.

Мне от него никуда не уйти.

ДЕПРЕССИЯ!

Хотя в последние годы я научился с ней бороться.

Купил как-то раз книжку господина Чхартишвили «Писатель и самоубийство», с тех пор и использую как клин.

Ведь известно, что

КЛИН КЛИНОМ ВЫШИБАЮТ!

Главное — во время почувствовать ее приход. Загодя. Заранее. Не за сутки, конечно, но хотя бы за пару часов. А это я умею. Вроде бы идешь-идешь, а потом понимаешь: вот воронка и сейчас тебя начнет засасывать. Сопротивляться бесполезно, все происходит на химическом уровне, что-то меняется в крови, мир выглядит по-иному.

Он того же цвета, по улицам идут те же люди и ездят те же машины.

НО ВСЕ СТАНОВИТСЯ ДРУГИМ!

Тут надо помнить одно — этого не стоит пугаться, тебя просто засосало, ты впал в депрессию, понятно, что все дерьмо, но через сутки реакция закончится и все опять станет прежним.

Не считая того, что начнется отходняк. Как с похмелья. Вот для того, чтобы этот момент переживался как можно легче, я и читаю книжку господина Чхартишвили.

Раньше было хуже, какое-то время я слушал в такие моменты музыку. Чаще всего — альбом Славы Бутусова & «Deadушек» «Элизабарра-Торр», там есть две песни, одна про «десять шагов до новой войны» и вторая про «уроды идут», если пять раз подряд прослушать первую и такое же количество раз — вторую, то сил ходить и искать какую-нибудь веревку просто не остается, единственное, на что ты способен, так это сидеть и молча пялиться в окно, абсолютно не понимая, что за ним происходит.

ТАКАЯ ВОТ КАТАТОНИЯ!

У меня дедушка был невропатологом, поэтому я знаю много не очень приличных слов.

Например,

МДС или МАНИАКАЛЬНО-ДЕПРЕССИВНЫЙ СИНДРОМ.

В юности мне даже поставили такой диагноз, хотя сейчас я прекрасно понимаю, что юность сама по себе диагноз, как пудель, про эту породу так и говорят: это не порода, это диагноз.

Маниакально-депрессивный синдром или синдром юности...

Недаром Эренбург писал, что в юности почти все пишут стихи и помышляют о самоубийстве.

А Джойс в «Портрете художника в юности» вообще вывел универсальную формулу:

«ОНИ ЕЩЕ И НЕ ЖИЛИ, А УЖЕ УСТАЛИ...»

Но юность проходит и — как правило — с ней проходит МДС.

Только, видимо, не у всех, у меня до сих пор бывают рецидивы, но лечение их инфернальными песнями Бутусова & Deadушек, как не приносящее особой пользы, было отменено женой и дочерью самым радикальным способом: заявив, что эта беспросветная тощища сводит их с ума, жена подговорила дочь и та отдала компашку какой-то подруге, как выяснилось:

НАВСЕГДА...

Так что теперь я просто перечитываю поминальник литературных покойников и где-то на третьем десятке начинаю приходить в себя.

А как иначе, если какой-то тип вышел на африканскую жару в самый разгар летнего дня и долго стоял под безжалостными солнечными лучами без шляпы?

Ну и достоялся!

Другой же, как написано, «Застрелился импульсивно: был у сослуживца, случайно наткнулся на револьвер и выстрелил себе в висок.»

Третий же решил утопиться, только был пьян настолько, что не вспомнил, что на улице зима и разбился о лед.

Между прочим, этот третий, Джон Берримен, писал такие сонеты, что прочитав их еще в первой половине семидесятых, я бесповоротно бросил писать стихи.

«Я поднял — подними и ты бокал

Там, за пять штатов; пью свой горький джин

Здесь, в баре, где ни женщин, ни мужчин

Знакомых, где ни сам я не бывал,

Ни ты со мной...»

Не сонет, аnamnes morbi — история болезни.

Сразу становится ясно, откуда возникают депрессии — из одиночества.

А значит, чего с ними бороться, если это естественное состояние для любого прямоходящего?

«...порой заглянет в зал

Полиция; дождь, гул чужих машин,

Играет автомат. Я пью один,

Бармен фальшивый локон прилизал.»

ИНОЕ ДЕЛО — СТРАХИ И ФОБИИ.

Хотя об этом лучше писать прозу. К примеру, нечто в жанре рассказа — не будешь ведь признаваться от себя самого, то есть, от первого лица, что чего-то боишься, тем более, что названия этих «что-то» у нормального человека тоже вызывают своеобразную фобию, хорошо ведь звучит, угрожающе и даже экстремально: я боюсь заболеть арахнофобией...

Арахнофобия — боязнь пауков.

Но это не для ненаписанного рассказа. Там ведь героем должен быть мужчина, пауков же боятся женщины, почему — не знаю. Мужчины наоборот — считают, что пауки приносят в дом счастье, так что герой с утра заходит в ванную и видит ползущую от унитаза к углу, или от угла к унитазу, в общем, куда-то ползущую восьминогую тварь... Естественно, он ему улыбается, говорит доброе утро, думает, не позвать ли жену , но потом вспоминает, что у той ярко выраженная арахнофобия, и она или немедленно убьет паука тапочкой, или же грохнется в обморок. Второе еще куда ни шло, а первое... ПАУКИ ПРИНОСЯТ В ДОМ СЧАСТЬЕ И СБЕРЕГАЮТ ДЕНЬГИ — когда они есть, ведь фобия остаться без денег для любого мужчины глобальна, как процесс всемирного потепления, и столь же угрожающа для психики, как повышение уровня мирового океана для каких-то там прибрежных стран, которые просто могут исчезнуть.

Так что пусть паук ползет, надо позавтракать, выйти из квартиры и сесть в лифт.

И зажмурить глаза.

Что поделать — клаустрофобия.

Боязнь замкнутого пространства.

К тому же, в лифте ты вдруг понимаешь, что пока в кабине горит свет, а вдруг он погаснет? А вдруг кабина застрянет? Или в ней начнется пожар и невозможно будет выскочить, то есть, произойдет внезапная смерть героя, боязнь чего на ученом языке именуется танатофобией, так что лучше перейти к следующей замечательной фобии, которая тоже свойственна севшему в лифт любителю пауков — боязни высоты, можно даже с красной строки.

ГИПСОФОБИЯ.

Мне, например, она тоже чрезвычайно свойственна.

Когда был впервые в Израиле, то понесло на гору Массада, там канатная дорога: пятьсот метров над пропастью. В пропасти камни. Ехал с закрытыми глазами и так же, ничего не видя, поднимался последние двадцать метров по ступенькам, вынесенным все над той же пропастью. Очень уж она была глубокой: смотришь и что-то ухает в тебе, будто какая-то ночная птица вопит в желудке, да еще пытается выскочить через пищевод и горло. Так что пусть  у предполагаемого героя тоже будет гипсофобия, не гидрофобией же ему страдать, это больше удел женщин...

Гидрофобия.

БОЯЗНЬ ВОДЫ.

Но про женщин пусть пишут женщины, им яснее, отчего, почему и как они боятся.

Например, описываемым утром в лифте они боялись бы чужаков, то есть, страдали бы ксенофобией.

Чужак может оказаться насильником, от чужака может плохо пахнуть, чужак может превратиться в непотребное и грозное насекомое, а это уже похуже, чем паук, с черным, глянцевым панцирем, с хищно осклабленной пастью, с подрагивающими усиками — то ли кармическая тень динозавров, то ли еще неведомо какая, но отвратительная тварь, несущая с собой инсектофобию.

Мужчинам, между прочим, не свойственную.

Как и агорафобию, боязнь открытого пространства.

Хотя это уже более тонкие штучки, такие же, как например, антропофобия.

Сам я все же один раз был ей подвержен.

Боязни большого количества людей в одном отдельно взятом месте.

Случилось это в Москве, много лет назад, в вечерний час пик, на переходе с одной ветки метро на другую, с кольцевой на радиальную (или наоборот — точно уже не помню), на станции «Парк культуры». Я шел по переходу минут тридцать, с одной стороны чье-то плечо, с другой тоже чье-то плечо, впереди затылок, а сзади в затылок дышат тебе, слишком много людей и все они тебя нервируют.

Бесят.

Доводят до фобии.

Тебе кажется, что ты никогда не дойдешь, упадешь, тебя растопчут.

Мерзкое ощущение, то ли дело открытое пространство — никого нет и видно до самого горизонта. И никаких, соответственно, фобий!

NB: АГОРАФОБИЯ — ПАТОЛОГИЧЕСКАЯ БОЯЗНЬ ОТКРЫТОГО ПРОСТРАНСТВА.

Хотя кроме упомянутых есть еще монофобия — боязнь одиночества, петтофобия — боязнь общества как такового, нозофобия — боязнь болезней, зато мизофобия  —боязнь грязи — свойственна, в основном, женщинам, хотя покойный поэт Маяковский страдал ей в такой ярко выраженной форме, что постоянно таскал в кармане кусок мыла.

Зато женщины любят мыть пол.

А еще страдают ситофобией  — боязнью еды.

Тут герой ненаписанного рассказа должен выйти из лифта и пойти куда-нибудь дальше.

Пусть спокойно идет сквозь мир, полный страхов.

Да, надо уточнить, что есть люди, страдающие пантофобией. — боязнью всего на свете.

Человек, убегающий при звуке голосов из телевизора.

Или наоборот — при их отсутствии.

Впадающий в транс при зависании компьютера.

Теряющий сознание, когда отключается интернет.

Ненавидящий шопинг.

Ненавидящий себя без шопинга.

Устрашенный одним фактом того, что надо идти пешком.

Боящийся, что в один прекрасный день материализуется матрица и он поймет, что его давно съели.

Фобии, депрессии и страхи...

Хорошо, что я не исполнил мечту деда и не пошел учиться на врача-психиатра.