41. Про издателей

Одному моему доброму другу, человеку, между прочим, как пишущему, так и издающему, приснился страшный сон:

ну в очень крутом отеле, то ли в «Radisson», то ли в «Sheraton» проходят одновременно две торжественные встречи тире форума.

В одном конференц-зале собрались странные люди, проводящие дискуссию под лозунгом

 «Писатели против издателей».

Это происходит на седьмом этаже.

А на пятом этаже дискутируют не менее странные, хотя более пристойно одетые люди. Тема обсуждения:

«Издатели против писателей».

После чего обе стороны встречаются в ресторане, где происходят два параллельных банкета.

И начинается вино-водочное братание.

С нежным поцелуями, взаимными обвинениями и громогласными заявлениями о том, что совместная жизнь могла сложиться совершенно иначе...

ВЕДЬ КОГДА-ТО БЫЛА ЛЮБОВЬ!

На самом деле сон этот не столько страшный, сколько точный.

Ведь для любого писателям мечта об идеальном издателе равна мечте мужчины об идеальной женщине. Или наоборот: мечте женщины об идеальном мужчине

Хотя в этой гендерной паре — писатель/издатель — именно писатель несет скорее мужское начало, пресловутый китайский ян.

Издатель же — стопроцентное инь, пусть даже считает, как правило, наоборот.

Писатель увлекается, влюбляется, считает, что только с этим вот человеком он способен обрести свое счастье.

Издатель раздумывает и потом решает, что отчего бы не попробовать. В конце концов, если что от него и потребуется — так это лишь произвести зачатое потомство: выпустить книгу.

Ну и заработать на этом!

Обычно ведь как считается: что именно писатель, беременный замыслом, рожает через сколько-то месяцев или лет шедевр.

А если взять за аксиому, что рукопись есть семя, то это писатель оплодотворяет издателя.

Причем, после развода дети, как и положено, в большинстве случаев остаются с матерью: издателем. По крайней мере, до определенного возраста, по закону. Отец может с ними иногда встречаться, но и все. Правда, с него не берут алиментов, но и он, по когда-то заключенному и уже расторгнутому брачному контракту практически ничего не имеет.

ЭТО ВСЕ НЕ ПРОСТО ГОЛОСЛОВНЫЕ УТВЕРЖДЕНИЯ, ЭТО МОЙ ГОРЬКИЙ ЖИЗНЕННЫЙ ОПЫТ. ТОЛЬКО ЗА ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ Я ПОБЫВАЛ В ТРЕХ ТАКИХ БРАКАХ, ПОЭТОМУ МНЕ БУДЕТ ЧТО СКАЗАТЬ, ВЫСТУПАЯ НА КОНФЕРЕНЦИИ «ПИСАТЕЛИ ПРОТИВ ИЗДАТЕЛЕЙ».

Тезисы выступления на тему «Писательско-издательские браки. От первого свидания до развода».

Если отмести как несущественное все, что происходило в моей т.н. писательской жизни до 2000 года, то первое свидание с первым настоящим издателем проходило у меня очень странно.

Да, надо сразу же отметить, что все мои издатели были мужчинами.

К моменту встречи я давно знал, что этот человек — издатель, а он даже не подозревал, что я писатель. Хотя что-то обо мне слышал. Так часто бывает, когда в шумной компании некто смотрит на женщину, но не рискует подойти. Потом ей вскользь рассказывает об этом кто-то из подружек и следует чуть ли не истерика: боже, я ведь так хотела с ним познакомиться! Может, это судьба!

Тогда я к нему не подошел, а через несколько дней мне вдруг передали, что со мной не против встретиться.

Как и положено — текли ручьи, светило солнце, была весна. Я очень боялся опоздать на рандеву.

Почему-то оно происходило в библиотеке и продолжалось недолго, всего-то минут десять.

За эти десять минут оба внимательно присмотрелись друг к другу и подумали: а почему бы не попробовать.

В начале июня мы заключили брачный контракт.

А уже осенью я понял, что меня больше не любят.

Нет, книга выйдет [1] , в этом я даже не сомневался, но любовь издателя прошла, точнее, он почему-то начал любить других — то ли они были красивее, то ли умнее, то ли что еще, но я-то был весь в дерьме:

отдал ему душу и сердце, а взамен получил лишь аванс в 500 долларов по курсу на день выплаты, но ведь он мог любить меня и дальше, я бы с удовольствием платил ему за любовь своими романами!

Между прочим, когда книга вышла, то я решил заехать и сказать ему спасибо. Тем более, что действительно было, за что. Меня долго мариновали в приемной и я взорвался. Громко, на весь предбанник, сказал все, что думаю о своей бывшей любви. Будто дело шло перед комнатой судьи.

И тут меня сразу позвали, я вошел и сказал: спасибо, мне ответили: пожалуйста. И дали понять, что разговор окончен. Тогда я вспомнил, что оказался в ситуации брошенного супруга, у которого еще есть, что делить. Хотя нормальные мужчины так не поступают, они просто оставляют все и уходят.

Когда издатель бросает писателя, то писатель из мужчины превращается в женщину. Это тоже — аксиома.

— Деньги, — сказал я, — остаток!

Он посмотрел на меня и ответил:

— В конце недели!

— Сегодня — пятница! — нагло пробубнил я и посмотрел в его бегающие глаза.

В них было одно: желание больше никогда не встречаться со мной. Любовь ушла, но обрыдлая сучка еще чего-то клянчит, лучше дать ей денег и пусть сваливает.

Меня отвели в бухгалтерию. Почти что за руку.

Аривидерчи!

Я с тоской вспоминаю его странные, под свет солнца, глаза...

Если продолжать аналогию с браками/разводами, то в следующем случае я оказался в качестве деверя, бракоразводный процесс происходил не у меня, а у Бориса Кузьминского, которому досталось намного больше, чем мне, но говорить от его лица у меня нет никакого права.

Зато про свой следующий брак...

Так и хочется повторить уже ставшую расхожей фразу:

О БОГИ, БОГИ! ЯДУ МНЕ, ЯДУ...

Любовь по телефону и по e-mail’у, будто я пошел предварительно в брачную контору, выбрал креатуру посмазливее и у нас внезапно начался бурный виртуальный роман.

Как меня в нем облизывали, как объясняли, что я самый лучший!

И даже давали денег: дама попалась не бедная и не совсем жадная.

От меня требовалось одного: как можно больше книг.

Одна — «Любовь для начинающих пользователей» — уже была готова, и я быстро сел за следующую, «Летучий Голландец».

А все это время меня по прежнему убеждали в том, что

«Русская литература — это курица, несущая золотые яйца.»

Между прочим, я не исключаю, что это действительно может быть так. Но с иными партнерами. С теми издателями, которые любят не только деньги, но и книги. И хоть что-то в них понимают. А если начать говорить всерьез, без всяких этих матримониально-разводных прибамбасов, то практически ни один из ведомых мне издателей этим не отличается. Да, при каждом из них состоят визирями один или два умных человека, которые эти самые книги любят.

ТОЛЬКО НЕ САМИ ИЗДАТЕЛИ!

Те любят деньги, а значит, и те книги, которые прежде всего дают деньги.

И это было бы нормально, если бы не одно «но».

В своей замечательной книге «Легко ли быть издателем. Как транснациональные концерны завладели книжным рынком и отучили нас читать» [2] американский издатель с многолетним стажем и потрясающей репутацией, Андре Шиффрин, пишет:

«В течение почти всего двадцатого столетия минимальная рентабельность при первом издании книг в переплете считалась нормой... Литературные дебюты по большей части оказывались убыточными (при этом некоторые авторы создавали, так сказать, дебют за дебютом)... Новые идеи и авторы приживаются не сразу... И потому новая стратегия — выпускать только те книги, которые гарантируют немедленную прибыль — автоматически вычеркивает из каталогов множество интересных работ.» И далее: «Господство рыночной идеологии повлияло на другие сферы общества, что, в свою очередь, изменило сами принципы книгоиздания.» [3]

Мои последние издатели прежде всего торговали обувью. Точнее, главный из них.

А менее главный, с которым я и состоял в виртуальном браке, все надеялся, что доход как от моей книги, так и от остальной их конюшни, будет не меньшим, чем от ботинок, сделанных где-то в Бразилии.

К лету 2003 года, как раз тогда, когда я заканчивал «Летучего Голландца», мне приватно сообщили, что нашему странному роману скоро придет конец.

Курица никак не могла начать нести золотые яйца и потому ее решили прибить.

Больше это издательство просто не выпускает

НИКАКИХ КНИГ! [4]

Хотя тут лучше вспомнить, чем закончилась история с прототипом этой курицы — знаменитой матушкой-гусыней, которая тоже несла золотые яйца, несла, а потом пришел новый хозяин, который сказал: мало! И решил посмотреть, что можно сделать для интенсификации производства. Гусыню разрезали, а потом зашили снова. Она продолжала нести яйца, только они были не из золота, а из олова.

РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА — КУРИЦА, НЕСУЩАЯ ОЛОВЯННЫЕ ЯЙЦА!

Поэтому иногда мне кажется, что издатели не только не любят писателей, скорее всего, они считают само появление книгопечатания тем изобретением сатаны, с которым они и призваны бороться, пусть даже таким парадоксальным образом, как выпуск все новых и новых книг.

Хотя как любой наивный человек — а ведь почти все писатели люди наивные — я все равно надеюсь на нормальное человеческое счастье в этом идиотском писательско/издательском браке: вдруг меня кто-то полюбит, всерьез и надолго. И не только меня, у каждого хорошего писателя появится свой верный и хороший издатель. Любящий не только деньги, но и книги.

И понимающий, что издавать их занятие отчасти столь же безумное, как и писать, а потому не рассчитывающий ни на 50, ни на 15, ни даже на 10 процентов прибыли.

Вот только все это действительно —

СКАЗКИ МАТЕРИ-ГУСЫНИ.

42. Про «ссылку», про свободу и про другие города

На самом деле я живу в городе, которого нет.

Это очень смешное ощущение: ты идешь по улице, но она как бы не существует. Ты едешь в автобусе, только он набит тенями, да и сам ты тень того, кто в это время едет в автобусе, которого нет, по улице, которой тоже нет, ну и по городу, которого, соотвественно, тоже нет.

Это не прикол:

Я НА САМОМ ДЕЛЕ ЖИВУ В ГОРОДЕ, КОТОРОГО НЕТ.

Хотя бы потому, что первые лет двадцать своей жизни я был прописан по улице Декабристов, которая плавно переходила в Сибирский тракт, по которому некогда тех самых декабристов гнали в ссылку в Сибирь, но ведь на улице Декабристов я был прописан во времена города Сврдл, а не невесть откуда вновь взявшегося Екатеринбурга.

Во времена настоящего Екатеринбурга улицы Декабристов не было и быть не могло. Она была лишь в эпоху города Сврдл.

Но если сейчас я живу в Екатеринбурге и в нем есть улица Декабристов, то означать это может одно: это какой-то неправильный Екатеринбург, виртуальный, город, которого на самом деле нет.

А если он и есть, то называться должен по другому!

То же самое касается и моего нынешнего адреса. Вот уже почти тридцать лет, как я прописан на одном и том же месте: на улице Крауля.

Между прочим, никакого Крауля никогда не существовало, был такой, якобы литовский, революционер Краулис, в честь которого улицу и назвали, совершив простейшую лингвистическую операцию: оттяпали две буквы, «и» & «с», и вставили для чего-то мягкий знак, вот так:

«Ь».

Наверное, для города Сврдл это тоже было ничего, но вот для Екатеринбурга просто омерзительно, хотя если принять, что никакого Екатеринбурга нет, то очень даже и ничего получается.

НЕТ ТАК НЕТ!

А нет по причинам прежде всего метафизическим.

Естественно, что я никогда не был в том Екатеринбурге, но мне доводилось проходить по его следам. Они зияли по сторонам моего детства, как осколки сломанного зуба. От них некуда было деться и я до сих пор помню их запах: совсем даже не противный, но какой-то ненастоящий, невсамоделишний, невзаправдашний...

Запах города, которого нет.

В нем росли акации и было много тополей. А еще был дом, где убили царя.

Может, это и сгубило город — не мне судить, но, прожив на этом самом месте уже очень много лет, скажу одно: если оно и не проклято, то для жизни все равно малопригодно, оно не уютно, в нем жестокий дух, а значит, предназначено оно, скорее, не для жизни — для выживания.

Наверное, потому и говорят про «уральский характер».

Хотя меня это мало касается, зато я знаю другое: когда ты не живешь, а выживаешь, то это — ссылка.

Вначале в город Сврдл, потом — в остатки Екатеринбурга.

Если над этим словом тоже произвести лингвистическую операцию, то можно получить искомое:

БУРГ.

Город Бург.

Всего-то восемь букв пришлось отрезать, зато какая красота получилась в конце!

— Ты откуда, парень?

— Из Бурга!

— Дяденька, где вы живете?

— В Бурге!

Как это называлось во времена Сибирского тракта и декабристов, которых везли по улице-в-будущем-их-имени:

на вечном поселении...

Но когда ты живешь вот на таком поселении, то всю жизнь мечтаешь об одном: о свободе.

При этом реально понимая, что о ней и можно лишь мечтать, найти же невозможно, скорее всего, в этом и кроется объяснение тому, отчего я все еще живу здесь.

В Бурге...

Потому что нет никакого смысла менять шило на мыло, любой город, который есть, становится городом, которого нет, как только ты выбираешь его своим местом жительства.

Пытаясь таким образом сменить ссылку на свободу.

Последней, скорее всего, просто не существует.

Всю жизнь я считал, что стоит лишь сменить место жительства, как ссылка закончится, и обретенная свобода если и не изменит мою жизнь кардинально, то в любом случае придаст ей какой-то новый вектор.

И для меня всегда существовали города, куда меня манило, притягивало, порою даже всасывало, и дело совсем не в том, бывал я в них или не бывал.

Хотя с теми, где не бывал, намного проще, когда ты придерживаешься не столько реального, сколько литературоцентричного существования, то никогда не видимое бывает порою ближе и ощутимее действительно знакомого, так Бомбей, он же Мумбаи, мне отчего-то гораздо проще сейчас представить себе, чем Москву, в которой пусть я и не был уже очень много лет [5] , но все равно знаю по цвету и запаху.

Бомбей, он же Мумбаи.

Лондон.

Эдинбург.

Нью-Йорк.

Токио.

Ванкувер.

Интересно, был бы я там свободен?

Вот в Абу-Даби я был свободен. В реальном Абу-Даби, хотя и провел в нем не больше пяти часов, а из этих пяти часа полтора не вылезал из машины, которая ездила по улицам, а я пялился в окно, за окном же были странные, какие-то игрушечно-виртуальные небоскребы, и совсем не было прохожих, зато было много машин, каких-то игрушечно виртуальных машин, ярких расцветок, желтые, красные, ярко-зеленые, а еще виднелось море, точнее, Персидский залив, наверное, поэтому мне и казалось, что я свободен — от его близости, хотя мы никак не могли найти нормального съезда на нормальный пляж, все было закрыто, чуть ли не заколочено, private beach, везде private beach, что у отеля «Hilton», что у «Holiday Inn», что у «Sheraton», что у неподалеку расположенного «Plaza», и не выйти из машины, не спуститься к берегу, не зайти в теплые и чересчур соленые воды залива, да и вообще была еще куча всякой раздражающей хрени, начиная от надписей над дорогой, гласящих, что тут нельзя сбрасывать скорость — рядом президентский дворец, и заканчивая бредовыми поисками какого-то невнятного ресторана, который, впрочем, вскоре нашелся, и там были не просто сносные, но отчаянно вкусные стейки, хотя не в этом дело, а в том,

ЧТО ТАМ Я ДЕЙСТВИТЕЛЬНО БЫЛ СВОБОДЕН!

Пять часов свободы в Абу-Даби.

Десять часов — в Барселоне.

То ли три, то ли четыре — в Иерусалиме, хотя там быть свободным вообще нельзя.

ГОРОД БОГА — ОН НЕ ДЛЯ СВОБОДЫ!

А когда-то совсем давно я был свободен в Ялте.

А еще раньше — во Владивостоке.

И в городишке Старый Казалинск, которого, скорее всего, уже просто нет физически, тоже был свободен.

Как и в смешном по названию местечке Чегдомын, столице Верхне-Буреинского района Хабаровского края, где торчал что-то около суток, ожидая попутный газик, на котором должен был ехать дальше еще сто с чем-то километров по грунтовой дороге, в сопки.

Командировка у меня была такая на дипломной практике — от отдела культуры окружной газеты [6] меня послали на БАМ, что-то такое написать про — естественно — «культурное строительство».

Я ждал обещанную попутку и слонялся по поселку, которым и был этот районный центр. И постоянно доходил до самого края мира — асфальт обрывался и начинались сопки. Они лезли одна на другую, все выше и выше. И каждая была иного цвета. Причем — без полутонов. Красная. Золотая. Красно-золотистая. Коричневая. Снова красная. Опять золотая. И над всем этим было темно-голубое небо. Именно, что темно-голубое. А в небе — солнце. Какое-то странное, совсем непохожее на то, что здесь, некогда в Екатенринбурге, потом в городе Сврдл, а сейчас — просто в Бурге.

Ровный желтый круг, как бубен шамана.

Там когда-то действительно были шаманы, наверное, поэтому я так сейчас и написал.

В общем: это было очень красиво.

Скорее всего, там тоже должны были жить свои тритоны, которые умели петь полуденные песни.

Но тогда я их не слышал...

Наверное — уже.

УЖЕ НЕ СЛЫШАЛ!

Я просто доходил до края асфальта и смотрел в сопки. Видно было очень далеко — стояла середина октября, воздух был необычайно прозрачным, хотя и стылым. И я чувствовал себя АБСОЛЮТНО СВОБОДНЫМ,  несмотря на то, что это был 1976 год и для меня все только еще начиналось.

Вся эта веселуха.

Которая давно могла бы и закончиться — если, скажем, меня, как и хотели, в 1980-ом забрали бы в Афаганистан.

Командиром мото-пехотного взвода.

Я не понимал, почему я должен туда идти, и мы с моей второй женой сделали вид, что она беременна.

Хотя она не могла забеременеть, ей даже делали операцию, но все равно ничего не вышло.

Между прочим, я давно про нее ничего не слышал.

Равно, как и про первую жену, и про третью.

Знаю лишь, что они — как и я — все еще живут в Бурге, в ссылке.

На вечном поселении...

Живут в городе, которого нет.

И поэтому — наверное — счастливы.

По крайней мере, мне бы очень хотелось, чтобы было именно так.

Что же касается меня, то я давно уже привык общаться большей частью с тенями, а потому не все ли равно, когда закончится эта ссылка, да и закончится ли вообще: главное, что с какого-то момента в жизни я вдруг осознал, что стал действительно свободным.

Вне зависимости как от долгот и широт, так и от того, в каком городе я живу: узаконенном Екатеринбурге или же непонятном Бурге, прямом и правдивом наследнике непроизносимого города Сврдл.

43. Про метеорологов, про метеозависимость и про «рачий угол»

Единственная песня, которую я умудрился написать в своей жизни, состояла всего из одной строчки, правда, повторяющейся какое-то патологическое множество раз:

«Убей метеоролога, убей метеоролога, убей метеоролога, убей!»

Ну и дальше, пока не надоест.

И дело не в том, что когда-то меня обидел какой-то метеоролог. Совсем даже наоборот: в давнем сврдлвском детстве, еще до школы, мне и самому очень хотелось то ли предсказывать, то ли даже управлять погодой, и как-то раз дед принес мне — до сих пор не могу понять, откуда он это взял — прибор для определения силы и направления ветра. Назывался он, вроде бы, анемометром [7] .

Такая странная штучка со стерженьком, на котором то ли ложечки, то ли — лопаточки.

Я стоял на балконе и старался поднять эту хрень как можно выше. Мы жили на четвертом этаже, дом был старым, с высокими потолками, я до сих пор помню как адрес, так и номер квартиры:

314,

там просто была сквозная нумерация, во всех этих домах, когда мы с матушкой поселились отдельно, через два двора, то адрес был тот же, но под другой дробью, а номер квартиры —

27.

Так вот, я стоял на балконе и старался поднять эту хрень как можно выше. Как сейчас помню —

хотя на самом деле ни черта я не помню!

Просто размытая картинка осталась: торчу на балконе и держу в руке эту штуку, а дед стоит рядом и рассматривает циферки и буковки, показывающие скорость и направление ветра.

Почему-то до сих пор почти всегда он дует с севера.

А еще у нас дома был барометр, но давление тогда меня не волновало.

Это сейчас я знаю: если давление повышается — то мне будет плохо. А если наоборот — то неизвестно, хорошо или плохо, но скорее всего, что последнее.

Просто у меня такая хроническая наследственная болезнь — метеозависимость. Это когда тебя плющит на любое изменение в атмосфере. На дождь и на снег. На похолодание и на потепление.

Обычно все это безобразие предсказывают метеорологи, поэтому если их убить, то никаких предсказаний больше не будет, как — соответственно — меня не будет и плющить.

Ни на дождь, ни на снег, ни на похолодание, ни на потепление.

Правда, если бы я на самом деле стал метеорологом, то меня точно прибили бы первым.

Разгневанные пожиратели метеосводок. Метеопоглотители. Реципиенты погодных пргнозов.

На самом деле Мерлин из меня никакой — я это неоднократно демонстрировал.

Просто много лет подряд, начиная с апреля и до половины октября, каждый день мы с Мартином вечерами уходили гулять неподалеку от дома, но вроде бы уже в лес. Есть тут такой холм, на котором когда-то, при коммунистах, был даже мемориальный парк с памятником то ли комсомольцам, то ли еще каким полезным деятелям, а рядом — заброшенное мусульманское кладбище.

Но это так, топография дилетанта. На самом же деле там нам с Мартином было очень хорошо.

Парк с памятником исчезли еще в самом начале девяностых, а с лета 1996 года, когда мы с ним почти каждый теплый вечер начали проводить на горке, то временами у меня вдруг возникало странное ощущение, что это то ли Эдем, то ли — самые подступы к нему.

На подходе к раю...

У нас там даже появились друзья, отец с сыном, гуляющие с большим, мышиной масти догом.

Точнее, дожихой, но для столь благородной собаки это слово не подходит.

Ее звали Золинген, в просторечии — Золя.

Она умерла в конце 2003 года. Большие псы долго не живут. Да и на горку мы уже не ходим — там все засрали любители пива, шашлыков и копченных куриц, а так же малолетние наркоманы с одноразовыми шприцами.

ТАК ЧТО ЭДЕМА БОЛЬШЕ НЕТ.

Но когда он еще был, то я быстро убедился, что Мерлин я или никакой, или же — недоделанный.

Вот так:

НЕДОДЕЛАННЫЙ МЕРЛИН!

Просто неоднократно происходила примерно следующая сцена: мы сидим на траве, люди и собаки. Откуда-то начинают появляться тучи, вначале серые, потом они становятся все чернее и чернее. И кто-нибудь говорит:

— Будет дождь!

— Не будет! — отвечаю я. — Мы еще можем минут двадцать погулять, а вот потом...

Дождь начинался минут через пять. Причем всегда — сильный.

Зато если я говорил, что всем надо срочно вставать и быстро-быстро идти домой, потому что прямо сейчас ливанет, и все вскакивали и мчались в сторону дома, то дождь не начинался. Он не начинался даже через час. И через два. Он просто исчезал, лишь его давнее предчувствие еще как-то проплывало по небу серо-черными, гнусноватого вида облаками, зато под утро начинало не просто моросить, а лить — тяжело, безнадежно, надолго.

У нас даже игра такая была: кто сегодня работает Мерлином?

СЕЙЧАС УЖЕ НИКТО...

Но горки мне не хватает, все то время, что мы туда не ходим, я чувствую, будто меня лишили какого-то очень уютного местечка, норы, норки, «рачьего» уголка.

Места, где ты можешь почувствовать себя в безопасности.

Любой, кто по гороскопу — рак, подтвердит, насколько я прав.

Наверное, если когда-нибудь я решу еще написать какую-нибудь песенку, то она будет про астрологов...

Совершенно точно, что почти все астрологи не любят раков, а те, которые любят, скорее всего, раки сами.

У нас в городе долгое время по телевизору вела прогнозы одна дамочка с философским образованием, известная тем, что в начале девяностых зарабатывала на жизнь, обрубая энергетические хвосты.

Что это такое и как — не думаю, чтобы она сама знала. Но к ней приходили разные люди и говорили, что им плохо. Дамочка смотрела на них и говорила:

—М-да, у вас энергетический хвост, его надо срубить!

Я представляю человека, которому это говорят прямо в лицо, и мне его становится жалко. Ведь так можно с ума сойти. У тебя энергетическйи хвост, сейчас тебе его будут рубить! Скорее всего, топором. Положат на плаху и — бзяяк! Или — бзуум. Еще может быть — хрясть, но это когда хвостик так себе, не очень.

Зато потом снисходит облегчение и вся жизнь в радужных тонах.

А запомнил я эту даму потому, что она просто ненавидела раков. Всем знакам у нее в гороскопе хорошо и благостно, а ракам — гадость полная, то болезни, то неприятности, то еще какая напасть.

Теперь я знаю, что это называется СИГНИЗМОМ [8] — дискриминацией по зодиакальному тире астрологическому принципу.

Это хуже, чем расизм или сексизм.

Про сигнизм мне рассказал Денис, а он прочитал об этом у Томаса Пинчона в романе «Vineland» [9] .

Денис вообще любит Пинчона, а «Vineland» — в особенности. И все время говорит, что когда-нибудь переведет его на русский. После очередного трансгрессивного Хэвока, культового Паланика и кого-нибудь еще. Если найдется издатель.

Дай Бог, чтобы нашелся, хотя бы потому, что про сигнизм — это круто. Я вообще подумываю о том, чтобы создать Партию борцов против зодиакальной дискриминации. Можно даже написать Пинчону письмо и предложить стать почетным президентом. Наверное, согласится.

Что же касается его романов, то у меня с ними отношения намного сложнее, чем у Дениса. То ли я как-то не въезжаю, то ли просто — тупой.

Зато его роман «Радуга земного притяжения» подсказал мне ту самую сцену в книге «Indileto», когда Лапидус натыкается в канализации на аллигатора.

Причем, «Радугу...» я не читал, разве что отрывок в каком-то очень давнем номере много лет назад исчезнувшего журнала «Америка», полностью же на русском она не выходила — видимо, ждет издателя, как и «Vineland». И в читанном мною куске ни про каких крокодилов и слова не было [10] , но то ли в редакционной врезке к отрывку, то ли в сопровождающей статье что-то про это упоминалось, хотя опять:

НА САМОМ ДЕЛЕ НИ ЧЕРТА Я НЕ ПОМНЮ!

В общем, если бы не Томас Пинчон, то в моем романе «Indileto» никаких крокодилов бы не было, а это значило бы одно: герой романа, Лапидус, никогда бы не встретился с аллигатором и не трясся бы от страха, ожидая, когда

«...он просто ткнется Лапидусу в промежность и выкусит все гениталии. На сладкое. Лапидус взвоет от боли и потеряет сознание от шока. Лапидус упадет лицом в эту дурно пахнущую воду, а аллигатор зажмет его челюстями как бревно и утащит на дно. И Лапидус больше ничего не почувствует, потому что будет мертв. Вначале он потеряет сознание от шока, а потом захлебнется. И аллигатор спокойно потрапезничает Лапидусом, у аллигатора будет приятный ужин, а, может быть, что и завтрак – если аллигатор не сожрет Лапидуса в один присест.»

Вот только ему не повезло: они не встретились — наверное, Лапидус тоже подвергался зодиакальной дискриминации или сигнизму. Да и вообще он во многом похож на меня, так же страдает метеозависимостью и все время пытается отыскать для себя какой-нибудь «рачий угол». Но что касается песенки «Убей метеоролога!», то написал ее действительно я, хорошо еще, что она никогда и никем не исполнялась — ведь на самом деле метеорологи в этой идиотской жизни не играют практически никакой роли со времен того самого, печально известного Мерлина.

44. Про интернет

Я хотел бы посмотреть тому парню в глаза.

Который все это придумал.

Но прежде его надо найти, а для этого — знать, как зовут.

Я поступил просто: набрал в поисковой строке «Яндекса» дурацкую фразу: кто придумал интернет.

Без вопросительного знака, просто три слова через пробелы, вот так:

кто придумал интернет

«Яндекс» выдал кучу безумных ссылок.

Больше всего мне понравилась та, где объяснялось, что интернет никто не придумывал. Он существовал всегда.

КАК БОГ.

Жаль, что я не скопировал адрес, а то мог бы поместить здесь линк :-)).

Хотя как можно указать дорогу к жилищу Бога?

Ведь Бог, как известно, везде, в точности, как интернет.

Только вот Он был всегда, а интернет — нет.

Я хорошо помню время, когда его не было. И когда компьютеров еще не было. Я даже помню, как увидел первую такую фигню — мне позвонил Бурштейн и сказал, что им в контору поставили персональный компьютер. Настоящий. Маленький. И очень крутой.

То был какой-то IBM PC XT. Но эта аббревиатура мне тогда ничего не говорила. Я даже не помню, какой у него был дисплей — цветной или черно-белый [11] . Денис мне подсказал, что мы тогда играли в «Эволюцию». Я про это тоже ничего не помню, но пусть так и будет — когда я впервые увидел IBM PC XT, то мы сразу же начали играть на нем в «Эволюцию». После чего на долгое время упомянутая машинка так и осталась для меня неким артефактом.

Про компьютеры можно было читать, у каждого был какой-нибудь друг или приятель, имевший к ним доступ, но на самом деле их не было.

Как заграницы.

Смешное время, полной виртуальной невинности.

Компьютеров не было, а про интернет никто даже не подозревал.

Проще говоря: Бог спал...

Хотя лучше сказать: божество.

Для меня оно проснулось в 1996-ом.

У меня уже был компьютер, двойка, но «Оливетти».

«Оливетти», но двойка.

На нем можно было писать тексты и играть в примитивые игры.

Тексты я пишу до сих пор, а в игры уже не играю, хотя компьютер давно другой. Когда и этот сменю, то тексты все равно писать буду, а играть — нет.

Не интересно.

Наверное, если бы не интернет, то в игры я бы все-таки играл.

Вначале мне про него рассказали — что есть такой зверь. Или

 НЕЧТО.

А может — не рассказали, а прочитал.

В общем, я услышал, что где-то там, далеко за горами, появилось новое божество. Незримое, но могущественное.

Один мой приятель познакомился с ним поближе и мог общаться прямо с работы. Через модем. На скорости в 28 800. Я пишу сейчас все это и не объясняю, что такое модем и что такое 28 800, все и так знают, или уже забыли, что знали, как знали и забыли множество других слов, каждое из которых — определенная грань божества. Или часть? Или воплощение?

Просто божество приобрело законченную форму.

Отдельных слов больше знать не надо.

Я пришел к приятелю на работу. Это была осень, но еще не было снега. Приятель включил компьютер и начал дозваниваться до провайдера. Мне до сих пор временами приходиться дозваниваться до провайдера, частенько удаленный компьютер не отвечает, особенно в праздники, отсюда я делаю вывод, что у того компьютера тоже выходной.

Или его сглючило.

Склинило камень, полетела мамка.

Сожрали вирусы, заполонили черви.

И не стоит вдумываться в то, что я сейчас несу:

все это просто виртуальный бред!

Но тогда, в первый раз, все было по-другому.

Приятель дозвонился до провайдера. У меня было ощущение, что меня сейчас попросят надеть стерильные перчатки. И вообще: где мой белый халат? И такая же белая, накрахмаленная шапочка?

— Что ты хочешь посмотреть? — спросил приятель.

Почему-то все это напомнило мне давние походы на «видак» к тем счастливым знакомым, у кого они были.

А еще — про совсем уж давние сборища «на цветной телевизор».

Только я не понимал главного — что интернет если и не божество, то все равно:

ОН ЖИВОЙ!

— Про далматинов! — ответил я приятелю, потому что мне действительно тогда хотелось узнать как можно больше про далматинов, сделать же это можно было в Америке, но для этого был нужен интернет.

Далматинов в нем оказалось множество.

Я пытался читать английские тексты, а приятель  объяснял мне что-то про world wide web и про язык html.

Давно это было...

Почти так же давно, как интернет появился и у меня дома — где-то в феврале 1997-го.

Вначале мы тоже собирались на него всей семьей.

У каждого в компьютере была папка, куда скачивали всякую ненужную хрень.

Например — коллекцию виртуальных Барби для маленькой Анны или что-то про музыку для Дениса.

Наталья к интернету равнодушна, как и к компьютерам.

А я поначалу в нем даже девок смотрел, хотя так все делают.

Потом же началась эпоха писем.

Божество пошло на контакт, только отчего-то поначалу все первые письма посылались в Америку.

Ответы, соответственно, приходили оттуда же.

И все — про далматинов.

Как-то раз мне даже написал самый главный американский далматиновский врач, проще говоря, ветеринар. Профессор из университета в Чикаго. Он сочинил большую поэму о том, что dalmatiаn нельзя писать как dolmatiаn, это то же самое, что далматинов называть далматинцами, я высказал свое восхищение и спросил, что делать, если очень сильно сыплется шерсть. Он поблагодарил за восхищение и посоветовал купить более мощный пылесос. Сейчас пылесосы мы меняем раз в два-три года, и каждый раз на более мощные, хотя шерсти на полу от этого не убавляется :-)).

А потом у меня начался целый эпистолярный роман. Не в плане любовных отношений — конфидент был мужчиной, а именно роман как текстовая организация жизненного пространства, с завязкой, кульминацией и развязкой. Мой друг жил в Австралии и звали его Нейлом. По национальности он был англичанином. Глупо даже говорить, с чего началась наша переписка: понятно, что с далматинов. Он был фермером и у него жило то ли пять, то ли шесть собак. Он писал мне письма, в которых рассказывал про свою жизнь. Они до сих пор все хранятся у меня в машине, из них на самом деле может получиться увлекательнейшая книга, более того, это тот редкий случай, когда я ДЕЙСТВИТЕЛЬНО убежден в физическом существовании моего давнего адресата: как-то раз он мне позвонил.

Это был в ночь Миллениума, я лежал с температурой за тридцать девять. До Нового года оставалось около двух часов. Я дремал. Потом открывал глаза — по телевизору показывали, как мир радостно сходит с ума. Я снова впадал в дрему.

И тут раздался звонок.

—Hi, this is Andrew?

Andrew офигел, весь дальнейший разговор проходил примерно таким образом:

— How are you, Andrew?

— М-м-м-м...

—I wish you...

— М-м-м-м...

Между прочим, параллельно с писанием этого меморуинга я решил проверить почту. Удаленный компьютер не отвечает, чего и следовало ожидать.

А связываюcь я с провайдером по модему, который мне подарил Нейл, редкий в наших краях зверь марки «Texas Instrument», нареканий не вызывает, разве что кот случайно выдергивает шнур из телефонной розетки и тогда там, у себя за горами, божество ложиться спать.

Но даже если я поставлю выделенку, то это не гарантия, что спать оно не будет.

Может полететь сетевуха, может накрыться хаб. Вникать не надо. Все это виртуальные слова, за которыми мало что стоит. Несуществующий мир, который нам придумали. Только что тогда делать с Нейлом, ведь он мне звонил?

Хотя у меня была температура за тридцать девять, так что не исключено: никаких звонков не было, все это пригрезилось, примерещилось, очередная галлюцинация в новогоднюю год.

Но только жить без этого божества, именуемого интернетом, уже нельзя. Это то же самое, что без кофе и сигарет. Когда сеть не работает, то возникает ощущение, будто мир перестал существовать.

БЕЗ ИНТЕРНЕТА Я БЫ НЕ НАПИСАЛ ЭТУ КНИГУ.

Мало того, что я сразу отправляю написанные меморуинги друзьям, так еще и спрашиваю у него все, что приходит в голову.

Например, сейчас меня интересует, кто придумал интернет.

Я БЫ ХОТЕЛ ПОСМОТРЕТЬ ЭТОМУ ПАРНЮ В ГЛАЗА.

Нужный ответ находится в «Русском журнале», www.russ.ru.

«У идейных истоков будущего Интернета стоял психолог Джозеф Карл Робнетт Ликлайдер. Многочисленные имена профессора Ликлайдера если когда и употреблялись, то разве что во время сугубо официальных церемоний. Все поголовно обращались к нему запросто, без церемоний: Лик. Скромняга Лик. До того скромный, что о его решающей роли в возникновении Интернета вспоминают нечасто и негромко.»

(http://www.russ.ru/culture/network/20040205_voyskunsky.html)

Сам я давно перестал писать слово «интернет» с большой буквы, божество стало слишком домашним, наверное, я просто привык.

А этому парню в глаза я все же посмотрел: нормальный такой высоколобый профессор. В очках и с добрым лицом. Никогда не скажешь, что именно он лишил нас всех виртуальной девственности, хотя именно такие добрые и умные лица частенько принадлежат самым настоящим маньякам, встреча с которыми может таить в себе все, что угодно, особенно, если ты уже вышел в сеть.

Удаленный компьютер считал мой пароль, появляется надпись:

связь установлена!

45. Про пришельцев, про мутантов и про маньяков

Когда-то больше всего на свете я мечтал с ними встретиться. И дело не в полете Гагарина — про тот день я помню лишь одно: нас отпустили с уроков, но вместо того, чтобы пойти домой, первоклассник Андрюша пошел с приятелями плавать на плотах в котловане, вырытом под фундамент нового дома.

Все это происходило в городе Перми. Мы там с матушкой прожили год. Хотя матушка, наверное, больше — точно не помню, а спрашивать не хочу.

Котлован был полон воды — весна стояла бурная.

Вместо плота была старая дверь. Я взгромоздился на нее, взял в руки шест и оттолкнулся от берега. На мне были зимнее пальто и зимняя шапка — отчего-то сейчас мне кажется именно так. Наверное, это была не первая попытка пересечь котлован, но в тот день она явно не удалась — то ли я подскользнулся, то ли что еще, но дверь стала переворачиваться и я плюхнулся в ледяную воду. Шапка слетела, погружаясь, я успел посмотреть на небо: еще совсем недавно в нем летал Гагарин [12] .

Потом я пошел ко дну.

Вода была желтая и вокруг было много воздушных пузырей. Сверху плавала дверь — ее я видел. А потом каким-то образом мне удалось выбраться. Может, меня достали: тритоны молчат по этому поводу.

Но в тот день мне было точно не до пришельцев.

Они появились года через два, когда я уже вовсю читал фантастику. Зимой я выходил во двор и пялился в небо. Черное. Глубокое. Усыпанное многочисленными звездами. Почему-то мне кажется, что тогда звезд было больше, хотя все совсем наоборот — это просто небо было чище.

Я пялился в небо и пытался понять, где живут пришельцы. Больше всего меня интересовали те, которые явно не подходили под описанных Ефремовым [13] замечательных гуманоидов.

Намного больше прикалывали всякие мыслящие пауки, думающие трепанги, наделенные недюжим интеллектом шарообразные грибы.

Авторов сих творений перечислять не буду — им несть числа...

Но я был убежден, что вся эта космическая нечисть действительно существует и, в свою очередь, пялится сейчас на меня откуда-нибудь с неба, то ли стороны созвездия Ориона, то ли — Веги, а может, из самого центра шарового скопления ZDRS 1259874, хотя это первые попавшиеся буквы и цифры, что пришли мне сейчас в голову.

Когда, одной уж совсем давней зимой, мать взяла меня с собой на три дня в обсерваторию — ее позвал туда покататься на лыжах один милейший университетский профессор-физик — то я был оглашенно счастлив, мне казалось, что с помощью настоящего телескопа мне удастся разглядеть тех, кто должен изменить всю жизнь на земле.

Да, именно так, вот почему мне хотелось с ними встретиться.

ОНИ ДОЛЖНЫ ИЗМЕНИТЬ ЖИЗНЬ НА ЗЕМЛЕ!

Причем, мне было по барабану, в какую сторону — в лучшую или в худшую. Просто жаждалось приключения.

Между прочим, по какой-то странной внутренней градации все пришельцы делились для меня на несколько категорий.

Прежде всего, собственно пришельцы.

Нормальные жители иных миров. Внешний вид описывать нет смысла: у кого-то из них может быть и восемь ног, но зато все они ПОЗИТИВНО настроены по отношению к нам, землянам. Или безразлично, что тоже неплохо. Я их не боялся и именно их прилета так хотел.

Далее следовали пришельцы-мутанты.

Это уже были ненормальные жители иных миров. Настроенные к нам, землянам, НЕПОЗИТИВНО, слова этого, как в утвердительном, так и в отрицательном смыслах я тогда, конечно, не знал, но понимал, что одни — ХОРОШИЕ, а другие — ПЛОХИЕ.

И очень боялся, что именно тех, ДРУГИХ, увижу в телескоп.

Но были еще и третьи,

ПРИШЕЛЬЦЫ-МАНЬЯКИ,

на самом деле тогда то ли маньяков было меньше, то ли говорили про них между собой больше, но моя покойная бабушка постоянно стращала меня какими-нибудь водопроводчиками и газовых дел мастерами, которые могли днем, в отсутствие матери и соседей [14] , постучаться в дверь, а я бы — недоросль-идиот — пустил их в дом.

Они бы убили меня и съели.

А перед этим... Ну, ты еще мал, говорила бабушка.

Я догадывался, что со мной могли бы сделать.

Когда вечерами мне приходилось отправляться на ночевку к ним на квартиру — у матушки могли быть гости, она могла быть в гостях, да и вообще, я любил ночевать у них — я набивал карманы какими-то странными предметами: плоскогубцами, молотками, гаечными ключами.

Чтобы обороняться от маньяков.

НО ПРОТИВ МАНЬЯКОВ-ПРИШЕЛЬЦЕВ ЭТО БЫ МНЕ НЕ ПОМОГЛО!

МАНЬЯКИ-ПРИШЕЛЬЦЫ, они же ПРИШЕЛЬЦЫ-МАНЬЯКИ. Самые злобные, самые гадкие, самые отвратительные, и обязательно — зеленого цвета.

Причем, у них может не быть глаз. И носа. Есть только рот, огромный, на пол-лица. Изо рта высовывается щупальца, на конце каждого — фосфоресцирующий зуб.

Этим маньякам по фиг, кто ты такой: землянин или тоже — пришелец. Они высматривают тебя из космоса и выпускают изо рта щупальца. Фосфорицирующие зубы вонзаются в шею [15] и из тебя высасывают кровь. А так же все остальное.

Например — душу.

Если бы мне довелось увидеть в телескоп такого гада, то я бы испугался и завопил.

Но на самом деле никаких пришельцев в телескоп тогда я не увидел, как не увидел в него и далекие галактики, и шаровые звездные скопления, и многое чего еще, что так хотел рассмотреть.

Просто вечером сильно потеплело и небо затянуло тучами. А у нас тут не Памир и не Тянь-Шань, чтобы звезды в телескоп было отчетливо видно почти каждую ночь.

Какое-то время я сильно переживал. То ли несколько дней, то ли — недель.

А потом забыл навсегда.

И не потому что пытаться разглядеть пришельцев в телескоп бессмысленно, да и потом — они давно не просто вокруг нас.

На самом деле все гораздо хуже: они уже в нас.

ПРИШЕЛЬЦЫ.

ПРИШЕЛЬЦЫ- МУТАНТЫ.

ПРИШЕЛЬЦЫ- МАНЬЯКИ.

В детстве мне хотелось, чтобы они прилетели и мир изменился. Что же, как-то очень незаметно, но это произошло. И точно — не в лучшую сторону. Более того:

МОЙ КОТ — ТОЖЕ МУТАНТ!

 ЕСТЕСТВЕННО, ЧТО ОН — ПРИШЕЛЕЦ, И СОВЕРШЕННО ТОЧНО — МАНЬЯК!

МОЯ СОБАКА —СТОПРОЦЕНТНЫЙ МУТАНТ!

НУ А Я, СКОРЕЕ ВСЕГО, ПРОСТО МАНЬЯК, ХОТЯ ИНОГДА МНЕ КАЖЕТСЯ, ЧТО ПРИШЕЛЕЦ.

Но вообще с самого детства для каждого из нас все люди на этой планете делятся на своих и чужих. Свои — они хорошие по определению, чужие же: маньяки, пришельцы, мутанты, мутанто-маньяки, маньяко-пришельцы, пришеле-маньяко-мутанты, в общем, если ты чужой, то на Земле тебе места нет, а если ты здесь, то это явно ошибка, и тебе надо убираться обратно, в какое-нибудь дурацкое шаровое скопление ZDRS 1259874, у нас и своих пришельцев хватает, а что уж говорить про мутантов и маньяков, включишь телевизор — пришельцы, маньяки и мутанты, откроешь газету — маньяки, мутанты и пришельцы, выйдешь из дома — то же самое, по одной стороне улицы. по другой, в автобусах, в метро, в трамваях, в троллейбусах, в машинах.

Это совсем не тот мир, в котором я когда-то начинал жить.

Из него что-то исчезло, не могу сказать, что очень доброе и нежное, но то, что окрашивало его в иные тона.

Наверное, моей дочери повезло, что она не знает другого мира, лишь этот, поэтому она почти всегда весела.

Со стороны я тоже многим кажусь веселым, только это неправда. Я — не веселый, мне просто постоянно смешно. Например, я иду по улице и вдруг понимаю, что у меня изо рта сейчас начнут выползать щупальца. Идущая мимо дамочка это увидит и грохнется в обморок. Мне, по идее, надо бы помочь ей подняться и извиниться, хотя — за что? Да и потом: вдруг щупальца обовьют её за шею и фосфорицирующие зубы вонзятся ей в плечи? Объясняй потом в ментовке, что это не я, а живущий во мне пришелец тире мутант тире маньяк, который и творит все эти гнустности, а я добропорядочный член общества, который, что называется, и мухи не обидел, хотя это не правда.

МУХ Я ПЕРЕБИЛ ВЕЛИКОЕ МНОЖЕСТВО!

У меня с ними война. Они жужжат и действуют мне на нервы. А осенние еще и кусаются.

Правда, в Средние века мух было больше. А в прошлом веке так и вообще временами не знали, куда от них деваться. Но потом они стали исчезать, цивилизация не любит мух, мухи принадлежат культуре.

Цивилизация — это удел пришельцев. А так же пришельцев-мутантов и пришельцев-маньяков.

Между прочим, про культуру, про мух и про цивилизацию когда-то была написана одна очень забавная книжица, она так и называлась:

«ПОВЕЛИТЕЛЬ МУХ» [16] .

Мне до сих пор безумно нравится конец ее предпоследнего абзаца:

«И, стоя среди них, грязный, косматый, с неутертым носом, Ральф рыдал над прежней невинностью, над тем, как темна человеческая душа, над тем, как переворачивался тогда на лету верный мудрый друг по имени Хрюша.» [17]

Хотя для завершения этого меморуинга больше подойдет иная цитата, из романа Дугласа Коупленда «Пока подружка в коме»:

«Идите, освобождайте землю под новую культуру. Беритесь за топоры, косы, за оружие. Если каждая минута вашего нового времени не будет посвящена обдумыванию того, как можно перевернуть мир, если вы не станете ежесекундно плести заговор, подтачивая изнутри опоры мирового порядка, — считайте, что этот день потерян впустую».

Что же касается всех этих зеленомордых пришельцев, то мне все равно хочется дожить до момента, когда они по-настоящему объявятся. Может, тогда в этом мире действительно хоть что-то, но изменится, пусть даже не обязательно к лучшему.