Андрей Матвеев

Эротическaя Одиссея

[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20] [21] [22]

Глава четвертая,

 в которой появляется Фридрих Штаудоферийский, а Каблуков узнает, что минет существовал и в Средние века, хотя это ему тоже не помогло

 Замок этот, известный как «Штаудоферийская твердыня», был построен еще лет триста назад одним из первых влиятельных князей, предков Фридриха. Выглядел он весьма мрачным — этакая представительная громада, сложенная из больших, плохо отесанных глыб, с крепостной стеной, с тремя угловыми башенками, с мощным и суровым донжоном, возвышающимся над окрестностями. В замке имелись глухие и глубокие подвалы, был и большой двор с расположенными на нем конюшнями, амбарами и прочими хозяйственными постройками. Вокруг замка, как уже сказано, шел ров, заполненный зеленой стоячей водой. Первые ворота вели во внешний двор, из коего следовало преодолеть еще одни, и лишь тогда ты оказывался в замке.

 Абеляр и Каблуков прошли сквозь ворота спешившимися, ведя лошадей под уздцы, стараясь не отставать от своего рослого провожатого, освещавшего факелом дорогу и шагавшего быстро и размашисто, будто стремившегося оставить там, за крепостной стеной и рвом, все беспокойство наступающей ночи.

 На внутреннем дворе их поджидало несколько слуг, лошадей сразу же расседлали, обтерли и увели на конюшню, что же касается путников, то им предложили пройти в большую залу донжона, где их поджидал князь. Провожатым  вновь вызвался все тот же великан с зычным голосом, который оказался ближайшим сподручным князя) доблестным рыцарем Гривуальдусом, как он себя назвал. И вот они пересекают мощный двор, входят в дверной проем, поднимаются по узенькой винтовой лестнице, минуют длинный коридор, увешанный гобеленами с изображением непонятных битв и охотничьих сцен, затем снова поднимаются по лестнице, вновь идут по длинному коридору, только гобеленов на стенах уже нет, лишь с десяток факелов, потрескивая, освещают путь, вот наконец-то закрытые двери резного дерева, Гривуальдус распахивает их и предлагает нашим друзьям пройти.

 Они входят и видят, что находятся в большой зале, жарко пылает камин, в самом центре — пустой некрашеный стол, по стенам столь же ярко, как и в коридоре, пылают факелы, а ближе к камину, в большом резном кресле, сидит старик, закутавшийся в черный бархатный плащ. Возле его ног пристроились два огромных, свирепого вида пса, помесь дога и мастифа, как решил про себя Джон Иванович.

— Здравствуй, здравствуй, милейший Абеляр, — проскрипел из кресла бархатный старец, — давно мы с тобой не виделись! — Собаки заворчали, одна из них внезапно взвизгнула и снова затихла. — Да, — продолжал князь, — лет тридцать, наверное, прошло?

— Может, сто тридцать?— захохотал Абеляр, подходя к креслу и целуя протянутую руку с большим одиноким перстнем на указательном пальце. — Знаешь, князь. — продолжил бывший единорог, — иногда мне кажется, что ты вечен.

 — Ну, — довольно улыбнулся Фридрих Штаудоферийский, — ты мне льстишь, но все равно приятно. А это и есть твой друг?

 — Да, — сказал Абеляр, — мой хороший друг Джон Иванович Каблуков, с которым произошло величайшее несчастье, собственно, именно это и привело нас к тебе, князь.

 — О делах потом, — отмахнулся Фридрих, — вы, наверное, голодны с дороги, да и отдохнуть не мешало бы. Так что поедите, поспите, а потом и о делах, не так ли, Гривуальдус? — отчего-то обратился он к рыцарю.

— Воистину так, монсеньер, — кратко ответил тот.

 — Тогда распорядись о еде. Гривуальдус вышел из залы, собаки, молча и настороженно, проводили его до дверей, а потом снова улеглись у ног хозяина.

— Славные песики, — сказал тот, заметив любопытствующий и пугливый взгляд Каблукова, — каждый в одиночку медведя завалит, да и лесного быка. Спокойнее мне, когда песики рядом, но вы не волнуйтесь, досточтимый, пока я не скажу, они никого не тронут, не так ли, Факел, — обратился Фридрих к песику помощнее. Тот прорычал и лизнул княжескую руку.

 — Как ты его назвал? — поинтересовался Абеляр. — Этого зовут Факел, а второго Молнией. Один обжигает, второй разит на месте, так и живем, — внезапно закончил Фридрих и встал с кресла. — Ну ладно, вы тут располагайтесь, трапезничайте, потом отдохните, а я же пока вас покину. Но еще свидимся, Абеляр, да и вы, досточтимый, — кивнул князь Каблукову и пошел к выходу из залы. Собаки резво вскочили с места и затрусили за хозяином, а Каблуков с Абеляром сели на простые дубовые скамейки, что стояли у стола, и стали ждать обещанной трапезы. 

 Ждать пришлось недолго. Скоро вновь явился Гривуальдус, за ним шло несколько слуг с серебряной посудой в руках, с чашами и чашками, курсами, подносами, уставленными снедью, замыкал же процессию виночерпий, бережно прижимавший к груди большой, червленого серебра кувшин.

 — Приступим, — сказал Абеляр, смачно вгрызаясь в ароматного каплуна.

 — Приступим, — в тон ему ответил Каблуков и принялся терзать аппетитную кабанью ногу, лежащую на отдельном блюде.

 — За моего господина, — сказал Гривуальдус, поднимая наполненный до краев кубок.

 — С удовольствием, — стремясь побыстрее проглотить застрявший в горле кусок сочного мяса, пробормотал Д.К., последовав примеру Абеляра и Гривуальдуса.

 Так и продолжалась их трапеза, в основном молча, лишь изредка молчание прерывалось зычным призывом Гривуальдуса выпить здоровье хозяина дома, доблестного князя Фридриха Штаудоферийского, а потом снова лишь чавканье да хруст, да стук ножей, да треск факелов и поленьев в камине.

— Все, — сказал Абеляр, отодвигая от себя очередное блюдо, — больше не лезет.

 — Да, — сказал ободренный сытной и вкусной пищей Каблуков, — я тоже под завязку.

 — Тогда еще раз предлагаю выпить здоровье моего господина, — сурово сказал заметно опьяневший Гривуальдус, потрясая здоровенным серебряным кубком.

 — Присоединяемся! — ответил Абеляр, осушил кубок и подмигнул Каблукову.

 — А теперь пора и отдохнуть, — заметил тот, лениво потягиваясь и желая одного: поскорее бы расстегнуть камзол да завалиться под теплое одеяло, продрог в дороге, да и в замке, несмотря на все эти факела и камины, было промозгло.

 — Вас проводят, — сказал Гривуальдус и трижды хлопнул в ладоши. Дверь открылась, и в нее вошла невысокая девушка, одетая в такой же черный бархатный плащ, что и у князя Фридриха. — Марта, проводи господ и услужи им, — приказал Гривуальдус. Марта кивнула и показала Абеляру и Каблукову рукой на дверь. Те встали и послушно пошли следом. Вначале они вновь миновали уже знакомый коридор, потом спустились по столь же знакомой лестнице, потом опять был коридор с уже виденными гобеленами, потом они свернули в какую-то незаметную дверцу, снова пришлось подниматься по уже совсем узенькой лестнице, что привела их к некрашеной двери, которую Марта открыла внезапно появившимся из складок плаща ключом. — Сюда, досточтимые, — почти неслышно сказала девушка, и тут Каблуков понял, что она еще очень молода, и ему вдруг захотелось, чтобы она скинула плащ — всегда интересно, как выглядели мамзели прошлого, так отчего бы не посмотреть? — Проходи, не мешкай, — сказал Абеляр, и Каблуков ввалился в дверной проем.

 Комната была не большой и не маленькой, не высокой и не низкой, не темной и не светлой, в общем, нормальной комнатой средневекового замка, с затянутыми коврами стенами, со шкурами (волчьими, медвежьими, неизвестно еще какими), брошенными на пол, с большой кроватью под балдахином и с маленьким  окном, даже не окном, а так — непонятной дырочкой, почти не пропускающей света.

 — Эх, — задумчиво заметил Каблуков, — сейчас бы еще ноги помыть, а потом и на боковую.

 — Ты слышала, Марта? — сурово обратился к девушке Абеляр. 

Та улыбнулась и выскользнула из комнаты, а когда вскользнула снова, то за ней шел слуга в домотканой хламиде, несший в руках большой серебряный таз, окутанный паром.

 — Позвольте, господин? — спросила Марта и пригласила Каблукова сесть на небольшой резной табурет. Каблуков сел. Марта опустилась на колени и стянула с него сапоги, потом предложила Каблукову снять камзол. Джон Иванович вначале постеснялся, но затем подумал, отчего бы и нет, ему от этого хуже станет, что ли? Хуже ему не стало, он опустил ноги в таз с горячей водой, а Марта вновь встала на колени и начала намыливать ему ступни, нежно и ласково прикасаясь к шероховатой и мозолистой каблуковской коже тонкими белыми пальчиками.

 — Марта, — почти вскричал воодушевленный Каблуков, — может, ты снимешь плащ? 

Та посмотрела на него, стеснительно улыбнулась, встала с колен, неторопливым движением сняла с себя плащ и осталась лишь в длинной, обтягивающей тело рубашке телесного цвета, под рубашкой, как это понял Каблуков, ничего больше не было — слишком хорошо заметны и всхолмья грудей с пипочками сосков, и впадина лона, так что теперь он прекрасно знал, как выглядели девушки далекого прошлого, ничуть не хуже, чем та же Лизавета, хотя если бы Марта сняла рубашку... Но удобно ли просить ее об этом? Каблуков посмотрел на Абеляра, тот ничего не отвечал, Каблуков внезапно ощутил сладкое томление в паху, но оно так же быстро исчезло. «Неужели, — подумал ДК, — неужели все пройдет само собой?»

 — Попробуй, — раздался в самом центре его черепной коробки голос Абеляра, — хотя я не убежден, что это легко, но попробуй! — А как? — спросил Каблуков. — Ну, — Абеляр на мгновение задумался, а потом продолжил: — Предложи Марте согреть тебе постель, а я выйду, если ты стесняешься при мне.

— Конечно, стесняюсь, — сказал Каблуков и почувствовал, что покраснел.

— Ладно, — сказал во весь голос Абеляр, — что-то не спится, пойду, пройдусь, вернусь через часик, — завернулся в плащ и вышел из комнаты.

— Ну что, досточтимый, сказала Марта, насухо вытерев Каблукову ноги, — теперь хорошо?

— Хорошо, — ответил довольный и воодушевленный Джон Иванович.

— Что-нибудь еще прикажете?

 — Не знаю, — внезапно для себя самого сказал Каблуков, — дай подумать.

 Он начал думать, но предложение Абеляра так крепко засело у него в голове, что ничего больше в нее не шло.

 — Вы будете ложиться, господин? — опять утвердительно спросила Марта. — Согреть вам постель?

— Будь душкой, — каким-то неестественно игривым тоном буркнул Д.К. и подошел к окну, точнее, к той самой дырочке, что соответствовала этому громкому названию.

 Марта крикнула слугу и велела унести ставший ненужным таз, а потом, откинув большое, непонятного происхождения одеяло, посмотрела на Каблукова и так же вежливо поинтересовалась, хочет ли досточтимый, чтобы она сняла рубашку.

 — Хочу, — проворковал Каблуков. Марта сняла рубашку и Каблуков убедился, что Лизаветино сложение было далеко не идеальным. Марта была рыжеволоса, стройна, бела, груди были полными, соски маленькими и розовыми, живот плоским, ноги не очень длинными, но стройными и в меру крепкими, между ногами торчал очаровательный рыжий куст. «Да, — подумал Каблуков, — лобки они здесь не бреют, но ведь и небритые лобки мне тоже нравятся!»

 — Что, ложиться, господин? — спросила Марта. — Ложись! — очень громко, как бы отдавая армейскую команду, приказал Каблуков и быстренько последовал ее примеру, успев стянуть с себя (пока шел от того, что здесь называлось окном, до постели) всю одежду.

 Он нырнул под одеяло, прижался к горячему и гладкому боку Марты, обнял ее, начал ласкать ее груди, он чувствовал, как крепнут, увеличиваются под прикосновениями его рта ее соски, он провел рукой по Мартиному лону, уже влажному, уже такому горячему, он нащупал столь любимый им женский бугорок, но в то же время понял, что плоть его мертва и холодна, ни одна электрическая искра не пронзила каблуковский прибор. И тогда он заплакал, он лежал рядом с Мартой, этой спокойной средневековой девушкой, и плакал навзрыд, орошая своими слезами ее грудь, а Марта растерянно лежала на спине, не понимая, что происходит, гладя Каблукова по затылку своей горячей и нежной ладонью, а потом, наконец, не выдержала и спросила:

— Ты меня не хочешь, господин?

 — Да не могу я! — взревел Каблуков, и слезы полились из его глаз еще пуще прежнего.

 Марта улыбнулась и крепко обхватила правой ладошкой его прибор. Ладошка была еще более нежная и горячая, чем та, что гладила Каблукова по затылку. Потом Марта сжала ее и начала двигать вверх-вниз, но прибор оставался безмолвным и бессильным, хотя какая-то искрочка все же пробежала где-то в самом низу каблуковской мошонки. «Чуда, — думал Каблуков про себя, обращаясь мысленно к Всевышнему, — я жажду чуда, сделай так, чтобы он окреп, сделай так, чтобы я смог полюбить эту прелестную девушку, чтобы я смог покрыть ее, взять прямо на этой кровати, пронзить ее раскаленное лоно своим жезлом. Что же ты молчишь, что же ты не отвечаешь мне, Господи?» Но Господь действительно не отвечал, а Марта все так же старательно пыталась привести Каблукова в норму. Когда усилия руки не помогли, она нырнула под одеяло и вобрала каблуковский прибор в свой теплый, такой мягкий и нежный рот, как раньше боялся Каблуков  этих трепетных ласк, вспоминая печальную историю своих папеньки и маменьки, как потом, усилиями и стараниями Лизаветы, он полюбил их, но сейчас и рот Марты не мог привести его мужское естество в чувство, и он снова начал рыдать, а Марта, опять выскользнув из-под одеяла, растерянно поглядела на Д.К. и молвила: — Я ничего не могу поделать, господин, он мертв.

 — Как мертв? — взъярился Каблуков. — Да что ты несешь, да как ты смеешь? — Но Марта уже спрыгнула с кровати, вновь нырнула в рубашку, завернулась в плащ и покинула отведенную гостям комнату. 

«Хоть одно выяснил, — подумал отревевшийся Каблуков, — оказывается, и в это дурное время дамочки не прочь заняться орально-генитальной любовью!», потом он повернулся на правый бок, натянул на голову одеяло и мрачно захрапел. Примерно через час его разбудил вернувшийся Абеляр. Каблуков открыл глаза, посмотрел на приятеля, снова закрыл глаза и опять захрапел. Проснулся он часов через пять, Абеляр уже встал и что-то насвистывал, натягивая сапоги.

 — Ну? — спросил Каблукова бывший единорог.

 — Полный афронт, — бесцветным голосом заявил Д.К., — она ничего не смогла со мной сделать.

 — Это уже третья? — поинтересовался Абеляр.

 — Кто третья? — вначале не понял Каблуков, а потом утвердительно закачал головой, вспомнив предыдущие опыты с Лизаветой и Кошаней очередной.

 — Да, — озабоченно проговорил Абеляр, — в таком случае хочешь — не хочешь, а надо просить князя.

 — А чего боишься? — поинтересовался Каблуков. — Да не боюсь я, — спокойно ответил ему Абеляр, — не мне простого смертного бояться. Только дело все в том, что князь не такой уж смертный и совсем не просто алхимик, как я тебе это говорил. Не знаю, продавал ли он душу дьяволу — на этот счет есть разные мнения, но с мирами — и небесным, и подземным —  связь у него есть, это точно. Он могущественный человек, Джон Иванович, а могущественных людей не всегда и не обо всем хочется просить. Да и потом — ведь он тоже не все может, ты вот сейчас начнешь надеяться, а потом — как ты это говоришь, афронт?

 — Афронт, — печально закивал головой ДК.

 — Так что одевайся, Джон Иванович, — закончил свою тираду бывший единорог, — пора нам идти к князю. 

 Каблуков вздохнул, выбрался из постели и стал одеваться. В дверь постучали. Абеляр кивнул, чтобы входили, дверь распахнулась, и в ней снова показалась Марта, такая же кроткая и послушная, так же кротко и послушно поинтересовавшаяся, не хотят ли досточтимые умыться после сна и что-нибудь перекусить.

 — Перекусим у князя, — решил Абеляр, — а вот умыться можно. Снова внесли таз с водой, снова Марта помогла им совершить омовение и вытереться, а потом предложила проводить их в хозяйские покои. 

Каблуков шел последним, смотрел под ноги, ни гобелены, ни факела, ни прочая средневековая экзотика не радовали его глаз, он даже не думал, он просто тащил по каменному полу свое бренное и бессильное тело, ему все еще хотелось плакать, а ведь как чудесно было лежать рядом с Мартой, каким терпким и влажным было ее лоно, ах, Каблуков, Каблуков, — что же случилось с тобой? 

 — Пришли, — тихо сказала Марта, останавливаясь у большой черной двери, высокой, в два человеческих роста. — Дальше мне нельзя. — И она позвонила в изящный бронзовый колокольчик, висящий прямо у косяка. Дверь распахнулась, суровый Гривуальдус молча кивнул гостям и предложил войти внутрь. Марта исчезла за так же быстро закрывшимися дверями, а Каблуков удивленно озирался по сторонам, ибо никогда еще не видел в одном месте столько книг, рукописей, пучков трав, звериных и птичьих чучел. То есть сразу и одновременно, то есть все это вместе (совместно) находилось в одной комнате, то есть...

 — Давненько я вас поджидаю, — сказал Фридрих Штаудоферийский, направляясь к гостям.

[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20] [21] [22]