Андрей Матвеев

Эротическaя Одиссея

[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20] [21] [22]

Глава шестая,

в которой Каблуков с Зюзевякиным пьют ром и впервые появляется Виктория Николаевна Анциферова.

 Конечно, история рода Каблуковых хороша и занимательна сама по себе, но ведь есть и Д.К., пока еще живой, еще только недавно проснувшийся, маг, мистик, вечный беглец от любви.

 — Странный ты все же человек. Каблуков, — говорил ему в их последнюю встречу Зюзевякин (в ту самую встречу, когда и надоумил его приняться за эти вот трепетные страницы), — здоровый мужик, тридцать пять лет тебе уже стукнуло (ну, с возрастем Д.К. я, кажется, тоже разобрался), а все с бабами никак сладить не можешь Посмотри на меня, Джон Иванович, живой ведь пример перед глазами!

 Живой пример действительно находился перед глазами Д.И.Каблукова. Дело происходило в городской резиденции Фила Леонидовича, и был тот одет по-домашнему просто: лишь кремовые плавки с вышитым золотыми нитками вензелем «Ф.З.», и больше ничего. Сидели наши приятели (а ведь к этому моменту взаимоотношения их насчитывали  чуть ли не добрый десяток лет, да, сейчас Каблукову тридцать пять, в двадцать пять он принял наследство рода из рук умирающей тетушки, а через пару лет судьба свела его с Зюзевякиным, значит, именно семь, а может, что уже и восемь лет назад происходило их приятнейшее путешествие на яхте «Лизавета», а сейчас вот Лизавета давно живет на Сейшельских островах, а Кошаня I сменилась таким количеством кошань» что лишь сам Ф.З. может в них не заплутаться) в главной  каминной зале зюзевякинского замка, только что плотно отобедав, только что послушав прелестнейший скрипичный концерт Моцарта в исполнении домашнего оркестра Ф.З., только что выкурив каждый по сигаре «корона-корона» (за эти годы и Каблуков пристрастился к подобному куреву), так что ничего им больше не оставалось, как просто предаться трепу, правда, стал этот треп принимать в устах Фила  Леонидовича Зюзевякина несколько нравоучительный (еще можно сказать «назидательный») характер.

 — Вот Лизка, — говорил ему Зюзевякин, — как она тебя любила, сколько ждала! Да и сам понимаешь» — тут Ф.З. печально прикрыл  глаза, — что я не вечен, а ведь кому-то все это надо оставить! И что, прикажешь  сейчас все это оставлять Лизке с ее непутевым монакским принцем? — Успокойся, Фил Леонидович, — незаметно друг для друга, на седьмом, а то и на восьмом году близких приятельских отношений наши друзья перешли на «ты», — успокойся, родной мой, жить тебе еще долго, глядишь, и разведется Лизка к той поре...

 —Да не об этом я, — кипятился Зюзевякин, — что мне ее развод, пусть и не терплю ее недоделанного принца, ишь, хмырь какой, — все больше и больше распалялся Зюзевякин, — я, говорит, принц, а рожа как у моего дворецкого!

 — Ну успокойся же. Фил Леонидович, — почти пропел ДК, — нельзя же так, побереги нервы!

 — Надо выпить, — решительно сказал Зюзевякин, — лишь это вечное и блаженное средство может успокоить мою разбушевавшуюся нервную систему! — и он протрубил в большой рог, изготовленный на Британских  островах во времена то ли бритов, то ли саксов, то ли норманнов. Звук рога гулко прокатился по каминной зале, вспугнув стайку мрачного воронья, обитающего в районе каминной трубы. — Кар-р, кар-р, — с ненавистью передразнил воронье Зюзевякин, — знаешь Каблуков, — продолжил он, протрубив в рог еще раз, — больше всего меня эти вороны достают, иногда даже охоту на них устраиваю, такая пальба поднимается, что в аду, наверное, всем чертям тошно, а им, гадам этим, хоть  бы хны, живут как жили, — и Зюзевякин мрачно и смрадно выругался. Тут отворились огромные резные двери мореного дуба, и появился сам господин дворецкий, в повседневной ливрее, с толстой цепью настоящего червонного золота на шее. В руках он нес большой кувшин и два высоких кубка.

 — Что это, — зная зюзевякинские вкусы, опасливо спросил Каблуков, — опять коньяк?

-- Нет, — грустно сказал Фил Леонидович, — коньяк в горло уже второй день не идет, это ром.

 — Настоящий? — еще более опасливо спросил Джон Иванович.

 — Настоящий, — утешил его Ф.3„ — закупил на Ямайке, теперь вот сердце радую. Наливай, мерзавец! — индифферентно сказал он дворецкому. 

 Мерзавец налил два полных кубка и протянул хозяину и его гостю. Зюзевякин почесал волосатое загорелое брюхо, трубно продул нос и взял свой кубок. Каблуков нехотя последовал его примеру. — Ну что, будем? — спросил Зюзевякин. — Будем, — поднял в ответ свой кубок Каблуков, и они пригубили крепчайший ямайский напиток. Дворецкий затрубил в рог (так он делал всегда, когда Ф.Л. Зюэевякину приходило желание отведать благородного ямайского рома), Зюзевякин крякнул, вороны снова закаркали, Ф.З. опять мрачно и смрадно выругался и выставил дворецкого вон.

 — Да, Джонни, — продолжил он,—бог с ней, с Лизаветой, пусть и дочь она моя единственная и неповторимая. Но все остальные? — И он  начал загибать пальцы.

 Надо сказать, что Каблуков не делал тайны из своей личной жизни. Видимо, часть маменькиного генотипа все же вплелась в суровый и благородный генотип графов Таконских (можно еще добавить: шевалье  Арсаньяков, маркизов д"Этуаль, да приплести благородную ветвь боярского  рода Ртищевых — смотри предыдущую, то есть пятую, главу) и наделила Д.К. воистину безразмерной любвеобильностью.

 — Сразу после Лизки у тебя была Иветта, Лизка тогда еще хотела уксуса напиться, но тут ей очередной гонщик на пути встретился, — загнул первый палец Фил Леонидович. — После Иветты шли подряд две Натальи, Наталья I и Наталья II, потом откуда-то вынырнула Аглая, и тебе не стыдно? Каблуков?

 — На себя посмотри, — оглушенный добрым глотком рома, проворчал Д.К., — сам-то чем лучше?

 — Ха-ха, — громыхнул Ф.З, — у меня ведь одни кошани. Кошаня I, Кошаня II, Кошаня III, сейчас вот Кошаня ХIII, просто и удобно, без всякой любви, им нужны мои миллионы, мне — сам знаешь что, но миллионов им моих не видать, как собственной задницы!

 — В зеркале могут увидеть! — с натугой парировал миллионерский юмор Каблуков.

 — Это уже извращение, — рубанул воздух рукой Ф.Л. Зюзевякин, — если в зеркале, то не считается, да и не обо мне мы говорим, о тебе, ведь на тебя же смотреть больно, совсем в бабах запутался, а туда же: маг, мистик!

 — Ну, ну, — обиделся Каблуков, — полегче, не посмотрю ведь на то, что миллионер, и пошлю к черту! — Не пошлешь, — уверенно сказал Зюзевякин, — кто тебя, дурака, кормить будет?

 Каблуков замолчал, ответить ему было просто нечего, его просто не существовало, этого самого ответа, ибо кормить Д.К. тогда действительно было бы некому. Кому нужны его магические и мистические свойства в эпоху сплошных новых технологий? Ну, умеет он огонь из воздуха добывать, ну, грозу там может вызвать или засуху, но это еще и Мерлин мог, а теперь от этого и вообще толку нет, а что касается мистики — да любая зачуханная цыганка нагадает не хуже Каблукова, а любой экстрасенс сведет кого угодно с каким угодно параллельным миром, так что помалкивай, пресловутый зверь единорог, болтайся на тоненькой цепочке и жди своего выхода, так?

 — Так, — ответил сам себе Каблуков и еще хлебнул рома.

 — Вот я и говорю, — продолжил Зюзевякин, — что добра лишь тебе желаю, тошно мне смотреть, Джонни, как бабы тебя мучают...

 — Да не могу я без этого.. — пьяно пробубнил Д.К.

 — А никто и не заставляет, — все больше и больше входил в роль наставника уже захмелевший российский нувориш. — Только вот баба нужна тебе не обычная, а знаешь, — тут он покрутил в воздухе руками и зачем-то сложил вдруг две фиги, — ну, в общем, особая такая баба, Каблуков...

 —А где ж ее взять-то? — меланхолично спросил Д.К.

 — Есть, есть, — загрохотал довольно Зюзевякин, — больше tого, скажу тебе. Каблуков, скоро ты ее увидишь.

 — Как скоро? — закапризничал Джон Иванович.

 — Да совсем скоро, вот пока ром допиваем, она и придет.

 — Да? — Каблуков замолчал и уставился в кубок, рому в нем оставалось достаточно, а кувшин был вообще почти полон.

— Ничего, — сказал Зюзевякин, — ты пей пока, глядишь, и успокоишься!

 Каблуков начал пить и успокаиваться. Он пил, успокаивался и думал о том, что — в принципе — Зюзевякин прав, и совсем он, Каблуков, в бабах своих запутался. Он вспомнил Иветту, полненькую брюнетку с бритым лобком, что пришла на смену Лизаветы, вспомнил Наталью I и Наталью  II, вспомнил то, как один период времени эти Натальи существовали в его жизни одновременно и различал он их только по размеру лифчика — номер два у первой и номер четыре у второй, вспомнил Каблуков тоненькую и стыдливую Аглаю, любившую кончать попой, вспомнил и тех, кого не назвал Зюзевякин, застеснявшись, должно быть, некоего любовного аморализма своего непутевого друга. Каблукову хотелось плакать, Каблукову хотелось, чтобы все эти женщины, доставившие в свое время ему так много счастья, оказались сейчас здесь, в огромной каминной зале, сели кругом, приголубили и утешили его, Джона Каблукова, простили ему все его грехи. Машенька (она была сразу после Аглаи), Юлия, Анна, Тамара, Земфира — боже, да неужели можно упомнить все сладостные создания, что играли в моей, то бишь каблуковской, жизни такую роль?

 — Простите меня, — шептал ДК, — простите меня, несравненные мои, я не хотел столь подло поступать с вами, но что-то вынуждало меня к этому, о, несчастный я человек!

 — Ну что, успокоился? — спросил его Зюзевякин. — Не совсем, — хмуро ответил Каблуков, и тут дверь открылась.

 (Да, тут дверь открылась и произошло то, что давно должно было произойти. Ты начала стучаться в роман, ангел мой, ты решила пролезть в него любыми путями и даже Зюзевякина подговорила помочь тебе. Хочу, сказала ты ему, хочу, милейший мой Фил Леонидович, попасть в вечность такой  же молодой и красивой, как и сейчас, ты ведь понимаешь меня, ты же всегда понимал женщин, а, Зюзевякин? Зюэевякин потел и кряхтел, Зюзевякин краснел и ежился, но он понимал тебя. Что же, продолжала ты, поможешь мне в этом, а, Ф.З.? Конечно, помогу, отвечал обалдевший от такого напора миллионер, но ведь он, Джон Иванович Каблуков, далеко не прост, прелестница. Не дай бог, если учует наш друг какой-то подвох, тогда все, не видать тебе романа, как своих ушей. Ха-ха, засмеялась ты, это у меня он сможет заметить подвох, это меня-то он будет способен вывести на чистую воду? И ты потянулась своим гибким, холеным телом, большие полные груди, не защищенные лифчиком, аппетитно оттопырили черную мужскую рубашку, Зюзевякин плотоядно засопел, прочь, ударила ты его по руке, знаешь же, что не для тебя, миллионер мой ненаглядный, знаю, знаю, ответил грустно Зюзевякин, знаю, что не для меня, знаю, что раз вбила ты себе что-то в голову, так должна этого добиться во что бы то ни стало, прелестница! Прелестница еще раз потянулась своим холеным, гибким телом, прелестница натянула тертые голубые джинсы, прелестница расчесала пикантную черную челочку и быстренько намазала свои чарующе-тягучие глаза. Да, ты рвешься, ты стучишься, ты просишься в роман, бедный Зюзевякин, давно уже плененный тобой, не может противиться  этому. Я помогу, сказал он, я, конечно, помогу тебе, дорогая, но будет сложно, безумно сложно. Оставь это мне, промурлыкала ты, хотя никогда не относилась к породе кошань. Так ты придешь?, спросил тебя милейший Зюзевякин. Конечно, ответила ты, как только рог протрубит дважды. Но, естественно, ты опоздала и пришла на добрый час позже.). — Вот, Каблуков, — сказал с непонятной гордостью Зюзевякин, — давно уже хотел вас познакомить, да никак пока не удавалось! — И он встал из кресла и пошел навстречу вновь прибывшей гостье.

 Каблуков же встать не смог. Он продолжал оставаться на своем месте, вдавленный в спинку кресла то ли добрей порцией старого ямайского рома крепостью под шестьдесят градусов, то ли внезапно нахлынувшими угрызениями совести, то ли чем еще, трудно сейчас сказать о том, что же удержало меня на месте в тот миг, когда Виктория Николаевна Анциферова (должно же, наконец, прозвучать полное фио столь долгожданной гостьи) вошла в большую каминную залу городской резиденции простого российского миллионера Фила Зюзевякина. Я бьл убит, я был сражен наповал, все те десятки женщин, что каких-то несколько минут назад вновь овладели моей памятью, вдруг рассыпались на мельчайшие кусочки, закружились и исчезли, как исчезают колкие грани в сломанном стеклышке калейдоскопа.

 — Познакомься, Джон Иванович, — сказал Зюзевякин, — это наша Виктория. Виктория Николаевна. Анциферова ее фамилия.

 — Каблуков, — беспомощно пролепетал я из кресла, — Каблуков Джон Иванович.

 --- Боже, — сказала красавица, — да вы здесь все обдолбанные какие-то, рому, что ли, пережрали?

 Была она в черной рубахе, по-мужски завязанной на животе, и голубых тертых джинсах. Коротко стриженные черные волосы, но длинная, почти до бровей челка. Маленькие нос правильной формы, большой, с чуть припухшими губами рот. Глаза же чарующе-тягучие, как было сказано выше, чарующе-тягучие глаза интенсивно-карего цвета. Каблуков убит. Каблуков раздавлен. Каблуков влюблен с первого взгляда, подите прочь, Лизаветы и Аглаи, Иветты, Натальи, Тамары, Юлии, Земфиры и весь прочий набор прелестниц, включая венгерку  Жужу и испанку Эсмеральду с ее ручным оденем. Подите прочь, какое дело до вас одинокому магу и мистику, прожившему на бедной земле вот уже целых тридцать пять лет! Каблуков смотрит на Викторию, Каблуков чувствует, как нечто всемогущее властно притягивает его к этой женщине, Каблукову становится страшно, я хочу бежать, я хочу оставить своего друга и его роскошные апартаменты, но силы покинули меня, ни шагу не сделать мне без разрешения невысокой статной женщины  с большой грудью, свободно и вольготно чувствующей себя под черной мужской рубахой, ах, Каблуков, Каблуков, говорю я себе, вот ты и влип, это не минетчица Лизавета, что оттягивается в полный рост на борту папиной яхты, а сейчас наставляет рога своему недотепе-принцу где-то в районе Сейшельских островов. Это и не томная Иветта, вечно пребывавшая в меланхолии, как то и положено мамзельке  с таким именем. Все, Каблуков, ты влип, ты попал в переплет, тебе надо бежать, но ты не можешь этого сделать...

 — Ну что, — говорит мне Виктория, — можно сесть с вами рядом, Джон Иванович?

 — Конечно, конечно, — говорит беспомощно сидящий  в кресле Каблуков, — садитесь рядом, я буду очень польщен...

 «Что ты несешь, Джон, — думает Д.К., — что за дурацкие слова вьются бессмысленной стайкой в твоей онемевшей от восторга башке? Что значит «польщен»? Да мне хочется прямо здесь распластать эту девку  на ворсистых зюзевякинских коврах, мне хочется грубо и по-мужицки содрать с нее дурацкие голубые джинсы и выставить на свет божий ее пилочку. Ах, как мне хочется этого, — думает ошалевший от рома и Виктории Каблуков, — вот только почему мне всегда хочется прежде всего именно этого, а не того, что называют общением душ?»

 — Не знаю, не знаю, — отвечает, усмехнувшись (чуть-чуть, самыми краешками своих сооблазнительно-припухших туб). Виктория Николаевна.

 — Вы что, умеете читать мысли? — пугается Джон Иванович.

 — Конечно, — смеется она, — я умею вообще очень многое, думаю, что у вас будет время убедиться...

 (Нет, я окончательно понимаю, что влип по макушку.  Бежать, немедленно, прямо сейчас, ведь бегство — единственное, что может спасти меня, слишком уж настойчива ты, слишком тебе хочется поскорее вольно расположиться на страницах каблуковского повествования и начать диктовать свое. А я не хочу этого, я сам привык быть себе хозяином, а значит, надо бежать. Властителем может быть кто-то один, и в подобной роли я предпочитаю себя. Каблуков встает, Каблуков начинает лихорадочно метаться по залу, Зюзевякин и Виктория смотрят  на него, ничего не понимая. Как, вот сидит лакомейший на свете кусочек, пятьдесят два килограмма холеной женской плоти, а этот идиот, этот маг-размазня не знает, с какого конца за нее взяться. Что с вами, Джон Иванович, интересуется Виктория. Мне душно, отвечаю я, мне душно и хочется на свободу, пощади, отпусти, лиши меня своего благословения. Совсем сбрендил, говорит Зюэевякин, от рома, наверное. От рома, соглашается Виктория, я тебе всегда говорила, Фил, что не надо днем  пить такие крепкие напитки. Не надо, не надо, ворчит Зюзевякин, а если хочется? Хочется-перехочется, ответствует Виктория и призывно подмигивает Каблукову. Это добивает того вконец, и ДК, собрав в кулак всю свою оставшуюся магическую силу, вдруг взлетает с места и начинает кружить по зале. Каблуков, кричат ему Зюзевякин и Виктория, Каблуков, куда же ты? Каблуков не отвечает. Каблуков набирает скорость, Каблуков вылетает в широко распахнутое окно, даже не помахав на прощание рукой. Все, думает он, крышка, сбежать от такой бабы — значит сойти с ума.

 Но что поделать, если я боюсь ее, если я понимаю, что она сможет проделывать со мной такие фантастические вещи, что мне этого не выдержать, я стану кем-то другим, но вот кем? И куда же мне, бедному, сейчас податься, думает Каблуков, пролетая над разнеженным городом поры послеобеденной сиесты, поры, столь любимой некогда знакомой ему испанкой Эсмеральдой, которая могла заниматься с ним, Каблуковым, любовью только в присутствии своего ручного оленя — такая у нес была причуда.)

 И тут Каблуков вспоминает, что есть у него домик в дачном кооперативе «Заря коммунизма», что в каком-то часе езды от города  (часе, а может, и полу, поди сейчас, разберись). Каблуков довольно хмыкает, снижает скорость, приземляется в ближайшем переулке, приводит себя и одежду в порядок и неторопливо отправляется на вокзал.

 «Беглец от любви, — думает он, и ему становится смешно, — всего-навсего беглец от любви. Да ладно, время покажет», — думает Каблуков, проталкиваясь в переполненный троллейбус, что же касается Виктории, то она смеется, потягивая ром из каблуковского кубка и понимая, что никуда уже Джону Ивановичу от нее не уйти.

[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20] [21] [22]