Андрей Матвеев

Эротическaя Одиссея

[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20] [21] [22]

Глава восьмая,

в которой много едят, много разговаривают, Каблуков любуется лобком Киркеи, а потом снова трогается в путь

Только вот где его, Тримальхиона, искать? Неужели стучаться в каждый дом и спрашивать: это не у вас сегодня большой праздник? Так и по шее схлопотать можно, учитывая — тут Каблуков быстрым взглядом окинул свои голые чресла, — что тунику ему не вернули и наг он так же, как несколько часов назад.

 Да, наг, и чем прикрыть наготу? Если бы здесь, в Греческом городе, было принято сушить белье на веревках, то Каблуков не раздумывал бы ни минуты — совершил грех, взял его на душу, пошел против совести. Но не сушат здесь белье на веревках, по крайней мере, не видит этого Д.К.  и пробирается вновь мимо домов и заборов в чем мать родила, а что ему еще делать?

 Но тут улыбается провидение, видит Джон Иванович неподалеку приближающийся свет факелов, слышит голоса, да голоса знакомые, особенно один, тот, что пониже, чуть бархатистый, чуть раскатистый, этакий приятно-начальственный голос, явно принадлежащий умудренному опытом и мужественному человеку. «Неужели Абеляр? — думает Каблуков, начиная дрожать от холода. — Боги, боги, если это так, то я спасен, чертовы трибазы, — думает Каблуков, — надо же так изнахратить мою задницу, чем они ее мазали, скипидаром с перцем? Не иначе, болит-то как!» И тут его окликают, и голос действительно принадлежит Абеляру, с удивлением рассматривающему обнаженного Джона Ивановича, дрожащего от холода, почему-то покрасневшего, бережно прикрывающего свой пах руками, как фиговым листком.

 — Джон Иванович, — распевно говорит Абеляр, — что это с тобой, друг мой, где твоя туника? 

 Каблуков даже не отвечает, а мычит: — Потом, потом, — и просит дать ему что-нибудь для прикрытия наготы. Абеляр задумывается, шепчется с одним из своих спутников, тот улыбается и исчезает, а затем появляется вновь, но уже с новой белоснежной туникой в руках.

 — Держи, — говорит Абеляр Каблукову.

 Д.К. прикрывает наготу н чувствует себя почти счастливым.

— А мы тебя потеряли, — продолжает Абеляр,  — долгонько тебя не было, так что я пошел искать.

 — А это кто? — спрашивает Д.К. про двух спутников единорога.

— Это люди Тримальхиона, забавный он, я тебе скажу, человек, — отвечает Абеляр и предлагает Каблукову ввовь отправиться вместе с ним на пир (словцо это очень точно подходит к сему действу).

 Что же, Д.К. не против, Д.К. необходимо успокоиться, и он с удовольствием принимает то самое предложение, от которого отказался (на свою беду, надо заметить) несколько часов назад. Идти им, как оказывается, недолго, да и вообще в этом городишке все рядом, рукой, что называется, подать, даже планчик мог бы набросать Каблуков, если бы нашелся под руками листочек бумаги да какое-нибудь стило еще откопалось, но нет листочка бумаги, нет ничего, чем можно на нем корябать, так что остается лишь словесно изобразить место действия: вот здесь, к примеру, будет точка их встречи с Энколпием, здесь дорога, ведущая в город, тут крестиком отметим дом, в котором Энколпий, Аскилт и Гитон нашли себе пристанище и где побывали совсем недавно Абеляр с Джоном Ивановичем, по этой улочке Д.К. шел к морю, тут вот бухта и берег, где у него украли одежду, по этой улочке он решил пробираться голым обратно, а вот в этом месте, его надо тоже отметить крестиком, ему захотелось поссать, тут-то и был он пленен Хрисидой и двумя неграми со здоровенными кобелями на коротких сыромятных (отчего-то хочется, чтобы они были именно такими) ремнях. А вот по этой улице его, плененного, повели к особняку Квартиллы, из которого он и бежал, подвергшись прежде жуткому насилию с помощью кожаного приапа, то бишь большого искусственного фаллоса, только вот сама Квартилла называла это не насилием, а лечением, но как ни обзови, смысл-то един получается, не так ли, Джон Иванович? Так, так, отвечает он сам себе, мысленно завершая нарисованную столь подробно карту, на которой не хватает пока лишь одной детали, а именно дома Тримальхиона, у ворот которого и остановились сейчас Д.И. Каблуков, друг его Абеляр и двое сопровождающих. На воротах внимание Каблукова сразу привлекла следующая надпись:

ЕСЛИ РАБ БЕЗ ПРИКАЗАНИЯ ГОСПОДСКОГО

ВЫЙДЕТ ЗА ВОРОТА,

ТО ПОЛУЧИТ СТО УДАРОВ. 

 У самого же входа в дом стоял привратник в зеленом платье, подпоясанный ярко-вишневым поясом, и чистил на серебряном блюде горох. Над порогом висела золотая клетка, из которой пестрая сорока приветствовала входящих. По левую же руку, неподалеку от каморки привратника, была нарисована на стене огромная цепная собака, а над нею большими квадратными буквами написано: 

БЕРЕГИСЬ СОБАКИ

 Заинтересованный всеми этими художествами. Каблуков решил пройти вдоль стены, ведущей от привратницкой к дому, и обнаружил много любопытного: тут были нарисованы и невольничий рынок с вывесками, и сам Тримальхион, еще кудрявый, с кадуцеем (см. примечание 70 к «Сатирикону» Петрония Арбитра в любом издании) в руках, ведомый Минервой, торжественно вступающий в Рим. Все передал своей добросовестной кистью художник: и как Тримальхион учился счетоводству, и как сделался рабом-казначеем. В конце портика Меркурий, подняв Тримальхиона за подбородок, возносил его на высокую эстраду. Тут же была и Фортуна с рогом изобилия, и три парки, прядущие золотую нить. Да многое тут было что еще, только Абеляр заторопил Каблукова, мол, нечего глаза пялить, надо поскорее отправляться в триклиний (Джону Ивановичу это слово уже хорошо известно), а то и так подошел Д.К. к самому что ни на есть шапочному разбору.

 А вот и вход в сам триклиний и над ним опять надписи, что же, процитируем их:

ПОМПЕЮ ТРИМАЛЬХИОНУ— СЕВИРУ

АВГУСТАЛОВ— КИННАМ— КАЗНАЧЕЙ

и еще:

III ЯНВАРСКИХ КАЛЕНД И НАКАНУНЕ

 НАШ ГАЙ ОБЕДАЕТ ВНЕ ДОМА

— Боже, — тихо сказал Каблуков Абеляру, — а кто он, этот Тримальхион? 

Тут ему быстренько объяснили, что этот самый Г.П.Т, то есть Гай Помпей Тримальхион, есть ни кто иной, как богатейший местный вольноотпущенник, точнее же говоря, главный местный богатей, мужик, надо сказать, в чем-то помпезный и противный, лысый такой, невысокий старик, жуткий сноб, но кормежка у него, надо сказать, отменная, в чем Абеляр, например, уже убедился.

 — На самом деле? — поинтересовался Каблуков.

 — На самом, на самом, — негромко ответил Абеляр, — да подожди, и на твою долю хватит.

 На этих словах наши друзья вошли в триклиний,  который был намного больше того, в котором Каблуков увидел матрону Квартиллу. Да и народу в этом триклинии было много, если не сказать — толпа. 3аметил Каблуков и Энколпия, воздежащего на нижних местах вместе с Гитоном и еще одним красивым молодым человеком, (видимо, это и был неоднократно упоминающийся Аскилт), были они уже пьяненькие, и Энколпий, одной рукой держа чашу с вином, другой безо всякого стыда, откровенно и при всех ласкал под туникой гитоновские гениталии. Аскилт на это посматривал с явным неодобрением, проще говоря, Аскилт ревновал и ласкать гитоновскую промежность хотелось ему самому. Были тут еще молодые люди, были мужчины зрелого возраста и совсем старики, самым старым и лысым из которых оказался хозяин, то есть Тримальхион, возлежавший не на хозяйском месте (первом на нижнем ложе), а на высшем — на месте почетного гостя, первом месте высокого ложа. Был он в ярчайшей пурпурной тоге, и лоб его увенчивал лавровый венок. Впрочем, Каблукова это даже не рассмешило. Д.К. с удовольствием смотрел по сторонам, Д.К. с удивлением глазел на гостей и на челядь, Д.К.  с восхищением пялил глаза на женщин, одна из них, лет тридцати, этакая кошечка (почти кошаня), увешанная грудой всяких побрякушек, откликалась на имя Фортуната и была женой (какой вот только по счету?) Тримальхиона, находились тут еще Сцинтилла — близкая подруга Фортунаты и жена закадычного тримальхионовского дружка Габинны, и симпатичная Киркея, рядом с которой и нашли себе местечко Абеляр с Каблуковым, то есть на том же нижнем ложе, где возлежали уже их новоприобретенные приятели — Энколпий, Аскилт и Гитон.

 Внезапно появившийся мальчик поднес Каблукову большую чашу с водой для ополаскивания рук и теплое полотенце. Каблуков ополоснул свои лапы, вытер их насухо и втянул ноздрями воздух. Пахло вкусно, очень вкусно. Пахло вкусно и было шумно, пьяный гвалт праздника, находящегося в самом разгаре. Тримальхион что-то вещал, да даже не вещал, а мелодекламировал, и эту мелодекламацию два раба сопровождали  заунывной игрой на флейтообразных инструментах. Немного послушав про то, что некто «Разрушит скоро стены римские, Павлин пасется в клетке для пиров твоих. Весь в золотистой вавилонской вышивке, А с ним каплун и куры нумидийские...», Каблуков почувствовал журчание в желудке и осведомился у Абеляра, имеется ли здесь меню. Абеляр захохотал, да так, что миловидная Киркея чуть не поперхнулась какой-то птичьей частью (то ли ножкой, то ли крылышком), к обгладыванию коей она только что приступила.

 — Меню захотел, вот дурень, — все смеялся Абеляр. На них стали уже поглядывать остальные гости, да и сам Тримальхион, все продолжая мелодекламацию, с неудовольствием покачал головой, но тут в триклиний внесли носилки, на которых был водружен огромный кабан, говоря же по-местному, вепрь, с шапкой на голове, державший в зубах две корзиночки из пальмовых веток: одну с сирийскими, другую с фиванскими финиками. Вокруг вепря лежали поросята из пирожного теста, будто присосавшись к вымени, что должно было изображать супорось; поросята же предназначались в подарок гостям. Рассечь вепря взялся огромный бородач в тиковом плаще, с повязками на нотах. Вытащив охотничий нож, он с силой ударил вепря в бок, и из разреза вылетела стая дроздов. Птицеловы, стоящие наготове с сетями, переловили разлетавшихся по триклинию птиц. Тогда Тримальхион приказал дать каждому гостю по дрозду и сказал:

 — Видите, какие отличные желуди сожрала эта дикая свинья? 

Между тем рабы взяли из зубов зверя корзиночки и разделили финики между пирующими.

 Каблуков, обсасывая дрозда и сплевывая косточки прямо на пол, поинтересовался у Абеляра, отчего вепрь, он же кабан, в шапке, и что это должно означать. Абеляр тихо спросил у Киркеи, и милая дама ответствовала, что никакой загадки тут нет, дело, как говорится, ясное. Просто вчера этого кабана подали на последнее блюдо, и пирующие отпустили его на волю, а сегодня он вернулся на стол уже вольноотпущенником.

 Каблукова поразил сей блистательный образчик древнеримского юмора и еще его очень заинтересовал голос, каким это было сказано. Он посмотрел на собеседницу Абеляра, нет, решил Д.К., совсем молоденькой ее не назовешь, где-то под тридцать, скажем так, от двадцати шести до тридцати одного, и не худышка, даже чуть полновата, но полнота у нее стройная, есть такое определение — стройная полнота, когда и бедра, и грудь, и все остальное вызывают лишь одно желание — поскорее и покрепче сжать в объятиях, да, обнять, прижать к себе, подумал Каблуков, пристально вглядываясь в лицо Киркеи: чуть вздернутый нос, большие, яркие тубы, черная челка, закрывающая лоб, и близоруко-чувственные глаза, кого-то напоминающие ему, хотя совсем не Викторию Николаевну Анциферову, что было бы слишком, так быстро проблему не решить, не так ли, обратился он к Абеляру. Абеляр, любезно беседующий с Энколпием, ответил: — Так, так, — даже не задумавшись, о чем, собственно, спросил его Джон Иванович, и тогда Джон Иванович обратился к Киркее с вопросом, что она ему еще посоветует отведать? Та засмеялась (правда, тут смеялись все, начиная с самого Тримальхиона, который делал это беспрестанно) и начала перечислять все блюда, которые, по ее мнению, заслуживают внимания. Что же, список стоит привести целиком:

Закуски (надо отметить, что любая торжественная римская трапеза включала в себя следующие перемены блюд — закуски, так называемый основной ход и десерты) — оливки и маслины; садовые сони, жаренные с медом и маковым семенем; жареные колбаски с плодами алычи и гранатами; пеночки в кляре;

 Основной ход — аллегория знаков зодиака: нут, мясо разное, почки, фиги, матка свиньи, пирожки-скрибилиты, рыба, плацента, лангуст, гусь, медовые соты, заяц, дичь разная; уже упоминавшийся вепрь, он же кабан, фаршированный дроздами живыми и запеченный в тесте с подливкой из фиников; свинья на вертеле, фаршированная колбасками и копченостями; ветчина с лесными ягодами; теленок, сваренный целиком; 

 1-й десерт — толокно на меду; фиги фаршированные; сладкие блины; молочный пудинг; фрукты;

 Маттэ (дополнительный ход) — рулет куриный с гусиными яйцами; пироги со свининой;

 2-й десерт — пирожные с орехами и изюмом в форме певчих птичек. 

 И еще ко всему этому полагается столетнее фалернское вино, не угодно ли отведать? — загадочно улыбнувшись, поинтересовалась Киркея у Д.К.

 — Угодно, угодно, — пробормотал тот и взял в руки сейчас же протянутую ему чашу. В это время вносят свинью на вертеле, и Д.К., потирая руки, уже представляет себе, как из ее разрезанного бока посыпятся колбасы и копчености.

 — Но это еще не самый главный деликатес, — внезапно подмигивает Джону Ивановичу Киркея.

— А что самый главный? — интересуется Д.К.

 Все с той же загадочной усмешкой Киркея задирает на себе столу, и Каблуков видит ее гладко выбритый лобок.

 — Боже, — опять поминает он имя Господа всуе, да еще давясь одновременно столетним фалернским, — вот уж действительно деликатес, только не про меня!

 — Как? — удивляется его милая собеседница. Неужели вы тоже из этих? — и она взмахом ресниц направляет взгляд Каблукова на троицу Энколпий-Гитон-Аскилт, что-то сварливо и бурно обсуждающую, да так, что Абеляр перешел на среднюю ложу, видимо, не выдержав бурного соседства.

 — Нет, нет, — уверяет Каблуков свою наперсницу, — я не из этих, я люблю женщин больше жизни (он пьян, он развязен, голос его льется как мед, ему все равно, что говорит он сейчас, возлежа рядом с милой и соблазнительной сотрапезницей), дело в другом...

— Тут Каблукову ничего не остается, как второй раз за этот, надо отметить, изрядно затянувшийся вечер, поведать свою печальную историю, впрочем, сейчас ведь никто не собирается лечить его от импотенции при помощи кожаного приапа, вводимого в его же, каблуковскую, задницу, не так ли, Киркея — испуганно спрашивает Д.К.

 Та не успевает ничегo ответить, ее отзывают Фортуната и Сцинтилла, но Киркея все же шепчет Каблукову, что сейчас же вернется. Надо признать, что слово свое она держит.

 — Значит, — говорит разрумянившаяся милочка, вернувшись и вновь устроясь на ложе рядом с Каблуковым, — главное — это найти ту самую колдунью?

 — Да, — тупит глаза Каблуков, — вот только где?

— Это мы сейчас узнаем, — тихо произносит его новая приятельница и подзывает к себе повара. Тот, послушно выслушав все, что Киркея проговорила ему на ухо, да так тихо, что Каблуков ничего не расслышал, удалился, а потом вернулся, неся на подносе баранью лопатку.

 — Ты гадалка? — спросил Каблуков.

 — Нет, — покачала головой Киркея, — но я и это могу. 

 И она действительно, как оказалось, могла. Покрутив лопатку в руках, что-то пошептав себе под нос, пополоскав рот столетним фалерном и сбрызнув им лопатку, вновь осмотрев ее, вновь пошептав что-то себе под нос, Киркея наконец-то обратилась к Каблукову с требованием обнажить пах. Каблуков послушно задрал на себе тунику, и Киркея выдернула с каблуковского лобка длинный смолисто-черный волосок, затем подожгла его на пламени ближайшего светильника, а пепел растерла в пальцах и сдунула все это на лопатку.

— Готово, — сказала она, минуту подумав.

— Что готово, — поинтересовался Джон Иванович, забыв уже и про свинью на вертеле, фаршированную колбасками и копченостями, и про вареного целиком теленка, и про предстоящий десерт, да и про самого Тримальхиона, вещающего как раз в этот момент что-то насчет странствия Улисса и насчет того, как ему, то есть Улиссу, Полифем палец щипцами вырвал. – Так что готово? — вновь поинтересовался Джон Иванович.

— Я знаю, где ее искать, — соблазнительно улыбнулась Киркея, вновь показывая Д.И. Каблукову , правда, уже не специально, а как бы невзначай, свой бритый лобок, — эту твою Викторию Николаевну.

— Где? — возопил оглушенный фалерном Каблуков.

— Есть такое греческое поселение, Горгиппия, так вот там она сейчас. И там вы должны встретиться. Боги, знаешь, не врут! — и Киркея бесстыдно почесала свое бедро рукой Джона Ивановича.

— А далеко это? — поинтересовался Д.К.

— Далеко, недели две, а то и три морем. Но иного пути нет.

Каблуков приуныл, ему казалось, что никогда в жизни не увидит он больше Виктории Николаевны, а это значит, что до конца дней своих обречен он мотаться по тримальхионовским пирам и никогда ему не встретиться снова с милейшим Филом Леонидовичем Зюзевякиным и беспутной дочерью его Лизаветой, да и сигар «корона-корона» не покурить, ибо коробка, подаренная ему Фридрихом Штаудоферийским, уже закончилась, а новой взять негде, не так ли, по своему сегодняшнему обыкновению закончил мысль Д.К.

— Что приуныл! — спросил Джона Ивановича вернувшийся Абеляр.

 — Опять плыть надо, — с тоской в голосе поведал Каблуков.

— Куда? — кратко поинтересовался компаньон.

 — В Горгиппию, — не менее кратко сообщил Джон Иванович.

 — Знаю, знаю, — проговорил единорог, — да вот мне туда с тобой не по пути...

 — Как? — изумился Каблуков. — Ты меня бросаешь?

— А что делать? — изрек Абеляр. — У меня и свои дела есть... 

Каблуков почувствовал, что на глаза навертываются слезы. Он остался один, да, да, совсем один, даже единорог, и тот предал и бросил его. «Самый я несчастный, — подумал Каблуков, вновь вливая в себя здоровенный глоток столетнего фалерна, — никому-то я не нужен...»

 — Не ной, — оборвал его Абеляр, — что-нибудь придумаем, а? — и он посмотрел на розовощекую Киркею.

 — А чего тут придумаешь? — пожала та своими голыми красивыми плечиками.

 — Что-нибудь, — настаивал Абеляр, — не могу ведь я так просто Джона Ивановича оставить...

 — Не можешь, — все так же грустно и со слезами на глазах подтвердил Каблуков.

 — Держите его, держите! — раздался на весь триклиний голос Энколпия. Каблуков посмотрел рядом на ложе и никого не увидел. — Аскилт украл Гитона! — продолжал называться мечущийся по обеденной зале несчастный юноша.

 — Десерт, где первый десерт? — так же громко кричал в это время сам Тримальхион. Под нестройное бряцанье кимвал в триклиний внесли несколько блюд коринфской бронзы, на которых в уже упомянутом порядке были разложены: а) толокно на меду; б) фиги фаршированные; в) сладкие блины; г) молочный пудинг; д) фрукты.

 — Что же, я согласна тебе помочь, Каблуков, — немного подумав, сказала Киркея.

[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20] [21] [22]