Андрей Матвеев

Эротическaя Одиссея

[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20] [21] [22]

Глава пятая,

 в которой Фридрих Штаудоферийский показывает свoe могущество, Каблуков так и не может трахнуть нимфу, пьется вино «Лакрима кристи» и задается вопрос: от чего же любовь — от Бога или от дьявола?

Несмотря на беспорядок, в котором пребывали все вышеперечисленные (то есть упомянутые в предпоследнем абзаце предыдущей главы) предметы, как то: книги, рукописи, пучки трав, звериные и птичьи чучела, какие-то непонятные — слово «предметы», дабы не повторять его в одном предложении дважды, заменяем на «приспособления», и получается вот так: какие-то непонятные приспособления (перегонный куб, колбы, реторты и прочая алхимическая дребедень), два двоеточия в одном предложении, но это абсолютно не смущает Джона Ивановича, так вот, несмотря на уже упомянутый беспорядок, комната была пусть и небольшой, но очень уютной. Уютом тянуло от жарко натопленного камина, уютом, несло от стен, обитых (можно еще — обтянутых) дамасским шелком, уютом веяло и от самого князя, который казался сейчас просто этаким милым домашним старичком, совершенно безобидной божьей пташкой, забавным таким седовласым гномиком с длинной спутанной бородой. — Да, давненько я вас поджидаю, вновь пробурчал себе под ноc князь, уже находясь в шаге от гостей и совершая неловкий, подпрыгивающий поклон, на который и Каблуков, и Абеляр ответствовали тем же образом, то есть совершая неловкий, странно подпрыгивающий поклон.

 Откланявшись, они уселись в большие кресла, расположенные полукругом у камина. Гривуальдус принес три кубка, до краев наполненные крепким, тягучим, чуть сладковатым вином, князь поворошил длинной кочергой поленья в камине, взметнулись уже было начавшие затухать языки пламени. Абеляр молчал, молчал и Каблуков, князь с хитрецой посматривал то на одного, то на другого, затем отхлебнул из своего кубка небольшой глоток крепкого, тягучего, чуть сладковатого вина, молчание затягивалось, князь отчего-то захихикал и с еще большей хитрецой начал посматривать на своих гостей, а потом тихо и распевно проговорил:

 — Ну ладно твой друг, доблестный мой Абеляр, но ты-то чего молчишь? Совсем я тебя не узнаю, милейший.

Абеляр вытянул ноги поближе к огню и проговорил в ответ:

— Князь, история, которую мне предстоит поведать, столь загадочна, что я и не знаю, с чего начать...

— Ну, милейший, — будто отмахнулся от всей абеляровской высказанной загадочности и невысказанной таинственности Фридрих Штаудоферийский, — чего уж в твоей истории непонятного? Самый простой случай любовного наговора или заговора, какое определение тебе ближе, любезнейший, тем и пользуйся.

 Каблуков будто окаменел, он смотрел на князя и чувствовал непреодолимое желание выпасть из кресла и встать на колени, да, думал Каблуков, вот это силища, вот это талант так талант, куда уж мне до этого самого князя, тоже маг, маг и мистик, подумал про себя — то есть подумал о себе и про себя Каблуков — и невнятно, но громко выругался.

 — Да, да, — продолжил князь, — самый обыкновенный наговор/заговор, и пребывает сейчас наш любезный подопечный в тоске и смятении от того, что не представляет, как от него излечиться. А мы вот попробуем ему помочь, — вновь как-то странненько хихикнул князь и быстро потер ладонью о ладонь, — попробуем, попробуем, может, что и получится! Гривуальдус! — внезапно крикнул громовым голосом князь.

 Гривуальдус тотчас оказался рядом с князем и с почтительным молчанием выслушал последовавшие распоряжения, отданные, впрочем, на латыни, так что Каблуков ни черта не понял.

 — Посидите немного, — обратился к Джону Ивановичу  князь Фридрих, — скоро начнем, милейший. 

Милейшему ничего не оставалось, как последовать приглашению князя немного посидеть в кресле, милейший сидел и чувствовал, что с каждым глотком этого крепкого, тягучего, чуть сладковатого вина, отдаленно напоминающего Каблукову никогда им не пробованную марсаллу, по его венам, жилам, костям и сухожилиям расползается, разливается, распространяется тепло — как ящерицы в солнечный день, как листва по земле золотой российской осенью. Да, тепло и хорошо становится Джону Ивановичу, и все те отвратительные мысли, что последние дни преследуют его, отлетают прочь, уходят за горизонт, за окоем, если прибегнуть к языку художественной литературы, и остается Джону Ивановичу лишь сидеть и ждать, когда Гривуальдус закончит таинственные приготовления, а князь Фридрих прервет свою беседу с Абеляром и начнет опыт по излечению Д.И. Каблукова от импотенции.

 — Все, ваша светлость, — проговорил, наконец, почтительно Гривуальдус. Каблуков очнулся от комы и обвел помещение глазами. Что-то изменилось, но что? Д.К. не мог этого уяснить, но что-то действительно изменилось, помещение стало как бы больше, в несколько раз больше, потолок резко ушел вверх, исчезли все книги и рукописи, все пучки трав и птичьи и звериные чучела, исчез перегонный куб и прочая алхимическая дребедень, почти пустой была зала, в которой внезапно для себя самого оказался Джон Иванович Каблуков, лишь все так же стояли у камина три кресла, а посреди комнаты горела зеленоватым неярким светом огромная соломонова звезда с какой-то переливающейся закорючкой в центре.

— Ну что, начнем? — спросил князь, обращаясь почему-то к самому себе. И сам же себе ответил: — Начнем!

 Тут Фридрих Штаудоферийский встал из кресла и отбросил в сторону свой черный бархатный плащ. Под плащом был камзол, маленький старичонка в камзоле взмахнул руками и начал расти, и Каблукову стало страшно, он увидел, как внезапно нахлынувшая в комнату чернота закрыла Гривуальдуса и Абеляра, вползла во все углы, затянула ярко пылавший камин, лишь Соломонова звезда светилась в темноте, да переливался в самом ее центре непонятный иероглиф, странный знак, загадочная эмбрионная закорючка. Затем Каблуков почувствовал, как его отрывает от земли и переносит в самый центр Соломоновой звезды, и вот он уже не он, а всего лишь невнятный cгусток энергии, перетекающий между сильными и властными руками князя, между нежными и ласковыми руками князя, между... Затем и это ощущение исчезло и чернота покрыла собой все, то есть и саму Соломонову звезду, и уже упомянутую эмбрионного вида закорючку в ее центре, а вслед за чернотой нахлынули тишина и пустота, и тут Каблуков вновь ощутил себя, только на этот раз никакой комнаты не было вокруг, а было небо, да не земное, голубое, с птицами и облаками, а то, что именуют пустыней космоса, и летел Каблуков по этой самой пустыне рядом с князем, только был Фридрих не маленьким старикашкой, а стройным красавцем, затянутым в сталь и кожу, отталкивающим встречающиеся метеориты одними голыми ладонями. Каблуков же летел с ним рядышком, и если и мучило его хоть что-нибудь в этот момент, так лишь боязнь отстать, потеряться в бескрайней ночной пустыне, не иметь возможности вновь ощутить под ногами землю.

 Куда летели они? Зачем? Никогда Каблуков не узнает этого, ибо полет кончился так же быстро, как и начался, и мрачная, покрытая острыми черными камнями равнина оказалась под ногами Джона Ивановича. Князь Фридрих находился рядом, только вот глаза его были бездонны и абсолютно ничего не выражали, и вновь Каблукову стало страшно, и подумалось ему: зачем ввязался он во всю эту авантюру? Ну, пропала его мужская сила — да что, первый он, что ли, мужчина на свете, с кем такое происходит? Не первый, естественно, но и не последний, только вот стоит ли все это того ужаса, который испытывает  он, бредя неизвестно куда по мрачной равнине рядом со зловещим и давно уж совсем не милым домашним старичком? Но тут вновь помутнение напало на Каблукова, а когда разум его очистился, то не было мрачной равнины, как не было и острых черных камней под ногами, находился он в лесу, небо отсутствовало, узкая тропинка вихляла под нотами, впереди маячила сухонькая и сутулая спина великого князя, позади виднелись одни лишь деревья да где-то вдали заунывно и меланхолично каркали вороны. — Вот и все, — подумалось Каблукову, — это конец, это явно ни что иное, как вход в ад, сейчас вот, — опять подумалось Каблукову, — кончится тропинка, и будут ворота, а на воротах надпись: «Оставь надежду, всяк сюда входящий» — Иди-иди, не бойся, — даже не обернувшись, проговорил князь, и Каблуков послушно заперебирал ногами еще быстрее, но тропинка подошла к концу, только никаких ворот с надписью не было, а был самый обыкновенный луг, заросший всяческими травками-муравками, с одной стороны лес, потом — луг, за лугом — снова лес, тут князь остановился и сказал, обернувшись к Джону Ивановичу: — Все, пришли.

 Каблуков вытер взмокший от пота лоб. — Да, пришли, — нараспев проговорил князь, — теперь вот подождать придется. — А чего ждать? — поинтересовался Д.К.

 — А чего надо, того и подождем, — сурово молвил Фридрих Штаудоферийский и сел прямо на траву. — Садись рядышком, Джон Иванович.

 Каблуков сел рядышком, трава была теплой, хотя солнца на небе не было, да и вообще было непонятно — небо это или нет, может, просто очередные чародейские штучки, да и вообще — где они? — А зачем тебе знать? — поинтересовался князь.

 Каблуков хмыкнул, знать ему это действительно было незачем, но отчего бы не спросить?

 — Не любопытствуй всуе! — все тем же суровым голосом отчитал его князь, и Каблуков обиженно засопел, посматривая то по сторонам, то на странное небо.

 Но вот в отдалении раздалась песня, точнее же говоря, мелодия без слов. Пел женский голос, высокий, очень красивый и очень нежный женский голос, сопрано, как это без труда определил ДК. Князь вдруг распластался по земле и стал похож на большую раскоряченную лягушку. Каблуков, удивленно посмотрев на него, последовал его примеру, трава щекотала нос и щеки, хотелось чихнуть, но князь сделал страшные глаза и Каблуков сдержался. Голос становился все ближе, и Д.К. увидел, как на поляну вышла молодая женщина безупречной красоты, была она нагой, роста не очень высокого, но и не низкого, волосы у нее были черными, груди — большими, кожа — белой, соски — смуглыми, курчавая поросль лобка светилась, будто освещенная солнцем, женщина приближалась медленно, вот она еще лишь в центре поляны, остановилась, потянулась, выгнула спину, отчего груди ее заслонили Каблукову все небо, и тут Джон Иванович почувствовал, как непонятная силища взыграла у него между ног. — Беги, — услышал он  шепот князя, — беги, догони ее!

 И Каблуков побежал. Он прыгнул из травы уже не как лягушка, а как лев, как тысяча львов, ноги его были стремительны и сильны, каждый прыжок делал женщину все ближе, она же стояла в центре поляны и смеялась, глядя на несущегося прямо на нее Каблукова. А потом побежала от него, лениво и медленно, но догнать ее было невозможно. Да, невозможно, но Д.К. все убыстрял и убыстрял свой бег, женщина почувствовала это и тоже побежала быстрей, поляна осталась позади, вновь вокруг Каблукова замелькали деревья, вновь узенькая тропинка завихляла под ногами, спина женщины становилась все ближе и ближе, ее небольшие и аппетитные ягодицы заставляли его убыстрять  и так уже немыслимый бег, вот они находятся буквально в метре друг от друга, стоит лишь сделать еще одно усилие, как Д.К. настигнет лесную нимфу, повалит ее прямо на тропу и — о, чудо! Он вновь станет прежним, никакая Виктория Николаевна не страшна ему, он станет прежним и отомстит ей, да, отомстит, грубо, по-мужски. Каблуков прыгает, как лев, как тысяча львов, но женщина делает неуловимое движение, подставляет Каблукову стрoйную, красивую ножку, и Д.К. брякается прямо наземь, да так, что теряет сознание.

 — Эх, ты! — доносится до него во тьме голос Абеляра, и Каблуков открывает глаза. Он сидит все в том же кресле все у того же камина, небольшая, уютная комната полна все тех же милых и странных вещей,  князь в своем кресле, по-прежнему закутанный в черный бархатный плащ, медленно потягивает вино из кубка, поданного ему Гривуальдусом, отчего-то укоризненно посматривая на Д.К., а Абеляр глядит на него мрачно и потерянно, да укоряюще грозит пальцем, опять приговаривая: — Эх, ты!

 — Что — я? — взрывается Каблуков.

 — Успокойтесь. господа, успокойтесь, — говорит князь Фридрих, почесывая за ухом у неизвестно откуда взявшейся Молнии (Факел  лежит тут же, на мощеном каменном полу, возле кресла князя). — Просто все оказалось намного сложнее, чем я думал. Да, Джон Иванович, — обращается князь непосредственно к Д.К., — судя по всему, это любовь.

 — Что? — Каблуков попросту обомлел от княжеского заявления.

 — Да, да, — продолжает князь развивать свою мысль, — как бы вы не противились, милейший потомок графов Таконских, но это, по всей видимости, любовь. Знаете такое слово?

 — Знаю, — мрачно отвечает Каблуков.

 — Понимаете, Джон Иванович, — продолжает князь, — если бы вы действительно хотели избавиться от того наговора/заговора, что наслала на вас Виктория Николаевна, то вы догнали бы нимфу, можете мне поверить. Вы бы догнали ее, а она бы позволила себя догнать. Не вы первый, не вы последний излечились бы таким способом. Но вы не догнали ее. Значит, что-то помешало. Но что? Да то, что в самый последний момент вы подумали о ней, да, да, Джон Иванович, именно о ней, то есть о Виктории Николаевне, а значит...

 — Да не любовь это, — прохрипел Д.К.

 — Тогда что же?

 — Не знаю, но только не любовь, этого мне еще не хватало!

 — Ах, Джон Иванович, Джон Иванович, — печально проговорил князь, — получается, что я бессилен вам помочь.

 Каблуков опять приуныл, он сидел, смотрел на потрескивающие поленья, на вспыхивающие в каминной глотке огоньки пламени, собственная жизнь казалась ему бессмысленной и неудавшейся, а будущее было под вопросом. Да, под огромным, закрывающим собою все небо знаком вопроса: что делать, как быть, куда податься?

 — Искать, — ответил ему князь.

 — Но где? — вступил в разговор Абеляр.

 — А это мы сейчас посмотрим. — Князь задумался, потом вновь позвал Гривуальдуса и велел тому зажечь горелку под перегонным кубом. Мрачный рыцарь так же безмолвно, как и всегда, выполнил приказание своего господина, и вскоре в кубе что-то заклокотало и забулькало. Наконец Фридрих встал, подошел к кубу, достал из складок плаща щепотку порошка и бросил его в бурлящую воду. Затем он взмахнул рукой, комната погрузилась в темноту, но на этот раз именно в темноту, а не в черноту, то есть ничего страшного и даже тревожного не произошло, а пустились сумерки, которые закрыли собою и куб, и князя, а когда они рассеялись, то князь устало вернулся к камину и вновь сел в кресло.

 — Да, — сказал он и замолк.

 — Не томи душу, маэстро! — обратился к нему Абеляр.

 — Все просто, — сказал Фридрих, — ее нет ни в том времени, откуда вы пришли, ни в том, где мы сейчас.

 —А где же она? — изумился Каблуков.

 — Далеко, — с загадочной улыбкой ответил князь, — Очень далеко. — Он взмахнул вновь рукой, и огненная радуга перепоясала комнату. Она повисела так минуту-другую, потом угасла, и князь продолжил: — Там, где мрамор и амфоры.

 — Да, — чуть ли не обиженно сказал Каблуков, — что-то я ничего не понимаю. — И он посмотрел на Абеляра.

— Это невозможно, —подумав, ответил тот, — но ты все равно не точен, князь. Нельзя ли поконкретней?

— Можно, — засмеялся Фридрих, вновь взмахнул рукой, и вновь затрепетала в комнате огненная радуга. – Видите?

Каблуков начал пристально всматриваться в радугу, но так ничего и не увидел.

— Вижу, — сказал Абеляр, — милое времечко, Тиберий, Нерон и прочие мерзавцы. К примеру, Калигула. Да еще непонятно, там она сейчас или нет. Что будем делать? — обратился он к Каблукову.

— Не знаю, — сказал тот, ибо действительно не знал.

Честно говоря, ему хотелось домой. А еще лучше, домой к Зюзевякину, Зюзевякину и Лизавете, к сигарам «корона-корона» и прочим собственным мифологемам. Но он понимал, что сейчас это невозможно, игра зашла слишком далеко, и надо довести ее до конца. Д.К. опять пригубил из кубка крепкого, терпкого, чуть сладковатого вина и почувствовал, что ему хочется курить.

— Трубку будешь? — спросил его князь.

— Откуда здесь табак? — изумился Д.К.

— Гривуальдус! — позвал Фридрих верного слугу.

Вскоре Каблуков уже дымил длинной, хорошо обкуренной трубкой, слушая разъяснения Абеляра по поводу Виктории Николаевны. Из всего, сказанного единорогом, Джон Иванович понял только одно: им надо в Рим. Точнее, не в сам Рим, а в Римскую Империю. Да, да, в ту самую. Чушь и бред собачьи. Эта Виктория Николаевна скачет по временам и измерениям, как зайцы по осеннему лугу. Белые, хорошо заметные и хорошо упитанные зайцы по жухлому, осеннему лугу. Как-то раз Зюзевякин брал Каблукова с собой на охоту, и Д.К. убедился в том, насколько это быстро прыгающие твари. Ни одного не подстрелили. Ни Ф.З., ни Д.К. Вся пальба мимо цели. Значит, теперь в Рим, точнее же – в Римскую Империю. Этого еще не хватало, подумал Д.К.

— А как нам туда добраться? — спросил он, как бы ни к кому не обращаясь.

Абеляр засмеялся, а князь, еще раз отхлебнув из кубка, пробормотал что-то типа: мол, не очень-то это и сложно, если знаешь, в какую дырку сунуться да в какую дверку постучаться.

— Так в какую же? — не отставал Каблуков.

Князь посмотрел на Джона Ивановича и укоризненно покачал головой: — Не все сразу, милейший, не все сразу, сначала надо отобедать, а потом и дверка появится, не так ли, Абеляр? — обратился он к своему давнему приятелю.

 — Воистину, светлейший, — ответил Абеляр, и тогда князь встал из кресла и пошел к дверям, подав этим знак и двум нашим друзьям, так что Каблукову и Абеляру ничего не оставалось, как следовать за Фридрихом Штаудоферийским. Гривуальдус, вооружившись факелом, повел их напрямую по темной и крытой галерее, очень быстро они оказались в той же огромной обеденной зале, куда впервые вступили вчерашним вечером, и вновь Каблуков увидел Марту, такую же скромную и так же скромно опускающую глаза, но было ему не до Марты и даже не до прекрасного и сытного обеда, каким решил накормить их напоследок князь, обратившись для этого к изысканной французской кухне (была тут и перигорская индейка, фаршированная трюфелями, и тулузский паштет из тунца, и жаворонки из Пезенса, и студень из кабаньих голов из Труа, и домбские бекасы, и каплуны из Ко, и байоннская ветчина, и вьерзонские вареные языки, и сыры рокфор, пармезан и еще те, что привозят обычно из Сассенажа в Дофине, да еще кислая капуста по-страсбургски, да вина из Дижона, Нюи и Орлеана плюс неаполитанское «Лакрима кристи»), но — как уже говорилось — ни Марта, ни перигорская индейка, фаршированная трюфелями, и прочие услады пресыщенного гурмана не смогли отвлечь Каблукова от тяжелых мыслей, так что — в конце концов — он был вынужден обратиться к князю с вопросом:

 — Светлейший, скажите, а любовь — она от Бога или от дьявола?

 — А что есть Бог и что есть дьявол? — с загадочной усмешкой спросил у Д.К. Фридрих Штаудоферийский, подливая себе неаполитанского «Лакрима кристи».

[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20] [21] [22]