Андрей Матвеев

Эротическaя Одиссея

[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20] [21] [22]

Глава шестая,

в которой Каблуков с Абеляром вновь трогаются в путь в компании с благородным перевозчиком по имени Нострат и в конце которой их приглашают па пир к Тримальхиону

«Да, что есть Бог и что есть дьявол?» — подумал Каблуков, направляя свою лошадку вслед абеляровской. «Штаудоферийская твердыня» уже успела растаять в утреннем тумане, по сторонам вновь шумел чужой и темный лес, вновь было зябко, и не было ответа на вопрос, подкинутый несчастному Д.К. князем Фридрихом, все еще попивающим, наверное, легкое неаполитанское винцо в большой и темной обеденной зале своего замка.

 Хотя винцо — это из вчера, как и перигорская индейка, как и нимфа, ускользнувшая со смехом из рук Джона Ивановича. Сегодня же — это сегодня, и сей трюизм не требует доказательств. Вот только вначале Д.К. показалось, что обещанная дверь – она прямо в замке, в одном из покоев,  надо только подойти к стене, нажать кнопку, и все — вывалишься в иной мир. Но не тут-то было. Князь со смехом объяснил Каблукову, что дверь — это всего лишь иносказание, то бишь метафора, никакой двери на самом деле нет, а есть необходимость опять взгромоздиться на лошадь и пуститься в путь, и вот там, в пути, точнее же говоря — по пути, и произойдет переход из одного времени в другое. 

В любой иной ситуации Джон Иванович рассмеялся бы в ответ да отправился в гости к Зюзевякину, чтобы за курением очередной сигары пообсуждать эти фантастические и столь глупые, на взгляд любого здравомыслящего человека, чудеса, но, как оказалось, относиться так к подобным глупостям можно лишь тогда, когда происходят они не с тобой. Да, не с тобой, подумал Каблуков, отбрасывая ненужные ему кавычки, придержал поводья на очередном повороте, поежился от озноба — утро ведь, еще холодно, везде лежит иней, на траве, на кустарниках, на деревьях, на самой тропинке, впрочем, мгновенно превращаясь в черные проплешины под копытами лошади, и сколько вот так еще ехать, и куда в конце концов они попадут с Абеляром, что это за Римская Империя! Боже, подумал Каблуков, ну и влип я, может, надо было просто пойти к врачу-сексологу (или, на худой конец, к эротологу), попринимать процедуры, бросить выпивку, сократиться в курении, заняться спортом, хотя бы зарядку делать по утрам, да еще бег — ведь это великое дело, бег, есть у Каблукова один знакомый математик, который, вдобавок ко всему, занимается историческими штудиями. Так вот он, этот матоисторик, бегает. Каждый день, то утром, то вечером, бегает и никакой импотенцией не страдает. А может, страдает, вдруг задумался Каблуков, опять отбрасывая ненужные кавычки и вопросительный знак. Вдруг страдает и только ничего об этом не говорит. Страдает молча. Молчит и страдает. Этакий молчащий Страдивариус. Покурить бы, подумал Каблуков, с тоской вспоминая хорошо обкуренную трубку, забытую в княжеском замке. — Загляни в сумку, — не поворачивая головы, посоветовал Абеляр. Джон Иванович заглянул в сумку, не останавливая лошадь, даже не придерживая поводья, ловко все же намастрячился (всегда можно найти подходящее словцо) ездить верхом за эти несколько дней, так вот, Джон Иванович заглянул в сумку и обнаружил там запечатанную коробку сигар «корона-корона». Абеляр хохотнул и вновь бросил Каблукову коротенькую фразу: — Привет от князя, с пожеланием успехов! — Каблуков не удивился, за последнюю неделю, с того самого момента, как Лизкин вертолет завис над его дачным участком, он вообще перестал чему-либо удивляться, вот только стало ему еще печальней, ибо какой он, к черту/дьяволу, маг и мистик, если этаким беспомощным тюхтей трясется в седле и ничего, абсолютно ничегошеньки не может сделать сам.

 — Долго нам еще? — мрачно спросил Д.К. Абеляра, раскуривая сигару.

 — Потерпи, — ответил ему единорог (бывший единорог, если быть точнее, а лучше так — бывший на сей момент), — скоро доберемся до реки.

 — Господи, — пробормотал себе под нос Джон Иванович, — еще река какая-то взялась, что нам на реке-то делать?

— Плыть. — коротко ответил Абеляр.

 Вскоре они действительно добрались до реки, тропинка вынырнула к ней незаметно, кончился лес, начался береговой склон, а вот и сама река — широкая, быстрая, ни одной лодчонки на поверхности воды, ни влево, ни вправо, ни одной деревушки по берегу, пустынная река в пустынных берегах, тоска подбирается к сердцу, когда смотришь на эти серые, быстро бегущие волны, солнца не видно, низкое небо, суровые облака, стало теплее, но не намного, тоска от сердца бежит куда-то вверх, вот уже хватает за горло сильной и мощной дланью, слезай с коня, мягко и нежно говорит Каблукову Абеляр.

 Каблуков спешивается, конь фыркает, косит на Каблукова своим большим и влажным глазом, а потом трусит в сторону, где уже пасется абеляровский иноходец. — Тут их и оставим? — спрашивает Д.К.

 — Не с собой же брать, — говорит Абеляр, а потом добавляет: — не волнуйся, не пропадут! — И тут единорог (бывший единорог, а ныне доблестный рыцарь) вдруг засовывает два пальца в рот и разражается мощным и оглушительным свистом.

 — Боже! — шепчет Каблуков, отчего-то все чаще и чаще прибегая к упоминанию Всевышнего. — Боже, так ведь и оглохнуть можно.

 Абеляр смеется и садится на прибрежный песок. — Отдыхай, Джон Иванович, — говорит он Каблукову, — подождать надо.

 Д.К. ничего не остается, как сесть рядом, вытянуть ноги и запалить очередную сигару, хорошо все-таки, что князь оказался способен на такой подарочек, время летит быстрее и незаметнее, когда сидишь вот так на бережку да попыхиваешь сладостно-крепким дымком, а, Абеляр? — обращается Каблуков к напарнику.

 Тот ничего не отвечает и смотрит на реку, на которой как раз в этот момент появилась плохо различимая точка. Вот только откуда она взялась, ведь еще минуту-две назад там ничегошеньки не было, а сейчас точка, и приближается она очень быстро, увеличивается в размерах, уже и парус видно, странный, прямоугольный парус, грязно-серый, колыхающийся над  грязно-серыми водами.

 Вскоре лодка подплывает к берегу и из нее соскакивает на песок чернобородый мужчина восточного типа, не очень молодой, лет сорока, в длинном широком халате — пестром, ярком, столь неподходящем всему, что вокруг.

 — Здравствуй, здравствуй, благородный Нострат, — обращается к незнакомцу Абеляр, — смотри-ка, совсем недолго мы тебя ждали.

 Незнакомец улыбается в ответ, наклоняет голову, то ли прислушиваясь к чему, то ли просто выказывая таким образом расположение к двум приятелям, а потом медленно и распевно говорит: — Давайте в лодку, господа хорошие, времечко-то не ждет, да и дел у Нострата много.

 — Что же, Каблуков, вперед! — приглашает Абеляр и сам быстренько устремляется к лодке.

 Д.К. следует его примеру, Д.К. совсем потерял голову, Д.К. боится и лодки, и этого армянина (при ближайшем рассмотрении именно армянином оказался загадочный чернобородый мужчина, да и фамилия у него Пезишкян ), но что поделать, ведь отказаться от предстоящей поездки Каблуков не может, ибо куда тогда ему, бедному, податься? Вот именно, что некуда, и он переваливает через борт и плюхается на ближайшую скамейку, покрытую вытертым бархатным ковриком.

 — С лошадками попрощайся, — говорит Каблукову Абеляр.

 Джон Иванович смотрит на берег, лодка ходко бороздит речные волны, лошадки тают и скрываются в прибрежном тумане (странно, то тумана нет, то он есть). Каблуков машет им рукой, а потом откидывается спиной к мачте и тупо смотрит на воду за кормой, серую, все так же быстро бегущую воду, куда, зачем?

— Поспи, Джон Иванович, — предлагает Абеляр, — вот укройся, — и он кидает Каблукову что-то вроде лошадиной попоны.

 Каблуков послушно укутывается и закрывает глаза, тихо, лишь плеск воды да поскрипывание мачты, да шорох паруса, да молчащие Абеляр с этим загадочным Ностратом, кто он, откуда, какое отношение имеет к князю и к поискам этой самой двери из одного времени и места в другое время и место, что это за Харон, что за ладья?

 Тут Д.К. наконец-то засыпает, и сон его на удивление безмятежен, он спит как младенец, спит долго и без сновидений, лодка все плывет и плывет, опять наступает ночь, а Каблуков спит, когда же он открывает глаза, то все вокруг залито ослепительным солнцем, еще утро, но уже чувствуется наступающая жара, и лодка покачивается на иссиня-веселой морской волне поблизости от незнакомого, желто-зеленого (песчаная полоса и зеленые деревья) берега.

 — Все, Каблуков, — говорит ему Абеляр, — приехали.

 — Приехали, приехали, — утвердительно качает головой Нострат. 

Каблуков скидывает попону и нежится на солнышке. Ему хорошо, вот только очень хочется есть, проспал сутки, а во рту ни крошки не было. — Сейчас, — будто угадывая его мысли, говорит Нострат, — сейчас немного покушаем, чем Бог послал.

 — Ну и что он послал? — интересуется Каблуков. 

 Нострат хитро улыбается, берет с кормы большую матерчатую сумку и прыгает в воду. — Пойдем, — говорит Каблукову Абеляр. Д.К. ежится и тоже лезет в воду. Она теплая, она ласковая, теплая, ласковая морская вода, ничего все же Каблуков не любит так, как море, эх, жить бы где-нибудь в маленьком городке на морском побережье, чем плохо?

 Нострат достал из сумки большой круг белого, крепко пахнущего сыра, несколько луковиц, пару больших лепешек, завернутых в грязно-белую тряпку, да небольшой глиняный кувшинчик с вином. — Прошу, господа хорошие, — позвал он Абеляра и Д.К., похлопав ладонью по песку. Трапеза получилась короткой, но на удивление сытной. Каблуков даже собрал в ладонь и стряхнул себе в рот все крошки, оставшиеся от сыра и лепешек, а потом радостно пощупал набитый и набульканный вином живот. — Есть в жизни благодать, — молвил Д.К.,  нежно поглядывая на Нострата.

 — Ну, господа хорошие, — молвил тот, — мне пора, а вам счастливо оставаться! — И не дожидаясь ответа, таинственный армянин по фамилии Пезишкян быстро пошел к лодке, покачивающейся в нескольких метрах от берега.

 — Надо переодеться, — сказал задумчиво смотрящему на море Каблукову Абеляр.

 — А в этом чем плохо?

 — Здесь так не ходят.

 — Ладно, — послушно согласился Каблуков и поинтересовался, что же ему предлагают надеть.

 Надеть ему предлагали кусок материи, судя по всему, льняной, крашенной в нежный, светло-бежевый цвет.

 — Что это такое? — отчего-то брезгливо спросил Каблуков.

 — Это туника, — спокойно, как больному (впрочем, почему как?), объяснил Абеляр, — то есть ты заворачиваешься в этот кусок материи, скрепляешь его на плече пряжкой, — тут он протянул Д.К. красивую золотую пряжку с переливающимся камнем в центре, — и идешь себе, понял?

 — А трусы? — спросил Каблуков.

 — Что — трусы? — изумился Абеляр. — А-а, ну, оставь свои, если хочешь.

 Каблуков захотел оставить свои, а тунику надел не без стеснительности. Но оказалась она на удивление удобным нарядом, а узкая кайма, шедшая по нижнему краю, очень понравилась Каблукову своей — как он выразился — элегантностью.

— Все? — осведомился Абеляр.

 — Все, — ответил Каблуков.

 — Тогда пошли.

 И они, связав оставшиеся шмотки в большой узел и забросив его в близлежащие кусты, пошли в сторону от моря, углубляясь в солнечный зеленый лес, так непохожий на тот, по которому они пробирались еще вчера утром. На ногах у Каблукова были легкие сандалии — кожаная подошва, вырезанная по форме ступни, и длинные ремешки, опутывающие ноги почти до колена, на плече висела легкая сумка, сшитая из кожи, наряд Абеляра отличался лишь цветом — у Каблукова туника была светло-бежевой, с темно-коричневой каймой, а у Абеляра бело-розовой, с каймой пурпурной. Да еще была у Абеляра увесистая суковатая палка, которой он весело постукивал по легкой и теплой земле.

— А куда мы идем? — поинтересовался Джон Иванович у бывшего единорога. Море давно осталось за спиной, лес все так же радостно шумел вокруг, невысокий, пронизанный насквозь солнцем лес, конец которому был хорошо виден — еще пара стадий (а в стадии, как известно, 178,60 метра), и все — конец лесу, идут веселенькие холмы, засаженные виноградам и оливковыми деревьями, бездонное небо юга, море за спиной, небо и солнце, зелень оливковых деревьев, одуряющий аромат виноградников, так куда, мы все же идем, вновь поинтересовался у Абеляра Д.К.

 — В Греческий город, — коротко ответил тот.

 — Что? — изумился Джон Иванович. — Он так и называется? На самом деле?

 — Считай, что на самом деле, — пустился в объяснения Абеляр. — Ну, если хочешь, можешь взять в кавычки, тогда получится вот так: «Греческий город». Но это не значит, что живут в нем одни греки, живут в нем, в основном, римляне, но есть и греки, и армяне, и прочие народы, да сам увидишь  Но надобно нам именно туда, а идти еще где-то с полдня, так что поспешай.

 Вскоре они вышли на хорошо утрамбованную дорогу, и ноги стали поспешать сами собой. А потом, где-то действительно через полдня ходьбы, виноградники и оливковые деревья кончились, вновь заблестело море, только уже не утреннее, а предвечернее, но такое же ласковое, с таким же светло-песчаным берегом, по берегу были рассыпаны дома и домишки, кое-где горели язычки пламени, а в гавани покачивались странно изогнутые лодки. Абеляр сел на пригорок, положив палку рядом с собой. Каблуков последовал его примеру, и они сидели так добрых полчаса, смотря на море, на странно изогнутые лодки в гавани, на поблескивающие кое-где язычки пламени, на дома и домишки, смотрели, переводя дух, дав ногам возможность отдохнуть, тихая благость лежала на округе, внезапно послышались чьи-то шаги и мягкий голос спросил:

— Куда идете, путники?

 Каблуков оглянулся и увидел красивого юношу лет двадцати двух, черноволосого, большеглазого, в светлой, но давно не стиранной тунике. Юноша стоял и спокойно смотрел на них, а потом вымолвил: — Можно с вами посидеть?

 — Садись, — ответил ему Абеляр, — да скажи, куда путь держишь?

— В город, — коротко ответил тот. А потом добавил: — Вы туда же?

— Туда, туда, — скороговорил Абеляр.

 — А раньше там бывали?

— Нет, не довелось.

 — Ну, — улыбнулся юноша, — тогда возьмите в товарищи, я вам пригожусь. Зовут меня Энколпий, сам я родом из других мест, но судьба вот сюда забросила.

 Каблуков с Абеляром назвали себя, но имена отчего-то не вызвали у юноши расспросов, а вот отчего — этого Джон Иванович так никогда и не узнает.

 — Где тут переночевать можно? — поинтересовался у Энколпия Абеляр.

 — Найдем, — уверенно сказал юноша, — есть постоялые дворы, есть и харчевни, где-нибудь устроиться можно, только вот уже пора, а то скоро стемнеет! — И он легко вскочил на ноги, поджидая своих вновь обретенных компаньонов.

 Дорога круто спускалась под гору. Пока они шли, Энколпий успел рассказать, что в этом городе он не один, есть у него близкий приятель, Аскилт, есть и еще один приятель, совсем молодой мальчик по имени Гитон, они тоже путешествуют и могли бы составить хорошую компанию, если, конечно, новые друзья не против.

 — Не против, — протяжно зевнул Абеляр. Каблуков  же шел и помалкивал, думая, что это неплохо, если вот так, сразу, обзаведутся они друзьями среди местных. Парнишка, судя по всему, приличный, не шпана какая-то, да и приятели его тоже люди приличные, да и Абеляр не даст, в случае чего, Джона Ивановича в обиду, а так вот, общими усилиями, глядишь, и отыщут они Викторию Николаевну, тут Каблуков испуганно посмотрел по сторонам, потом взглянул на небо, но ни на небе, ни на земле не было Виктории Николаевны Анциферовой, точнее, быть-то она была, но вот здесь, рядом, ее не было, и вновь стало Каблукову тоскливо, уже не мести он хотел, а просто найти, посмотреть в глаза и спросить, тихо так, вежливо спросить: чего, мол, я сделал тебе, кудесница, зачем ты меня мучаешь, чего от меня хочешь?

 Дорога тем временем незаметно перешла в узенькую городскую улочку, невысокие дома из песчаника и туфа стояли почти вплотную один к другому. Энколпий вел их уверенно, не оглядываясь, вот они миновали первую удочку, вошли во вторую, так же быстро и уверенно миновали и ее, вот и третья, а вот Энколпий замедляет шага и останавливается у зияющего дверного проема в четвертый дом от начала. — Все, говорит он, пришли, прошу! — и входит в дом.

 Каблуков и Абеляр следуют за ним и оказываются в большой пустей комнате с кучей тряпья, заменяющей постели. Энколпий зажег светильник и поставил его на пол, предложив Абеляру и Д.К. располагаться как дома, вот только поесть у него — тут он махнул рукой, как бы говоря этим, что можно и поголодать, но голодать ни Абеляр, ни Джон Иванович не собирались, так что Энколпию было выдано несколько серебряных динариев, и юноша быстренько исчез, впрочем, так же быстренько вернувшись, но уже нагруженным большой корзиной с едой. Был тут и сыр, были и куски жареного мяса, был и хлеб, и пучки свежей зелени, и фрукты, и виноград, и глиняный кувшинчик с вином, впрочем, побольше объемом, чем ностратовский, так хорошо утоливший каблуковскую жажду поутру.

 — Ну что, подкрепимся? — то ли спросил, то ли провозгласил Абеляр, незаметно для всех ставший центром компании. — Подкрепимся, подкрепимся, — ответил Каблуков, впиваясь зубами в сочное жареное мясо. —  Вот ты где, Энколпий, — раздался с улицы смешливый голос. Каблуков обернулся и увидел в дверном проеме стройного кудрявого отрока лет шестнадцати. — Я весь город обегал, а ты тут сидишь и прохлаждаешься! — А в чем дело? — удивился Энколпий. — Аскилт нас ждет, — мягко и нежно проговорил Гитон, — сегодня мы званы в гости к Тримальхиону.

[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20] [21] [22]