Андрей Матвеев

Эротическaя Одиссея

[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20] [21] [22]

Глава седьмая,

в которой с Каблуковым происходит черт знает что!

 — Званы, так званы, — пробурчал в ответ Энколпий, — можно и не ходить.

 — Как это? — изумился Гитон. — Весь город там будет. Поторапливайся!

 — Пойдете с нами, друзья? — спросил Энколпий у Абеляра.

 — Отчего бы не сходить? — задумчиво проговорил единорог, загадочно подмигивая Каблукову.

— Нет, — вдруг выдохнул из себя Джон Иванович. — Вы, конечно, идите, а мне тут надо своими делами заняться.

 — Смотри, — недоуменно сказал Абеляр, — но если надумаешь, подходи. Где это, Энколпий? — обратился он к новому знакомцу.

 — Спросит — любой подскажет, — ответил юноша, уже выходя на улицу.

 — Подходи, подходи, — повторил Абеляр, вновь загадочно подмигивая, и исчез вслед за Энколпием и Гитоном. Каблуков остался один. 

 Да, впервые за последние несколько дней Джон Иванович остался один. Собственно говоря, именно желанием этого и был вызван его отказ последовать на пир к Тримальхиону. Каблуков устал от людей и от чудес.

 Каблукову хотелось помолчать, пошляться одному, да просто поваляться в четырех стенах, пытаясь разобраться в своей чертовой судьбе, что занесла его в эту тьму-таракань, в неведомый Греческий город, вот так, без всяких кавычек. Греческий город на берегу теплого и южного моря, а что дальше? Сколько можно бродить по времени и пространству в поисках всего лишь раз виденной им Виктории Николаевны, даже черты ее стали смазанными и невнятными за прошедшее время, а что касается его, каблуковского, бессилия... Д.К. осмотрелся по сторонам, в комнате, как и ожидалось, никого не было. Тогда Д.К. скинул тунику, стянул с себя плавки, и вот так, в чем остался, то бишь в чем мать родила, здоровенный, голенький, тридцатипятилетний Д.К. плюхнулся в кучу тряпья, заменявшую кому-то из их новых знакомцев постель, и начал внимательно изучать собственный пах. Все было как всегда. Курчавый черный лобок и длинный, но беспомощный кусок мяса, болтающийся ненужным придатком. Д.К. взялся рукой за член, пробежал по нему, погладил собственные яйца (есть еще замечательное слово «тестикулы») и попытался вызвать в сознании какую-нибудь очень уж сладострастную картинку. Но картинка не возникала, как не возникало и желание. Тогда Джон Иванович решил прибегнуть к механическому способу и начал старательно работать правой рукой. Результат был тот же, так что Д.К. не оставалось ничего иного, как встать, снова одеться и задуматься над тем, что ему сейчас делать. Торчать в комнатушке нет никакого смысла, и Д.К. решил пойти побродить по улочкам, а там — если, конечно, все будет о'кей, — можно добрести и до дома Тримальхиона. Где-то Д.К уже слышал это странное имя, но вот вспоминать, где и когда, ему было лень. 

На улице было темно, лаяли собаки, светила луна. Почти как в дачном кооперативе «Заря коммунизма», подумалось Джону Ивановичу, и тут он решил дойти до берега моря и, может — если, конечно, вода теплая, — искупнуться. Давненько он не плавал, уже несколько лет, пожалуй, что с самого круиза на зюзевякинской яхте «Лизавета» не погружал Каблуков свое тело в ласковую и теплую морскую воду. Что же, до берега, судя по всему, недалеко, и Д.К. решительно зашагал в сторону моря.

 До берега действительно было недалеко, минут через десять быстрой ходьбы Каблуков уже смог сбросить сандалии и погрузить ноги в воду. Затем он снял с себя тунику и пошел купаться. Плавал долго, нырял, воображал себя то дельфином, то акулой, а то и всамделишным раком, сидящим на дне у большого камня, усталости не чувствовалось, вода была легкой, легко держащей его, каблуковское, тело, но пора и честь знать, надо на берег, подумал Джон Иванович, и поплыл решительными саженками прямо туда, где неясно чернела брошенная им на песке туника. Когда же он выбрался на песок, то обнаружил, что ни туники, ни сандалий не было. Вот так, не было, и все тут. Как не было вокруг ни одного человека, лишь темнели вдали городские здания, так же темно и неясно покачивались в бухте загадочно изогнутые лодки да светила все та же луна. Каблукову стало холодно, хотя воздух был очень теплым. Он инстинктивно прикрыл руками пах и подумал, куда вот он, такой голенький, в этом богом/дьяволом проклятом месте, где оказался по милости странной женщины, виденной-то им всего раз в жизни. Ладно, решил Каблуков, до комнаты можно добраться, если короткими перебежками. А еще можно сорвать листик и прикрыть им свое естество, кто знает, вдруг здесь за это смертная казнь полагается — если ты ходишь по улице с обнаженными чреслами. Каблуков оглянулся, листик сорвать было негде, то есть такой большой листик, наподобие пальмового. Неподалеку от берега начинались заросли самшита и еще какого-то кустарника, но этими мелкими листочками член не прикроешь, Каблуков даже не стал пробовать, а с тоской поглядел на свое белое, совсем незагорелое тело и представил, какой шикарной мишенью будет он в этой южной, черной ночи. Только вот для кого мишенью? А хотя бы для собак, для этих гнусных зубастых тварей, которых Д.К. боялся больше всего на свете. Но что толку торчать на берету так долго, решил Каблуков, и короткими перебежками устремился в город. 

Обратный путь получался намного труднее. Каблуков постоянно замирал, прислушиваясь к любому шороху, голые ступни горели, спина и задница мерзли, в общем, никакого комфорта, одна тоска, и так вот до следующего угла, ни огонька, самая окраина города, где центр, где дом чертова Тримальхиона, хотя зачем он ему сейчас, не явится же он в гости, болтая голым членом? Тут Каблукову захотелось помочиться, да с такой силой, что он чуть не взвизгнул. Будучи довольно воспитанным человеком, Джон Иванович решил сделать пи-пи в сторонке, хотя бы у стены первого попавшегося дома, к примеру, вон того, с закрытыми воротами в большой и настороженно молчащий сад. Каблуков подошел к воротам и зажурчал. Тут же послышался лай собак и появился яркий свет факела. Откуда все это взялось — тайна сия велика есть, впрочем, как и похищение каблуковских туники и сандалий. Скорее всего, просто судьба. Кысмет, как говорят на Востоке. Индийцы же называют это кармой. То есть предопределением. А китайцы дао, путем. Против дао не попрешь, неоднократно говаривал Каблукову Фил Леонидович Зюзевякин, стаскивая трусики с очередной гогочущей кошани. Вот так и сейчас — против дао не попрешь, решил Каблуков, стоя спиной к воротам и обливаясь холодным потом, несмотря на всю теплоту этой роскошной ночи. 

 И было от чего обливаться. Два здоровенных, смолисто-черных кобеля, рыча и пуская пену, пытались допрыгнуть до Д.К. и оторвать ему сами понимаете, что. Пусть беспомощное, но все же родное. Свой собственный. Ладный такой, нежно любимый хуишко. Каблуков прикрыл его обеими руками, но это не помогло, если бы псы сорвались с цепи. То есть с цепей. Да, каждый пес был на коротком ременном поводке, и именно этот поводок Каблуков назвал про себя цепью. Держали же псов на поводках два здоровенных негра, абсолютно черных, как это им и положено. Были они голыми и мускулистыми, лишь  узенькие набедренные повязки прикрывали негритянские чресла. А факел держала в руках женщина лет двадцати пяти — двадцати шести, закутанная в длинное покрывало (или просто длинный кусок материи), называлось оно, в общем-то, столой, но Д.К. этого, естественно, не знал.

— Клянусь Юпитером, — сказала дамочка, поднеся факел почти совсем к лицу Каблукова, — а он ничего, этот раб, откуда ты? — властно спросила она.

 Каблуков молчал, как партизан на допросе.

 Женщина махнула факелом, и пламя опалило Каблукову бороду.

— Ой, — завопил он и отдернул руки от паха. Женщина моментально опустила факел и с удовольствием принялась разглядывать беспомощно болтающийся каблуковский прибор.

 — А ничего, — снова заключила она, окончив рассматривание, и вновь обратилась к Джону Ивановичу. — Так откуда ты, раб, хотя, может, ты и не раб?

 — Не раб, — замотал Каблуков головой, — я человек свободный и более того — иностранец.

 — А, — засмеялась дамочка, — ну, значит, раб, все иностранцы — рабы! — И эта милая подданная Римской Империи кивнула своим черным слугам, как бы говоря: — Взять его, чужеземца, взять с собой! 

Каблуков не сопротивлялся, ибо как посопротивляешься, когда с двух сторон тебя облаивают свирепые и клыкастые псы. Он просто щели думал, что все, добегался, Джон Иванович, допрыгался, нет счастья в жизни, но хотя бы она, жизнь, была, а сейчас...

— Сюда, — властно сказала дамочка, и Каблукову пришлось поспешно повернуть в темную аллею, усаженную по обеим сторонам высокими, вкусно пахнущими и ничего ему не напоминающими деревьями.

 В аллее было тихо, даже псы вдруг перестали рычать и шли спокойно, в конце появился большой дом с ярко освещенным входом, негры с псами исчезли, а Каблуков оказался в окружении трех молчаливых мужчин непонятной национальности, бородатых и патлатых, с короткими и, судя по всему, острыми мечами, болтающимся на широких кожаных поясах. Дамочка исчезла, бросив на ходу приказание обождать ее здесь, а вернувшись через несколько минут, велела вести чужеземца прямо в триклиний, к госпоже. И Каблукова повели.

 Миновав несколько залов (или просто — больших комнат, но залов как-то изысканнее звучит). Каблуков оказался наконец в том помещении, которое дамочка обозвала непонятным словом «триклиний». Проще же говоря, в комнате с большим столом, вокруг которого буквой «П» расположены три ложа, верхнее, среднее и нижнее. Народу в триклинии не было, не считая возлежавшей на хозяйском (то есть первом по счету) месте нижней ложи женщины лет тридцати — тридцати пяти, в белой, украшенной золотым шитьем столе. Была она черноволоса и кареглаза, нос у нее был маленьким и изящным, рот большим, губы — пунцовыми, в ушах покачивались длинные массивные серьги из серебра, а воротник столы застегивался массивной серебряной пряжкой. При виде Каблукова и дамочки, матрона лениво потянулась и спросила: — Что это за чудо ты привела особой, Хрисида?

— Госпожа, — ответила матроне переставшая быть инкогнито Хрисида, — этот мужчина был пойман нами у моря. Пока он плавал, я велела рабам спрятать его одежду, а потом мы просто напустили на него собак. Мне показалось, госпожа, что вы не прочь развлечься сегодня ночью, так что мы и захватили этого человека с собой...

 — Подойди, — приказала Каблукову Квартилла (так звали матрону, о чем Д.К. узнает чуть позже), и Джон Иванович послушно подошел к господскому ложу. Квартилла протянула свою белую холеную руку и сильно сжала каблуковский член в кулаке.

 — А ничего, — тоном знатока изрекла она некоторое время спустя, — тут хватит и на тебя, Хрисида, и на меня, отошли слуг.

 Упомянутые слуги моментально исчезли из триклиния, Хрисида же принялась зажигать светильники, до краев наполненные ароматно благоухающим маслом.

 — Только чего он у тебя такой беспомощный? — со смешком спросила Каблуком Квартилла (к этому времени Д.К. уже знал, как ее зовут). — Такой белый и большой, а такой болтающийся!

 — Госпожа, — сказал ДК. и вдруг рухнул на колени, — госпожа, именно из-за того, что он болтается, я и оказался в вашем достойном городе...

 — Как это? — изумилась Квартилла, отпуская каблуковский хуй. — Ну-ка, расскажи! Хрисида, иди сюда!

 В это время в залу вошли два раба, один из них нес большой запечатанный кувшин с вином, второй — поднос, уставленный сластями и фруктами. Хрисида сломала печать на кувшине, раб-виночерпий плеснул сперва на пол, а потом в подставленную Хрисидой чашу. Дамочка отхлебнула из чаши, посмаковала и сказала, поворачиваясь к госпоже:

— Настоящий фалерн! 

Рабы исчезли, предварительно наполнив чаши доверху, Каблукову было предложено взгромоздиться на среднее место нижнего ложа, Хрисида же, скинув с себя столу и оставшись такой же голенькой, как и Каблуков, заняла нижнее место. Квартилла, тоже успев раздеться, возлежала (сие уже было сказано) на хозяйском месте нижнего ложа. — Ну, рассказывай! — вновь повелела она Каблукову.

 Что же, Каблуков отхлебнул из чаши настоящего фалерна, зажевал его засахаренными финиками и начал рассказывать свою печальную историю. Квартилла слушала ее, посмеиваясь, иногда пробегая пальчиками левой руки по каблуковскому члену, беря его в ладонь и крепко сжимая, как бы пытаясь определить, правду ли он говорит, а Хрисида слушала, широко раскрыв свои зеленые (да, зеленоглазой и рыжеволосой была Хрисида, с матово-белой кожей и небольшими розовыми сосочками на маленькой, но упругой груди; грудь же Квартиллы была высокой и статной, а соски — двумя крупными коричневыми горошинами, еще недавно доведшими бы Джона Ивановича до полнейшего безумия) глаза и приоткрыв маленький рот, обнаживший два ряда белоснежных ровных зубов.

 — Ну и дела, — напевно протянула Хрисида, когда через час с небольшим Каблуков добрался, наконец, до того самого момента, когда он решил поссать у каких-то ворот, услышал за спиной свирепое рычание собак и увидел ярко горящий факел в руках Хрисида (надо отметить, что рассказывал он подробно и честно, и даже про князя Фридриха поведал, и про сегодняшнюю попытку онанизма, то бишь мастурбации — термин этот, как известно, принадлежит именно римлянам), все, абсолютно все выложил Каблуков двум дамам, уютно возлежащим радом с ним на ложе, — неужели мы не сможем ему помочь, госпожа?

Квартилла засмеялась, а потом, подумав немного и еще отпив из чаши разведенного водой (так положено в приличных домах) фалерна, сказала:

 — Отчего бы, надо попробовать.

 Изумленный Каблуков понял, что гораздо больше всех этих таинственных, да попросту фантастических событий, о которых он поведал, милых дам взволновала история его полового бессилия. — А что, — с надеждой спросил Каблуков, — вы думаете, что-то получится? 

Тут уже засмеялась Хрисида, а Квартилла, встав с ложа и даже не накинув столы, предложила Д.К. и служанке следовать за ней. Они вошли в небольшую дверь в торце залы и оказались в узком коридоре, из которого одна дверь вела, как позже узнал Каблуков, в спальню Квартиллы, а другая — во внутренний дворик с расположенной там баней.

Именно в баню и повели разморенного вином, сластями да еще фруктами Д.К. Его посадили в большую ванну, заполненную теплой водой, потом Хрисида залезла в эту же самую вашу и принялась намыливать каблуковскую промежность, в то время как Квартилла делала Каблукову массаж спины, помогая рукам своей большой и высокой грудью. Джону Ивановичу было хорошо, было очень сладостно и нежно, хотя член все так же беспомощно болтался между ног, но женщин это не разочаровывало, новая игрушка, доставшаяся им, еще не успела надоесть, и, хорошо отмыв Д.К., насухо протерев и намазав самыми разными благовониями, дамочки, матрона Квартилла и ее служанка Хрисида, проводили Д.К. в спальню, созданную, собственно говоря, не столько для спанья, сколько для любовных утех. 

Вся комната была расписана разными эротическими сценами, по четырем углам кровати возвышались четыре огромных фаллоса, которые Квартилла ласково называла приапами, да и на покрывале золотом и серебром была выткана сцена групповой любви.

 — Чудо! — заключил Каблуков, внимательно оглядевшись по сторонам.

 — Да, мне тоже нравится, — серьезно сказала Квартилла.

 Хрисида же, откинув соблазнительное покрывало, пригласила Джона Ивановича ложиться, а сама начала готовить все, нужное для лечения. Первым делом она взяла резной ларец и достала из него несколько больших кожаных приапов, впрочем, отличающихся длиной и диаметром. Затем поставила рядом с кроватью пару керамических кувшинчиков, туда же положила павлинье перо и кошачью лапку, да горсточку орехов в золоченой вазочке, так впоследствии и не пригодившихся. Каблуков смотрел на это, широко открыв глаза и абсолютно не понимая, что с ним будут делать. Наконец Квартилла приказала ему ложиться на спину, а сама уселась на лицо Каблукова и ее широкая влажная щель оказалась  прямо на каблуковских губах. — Соси! — строгим голосом повелела матрона.

 И Каблуков начал сосать (то есть делать то, что римляне называли «канилингус»), думая о то, какое счастье ему привалило, вот только если бы это было недели две назад... Виктория Николаевна, ах, Виктория Николаевна, думал Д.К., буквально вобрав в свой рот клитор (говоря же более изысканно, венерин бугорок) Квартиллы. 

 Хрисида в это время начала натирать каблуковский член приторно пахнущей мазью, но мазь эта освежала и остужала, вскоре же начала уже не остужать, а горячить, руки Хрисиды были нежными и сильными, член стал подергиваться, и Хрисида взяла его в рот (это римляне называли «феллацио»). Каблуков довольно сопел, ощущая весь жар Квартиллиного влагалища своими устами и весь жар Хрисидиного рта своим членом. Чудненько, думал Джон Иванович, экая порнушка происходит! Вот только член Джона Ивановича оставался все таким же ленивым и никуда не годным.

 Через какое-то время, кончив на каблуковской голове пару раз, Квартилла легко соскочила с кровати, ее примеру последовала Хрисида, и, немного посовещавшись, дамочки решили взяться за лечение поосновательней. Вооружившись самым большим приапом (то бишь кожаным фаллосом), Хрисида пристроила другой на бедрах своей госпожи, потом велела Д.К. лечь на живот, видимо, в последующей операции главная роль отводилась Квартилле, ибо именно матрона, заменив Хрисиду у задницы Каблукова, сначала смазала чем-то острым и едким отверстие каблуковского ануса, а потом безжалостно втолкнула туда свой накладной приап, подставив, в свою очередь, собственную пипку накладному приапу Хрисиды. Каблуков взвыл, дернулся, прыгнул как тигр, член его внезапно встал, но потом вновь обмяк, а Квартилла все раздирала и раздирала его задний проход, вопя и изнывая от страсти.

 — Боже, — заорал наконец Каблуков, — да отстаньте от меня, бабы еб...е (то ли «аны», то ли «учи», история об этом вопле Каблукова умалчивает). Квартилла, изумленная силой каблуковских легких, выдернула из его задницы свой приал, а Хрисида, уже кончив е...ть (соответственно, «ба») госпожу, стояла на коленях и позволяла трахать себя здоровенному кобелю, непонятно когда успевшему вбежать в спальню. «С меня хватит, — подумал Каблуков, — это же трибазы, да, да, это самые натуральные вакханки!» — и он, полный сил во всем теле (кроме, естественно, собственного паха), выпрыгнул в незаметное маленькое окошко, даже не обратив внимания на то, как непонятно откуда взявшийся второй кобель начал своим большим слюнявым языком лизать клитор Квартиллы, в то время как Хрисида уже успела заполнить свою вагину здоровенной порцией песьей спермы. 

 «К Тримальхиону, — думал Каблуков, несясь по улице так, что пятки сверкали, — скорее бы добраться до Тримальхиона!»

[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20] [21] [22]