Андрей Матвеев

Эротическaя Одиссея

[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20] [21] [22]

Глава десятая

и последняя, в которой...

Каблуков лежит на кровати, смотрит в потолок и чувствует, как сходит с ума. Безумие мягкой лапой берет его за горло, вселенная начинает шататься, рушиться, трещать по швам. Вообще-то стоит встать и выйти на улицу, провести так называемую рекогносцировку местности, но способен ли на это безумный Д.К.? Он не знает, он лежит на кровати, смотрит в потолок, сумасшествие продолжается, впрочем, как и детский гвалт за окном. Наконец душа Джона Ивановича не выдерживает и предлагает тридцатипятилетнему магу и мистику, еще вчера импотенту, а ныне нормальному производителю мужеского пола, вытряхнуться из этой кровати и выйти все-таки на улицу. Что же. Каблуков встает и тут понимает, что идти ему не в чем, ибо где его туника — не знает никто, а больше на нем ничего не было.

 Не было, но будет, ибо на спинке кровати аккуратно висят светлые тайваньские джинсы и бирюзовая маечка непонятного происхождения, при ближайшем рассмотрении оказавшаяся сионистским подарочком, так как произведена в государстве Израиль «Чудненько, — думает Каблуков, напяливая всю эту роскошь, — давненько я такую дребедень на себе не носил!», надевает на ноги кроссовки гонконгского производства и с осторожностью приоткрывает дверь в коридор. Там никого нет. Каблуков быстро и уверенно закрывает за собой дверь, кладет ключ в карман и спешит к лифту. Через две минуты он уже на улице и с мрачностью во взоре долго изучает гостиничную вывеску, гласящую, что сей отель называется «Анапа».

 «Боже, — думает Каблуков, — тут-то я как оказался?» Сумасшествие продолжается, все это чары, чертова Дорида, то бишь Виктория Николаева, где тебя искать, думает Каблуков, вновь позабыв о кавычках. Но стоять и долго пялиться на вывеску неприлично, так что Д.К. предпочитает пройтись и подумать. 

 О чем? Да о многом, наверное. Ну, во-первых, деньги. Они у него есть, большой бумажник, плотно набитый разными купюрами, подсчет которым Джон Иванович пока не произвел. Во-вторых. Как он здесь оказался? Ну, на этот вопрос ему не ответить. В-третьих. Что ему делать? А этого он и сам не знает. Так что действительно надо пройтись, вот набережная, вот море. Какой сейчас месяц, думает Каблуков, какой месяц и какой день? Да, и какой год? Надо купить газету, и тогда все станет ясно. 

Д.К. решительно устремляется на поиски газетного киоска, но тут его внимание отвлекает находящаяся по правую руку афиша, приглашающая посетить музей-заповедник «Горгиппия». 

«Ничего себе, — думает Д.К., — вот это штучки!» и внимательнейшем образом запоминает адрес, что, впрочем, оказывается совсем без надобности, ибо упомянутый музей-заповедник находится в трех минутах ходьбы от гостиницы. 

 Каблуков приобретает билет и входит в кованые чугунные ворота. Небольшой пятачок земли, уставленный всякой полуразбитой утварью. План-схема раскопок древнего греческого поселения на Краснодарской земле. Две гробницы. Мраморная статуя,. Ба, ухмыляется Каблуков, уставившись на тронутое временем лицо царя Неокла, да, да, того самого Неокла, что был наместником Тиберия (Тиверия) и мимо изображения которого шастал Джон Иванович целую неделю, вот только было это почти десять веков назад. Что-то становится понятно, но лишь что-то. Все остальное в тумане, а самое главное, в тумане оказывается то, каким образом он. Каблуков Джон Иванович, оказался в номере-люкс гостиницы «Анапа» в разгар бархатного (по всей видимости, но желтые листья на тротуаре, но отсутствие одуряющей жары и многолюдных толп заставляют его сделать именно такой вывод) сезона. Он этого не знает и навряд ли узнает, безумие продолжается, бедный, бедный Каблуков, думает он о себе в третьем лице, кивает на прощание царю Неоклу и покидает археологический музей-заповедник «Горгиппия».

 «Прощай, Горгиппия, — со всхлипом в горле думает Каблуков, — прощай. Что же мне остается?» Остается лишь песенка, пришедшая из памяти. Каблуков идет и мурлыкает о том, что вот «приеду я в город Анапу, надену я черную шляпу...» Дальше все в тумане, ни слова, ни строчки, и почему именно черную шляпу (хотя может быть, что и белую), скорее всего не «стэтсон», а «берсалино», этакую здоровую шляпу мягкого фетра с большими полями, тоже мне, мафиози, думает Каблуков, сицилиец недоношенный, и с этими словами на устах отправляется смотреть город. 

Город, надо сказать, его разочаровывает. Не город — затхлый, провинциальный городишко, даже глаз положить не на что и не на кого. В основном мамаши с детьми и редкий люд восточных национальностей, весь в черном, черная рубашка, черные брюки (черные джинсы), черные мокасины, черная голова и черная шерсть на черной груди. То есть грудь-то смуглая, но так красивше звучит. Или красивее? — думает Каблуков, неспешно идя по набережной и удивляясь, как тут много фотографов. На каждого отдыхающего по два фотографа, а то и по три. Мужчины, женщины, юноши, подростки и даже дети. И все — фотографы. С самыми забавными и завлекательными аксессуарами, как живыми, так и неживыми. Обезьянки, анаконды, ишаки, верблюды, пудели, опоссумы. Фанерные кареты, деревянные микки-маусы, мушкетерские костюмы, рыцарские латы и якобы древние туники и хитоны. Надо сфотографироваться в тунике, думает Каблуков, окончательно забив на кавычки. Надо бы, да лень, и он решает перекусить. Ему удается отыскать шашлык из мидий, который он закусывает хурмой и инжиром. Вкусно, ничего не скажешь, но что ему все-таки делать? 

И тут Д.К. оказывается возле Анапского морского порта (так себе порт, надо заметить, одно название) и замечает метрах в пятидесяти от берега знакомые очертания яхты «Лизавета», покачивающейся со спущенными парусами на мелкой анапской волне. — Чудо! — кричит Д.К. во весь голос, да так, что из дверей линейного отделения милиции выглядывает усатая физиономия в фуражке с гербом, надвинутой на затылок.

 — Чэго крычышь, дарагой? — с отчетливым кавказским акцентом осведомляется усатый.

 — Эта яхта — «Лизавета»? — с дрожью в голосе спрашивает Каблуков.

 — Сам выдышь, — говорит фуражка.

 — А Зюзевякин где? — все с той же дрожью вопрошает Джон Иванович.

— Фыл Лэоныдыч просылы не бэспокоыть! — грозно заявляет усач.

— Так ведь друг он мне, друг, — кричит Каблуков, чуть не падая перед стражем портового порядка на колени.

 — Друг, гаварышь? Провэрым. Как фамылый?

 — Каблуков, — с трепетом лепечет Джон Иванович, — Каблуков моя фамилия...

—Жды, Каблуков! — грозно заявляет офураженный усач и исчезает в помещении.

Каблуков садится на скамейку и с тоской смотрит на унылое здание порта.

.— Д.К., дружище, — раздался вдруг сзади зюзевякинский бас, и Д.К., обернувшись, рухнул в миллионерские объятия.

 — Фил, — шептал он, прижавшись к широкой груди Зюзевякина, — Фил Леонидыч, родной...

 Через двадцать минут Джон Иванович Каблуков уже восседает в хорошо знакомом шезлонге на палубе яхты «Лизавета», держит в одной руке запотелый бокал водки, смешанной с соком грейпфрута, а в другой — сигару «корона-корона» да ошалело смотрит на Фила Зюзевякина и дочь его Лизавету, суетящихся возле него, как вокруг выходца с того света. Собственно говоря, именно таким он для них и был. Как пропал несколько месяцев назад — будто в воду канул. Нет нигде Каблукова! Зюзевякин даже не ожидал, что исчезновение друга произведет на него столь сильное впечатление, забросил все дела, позабыл про кошань и ушел в запой, да так, что личный врач, здоровенный негр-экстрасенс Аймумбу, посоветовал срочно переменить обстановку. Тут и Лизка объявилась, в очередной раз расплевавшись с очередным ухажером, сняли они с прикола яхту и решили тряхнуть стариной, вчера вечером добрались до Анапы, а тут видишь...

 И Зюзевякин обвел рукой горизонт.

 — Вижу, — с умилением проговорил Д.К. Слезы навернулись ему на глаза, очистительные, радостные слезы, все та же яхта «Лизавета», все те же, столь им любимые друзья, все то же море и все то же солнце. Вот только сам Джон Иванович стал другим, но это и понятно — пережить такое да не измениться?

 — А у тебя-то как дела, Джон Иванович? — с осторожностью в голосе осведомился Зюзевякин.

 — У меня? — затянулся сигарным дымом Д.К. — А что тебя конкретно интересует, друг мой?

 — Ну, состояние твоего здоровья, к примеру?

 — Ха-ха, — прыснул резким смехом Каблуков, — стоит как штырь, хочешь, покажу?

 — Хочу, хочу, — закричала восторженно Лизавета, но отец прикрикнул на нее, и стушевалась миллионерская дочка, обиделась, захлопала cвоими длинными ресницами.

 — Не сердись, Лизаветушка, — сказал ей Д.К., — мы теперь будем с тобой просто друзьями, ибо не могу я трахать тебя без любви, а люблю я, как оказалось, лишь ее, эту проклятую ведьму, ввергнувшую меня в пучину всех бед. Ввергнувшую, вылечившую и вновь исчезнувшую, но я найду ее, — расходился во всю мощь своих легких Д. И. Каблуков, — найду, и тогда мы еще посмотрим, чья возьмет!

 — Успокойся, Джон Иванович, — взмолилась Лизавета, перестав хлопать ресницами и вытерев слезы, — не любишь меня, так и ладно, была бы честь, как это говорится, предложена, но на нет и суда нет, друзьями, — что же, давай, останемся друзьями, но только поцелуй меня еще разок, а? 

Каблуков встал из шезлонга, подошел к Лизавете, наклонился, облапил ее и поцеловал, да так, что Лизка аж взвизгнула, а потом, успокоившись окончательно, пошла на камбуз, заниматься по старой памяти обедом, Д.К. же, запалив новую «корону-корону», стал рассказывать Филу Зюзевякину о всех тех чудесных и необычных приключениях, которые таким волшебным образом закончились его исцелением в объятиях страстной Дориды вчерашним вечером, почти десять веков назад, на самой окраине когда-то процветавшего греческого поселения на берегу Понта Эвксинского, то есть здесь, на берегу анапской бухты, в районе краснодарского побережья Черного моря.

 — Изумительно, — говорит ему Зюзевякин и предлагает отпраздновать событие бутылкой шампанского.

 — Опять «Дом Периньон»? — интересуется Каблуков.

 — Нет, — говорит Ф.3„ — на этот раз «Вдова Клико», «Периньон» кончился, надо бы заказать.

 — «Клико» — так «Клико», — соглашается Каблуков и ждет, когда появится все тот же стюард все с тем же серебряным подносом.

 — И что делать будешь? — выпив первый фужер, интересуется Фил Леонидович.

 — Не знаю, дружище, — честно отвечает Каблуков, — абсолютно не знаю.

 — Может, с нами поплывешь? — спрашивает Зюзевякин, опустошив второй фужер и наливая третий.

 — Да нет, Фил, спасибо, — говорит Джон Иванович. — Буду опять ее искать, а там уж посмотрим, может, что и к вам присоединюсь, но это потом, а пока...

 — А пока хоть отобедай с нами, — печально обращается к другу Ф.З. и предлагает ему пройти в кают-компанию. 

Там уже накрыт стол на три куверта, Лизавета, в вечернем бархатном платье, повязанном беленьким кружевным передником, разливает по тарелкам прозрачнейший бульон, к которому положены свежайшие профитроли — диета у Ф.З., — объясняет она Каблукову – пора папане беречься.

— Профитроли так профитроли, — опять соглашается, как и в случае с «Вдовой Клико», Каблуков и садится за стол, подвигает к себе тарелку, начинает машинально работать ложкой, понимая, что все это мираж, а настоящая жизнь осталась там, много веков назад, в объятиях таинственной Дориды осталась она, настоящая жизнь.

 — Не грусти, Джон Иванович, — говорит Каблукову Зюзевякин, — найдешь ты свою Викторию.

 — Найду ли? — шепчет Каблуков, переходя к кресс-салату, жюльену с грибами и диетическому блюду из норфолкских крабов.

 — Найдешь-найдешь, — подтверждает зюзевякинскую максиму Лизавета, и Д.И. Каблуков, отведав кресс-салата, жюльена с грибами и диетического блюда из норфолкских крабов, уверенно берется за телячье жаркое, естественно, тоже диетическое.

 — Как обед-то? — встревоженно интересуется Лизавета.

 — Прекрасен, как всегда, — бормочет с набитым ртом Каблуков, и тут все замолкают, молчание повисает в кают-компании, прерываемое разве что звяканьем рюмок-вилок и прочей застольной атрибутикой.

— Ну вот, — говорит, наконец, Зюзевякин, вытирая губы нагретой салфеткой, — вот и откушали, чем господь послал. Славно, Лизаветушка, славно, чем вот только сейчас займемся? — и он смотрит на Д.К., заканчивающего пить кофе.

 — Да ничем, Фил Леонидович, — отвечает тот, — на берег я поеду, неспокойно что-то на душе...

 Ф.З. понимает, что друг его прав, ибо нет ему, другу то есть, сейчас никакого душевного (и духовного, естественно) комфорта. Пусть едет, пусть дальше ищет эту странную Викторию Николаевну, так стремительно ворвавшуюся в роман еще в первой его половине и подчинившую себе — властно, надо заметить, подчинившую — весь дальнейший ход событий. И немудрено: ведь не просто женщина она, а ведьма, и не просто ведьма, а демон-суккуб, то есть гремучая смесь, которую не превзойти даже мешанине из черного дымного пороха с кайенским перцем, не так ли, интересуется Ф.З. у Лизаветы, так, папенька, истинно так, отвечает беспутная, но очаровательная зюзевякинская дочка, с тоской смотря, как Джон Иванович Каблуков, помахав им на прощание, садится в шлюпку, чтобы навсегда исчезнуть с ее, Лизаветиных, глаз. А ведь она любила его, истинно говорю, любила, да и сейчас, надо призвать, чувство это (как и память о каблуковских, таких волнующих и сладостных ласках) живет в сердце Лизаветы, но что поделать, насильно мил не будешь, думает Лизавета, чувствуя, как слезы снова наворачиваются на глаза, что поделать, околдовала тебя эта ведьмоница, увела из моих объятий, будь счастлив, Каблуков, плачет уж навзрыд миллионерская дочка, будь счастлив и не забывай моего жаркого и влажного лона, столь часто доставлявшего тебе — и губам, и чреслам! — так много удовольствия...

 — Не забуду, — машет ей Каблуков, уже усевшись в шлюпку, — никогда не забуду я тебя, Лизаветушка, и тебя, друг мой Фил Леонидович, да что вы как на тризне, милые мои Зюзевякины, никуда ведь я не денусь от вас, не раз еще встретимся, только это будет другое время и другая история, не так ли? — обращается Каблуков к загорелому мускулистому матросу с серьгой в ухе, уверенно взмахивающему веслами.

 Тому все равно, но на всякий случай он кивает курчавой стриженой головой, короткостриженая эта курчавость придает матросу явное сходство с римскими патрициями, и вновь вспоминается Каблукову Греческий город, и девки-трибазы вспоминаются ему, матрона Квартилла и служанка ее Хрисида, и несчастный Энколпий, и красавчик Гитон, и хитрец Аскилт, да и сам Тримальхион вновь вспоминается Джону Ивановичу Каблукову в тот момент, когда шлюпка преодолевает коротенькое расстояние от яхты до берега. И тримальхионовская жена Фортуната, и подружка ее Сцинтилла, и сама несравненная Киркея с тщательно выбритым лобком  — многое что вспоминается Каблукову, клянусь Юпитерам Капитолийским и всеми остальными богами, включая столь чтимого мной Приапа, даже никогда не виденная им Трифэна вспоминается ему, но тут матрос табанит весла, и Каблуков легко соскакивает на берег.

 Соскакивает, оборачивается и долго-долго смотрит на яхту «Лизавета», на которой именно в этот момент начинают ставить паруса.

 — Вот так-то, Каблуков, — говорит сам себе Джон Иванович, простившись с яхтой, миновав усато-фуражного стража портовых ворот, с поспешностью сделавшего зюзевякинскому дружку под козырек, — вот так, несравненный мой, — с печалью думает Д.К., чувствуя, как подходит к завершению очередная полоса в его непутевой и увлекательной жизни. Скоро на этот зачуханный южный городок упадут сумерки, фотографы уже убрали свою амуницию, уже все обезьяны, анаконды и верблюды исчезли с набережной, Каблукову пора в гостиницу, пора снова лечь на кровать, смотреть в потолок и думать, что же произойдет завтра, если, конечно, оно будет, это самое завтра.

 «Наверное, будет!», — вновь вспоминает о необходимости кавычек Каблуков и решает, что в гостинице ему пока делать нечего и не худо бы пройтись еще разок по набережной, только уже туда, в сторону высокого берега, ведь именно там, если ему не изменяет память и если за минувшие столетия не изменился рельеф местности, находилась хижина Дориды, этот славный маленький домик из камня ракушечника, в котором так уютно было заниматься любовью прямо на куче тряпья, брошенного на ничем не покрытый земляной пол. 

 Каблуков неспешно идет по набережной, со смехом читает надпись на указателе «ма...ы дo...ированной ходьб...», что означает, как он догадывается, «маршруты дозированной ходьбы», вот уже сумерки, зажигаются фонари, Д.К. идет неспешно, да и куда ему торопиться — никто ведь не ждет Джона Ивановича, ни в гостинице, ни здесь, на набережной, ни там, у красноватой мигалки маяка, куда и лежит его путь. Он минует тропинку, ведущую на пляж, проходит мимо небольшого ресторанчика, в котором гуляет сейчас кавказский люд (под нежные звуки скрипки гуляет — это надо отметить особо), с правой стороны — море, с левой — темные и сонные корпуса санаториев. Домов отдыха и пансионатов, яхта «Лизавета» давно превратилась в маленькую, плохо различимую точку на горизонте, но Каблуков не грустит по этому поводу, он идет, смотрит на больших винных бражников, бесшумно чертящих воздух в ярком свете ночных фонарей, да замечая столь же бесшумные тени ночных мышей, стремительно чиркающих небо над его головой, бархатно-черное, усыпанное звездами сентябрьское небо с отчетливо различимой струей Млечного пути, но вот и маяк, Каблуков облокачивается на парапет, смотрит на красноватую дорожку, уходящую в море и где-то там, в скольких-то метрах от берега, переходящую в дорожку бело-желтую, лунную, ибо луна сегодня яркая, еще пару дней — и полнолуние, думает Каблуков, и тут кто-то трогает его за плечо и говорит:

 — Простите, это не вы потеряли?

 Д.К. оборачивается и видит смеющуюся Викторию Николаевну, протягивающую ему тоненькую серебряную цепочку с фигуркой единорога, маленькой, сделанной из слоновой кости фигуркой с двумя изумрудными точечками глаз.

 — Я, — говорит Джон Иванович, — конечно же, я! 

На этом и заканчиваются мемуары Д.И. Каблукова, последняя фраза которых гласит, что завершены они непонятно какого бря очередно-ушедшего ода, в чем и подписываюсь собственноручно: Каблуков, Джон Иванович, эсквайр. Вот так!

[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20] [21] [22]