Андрей Матвеев

Эротическaя Одиссея

[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20] [21] [22]

Глава девятая,

в которой Д.И. Каблуков оказывается в странном городе Горгиппии, где и находит почти все, что искал

Каблуков попрощался с масляным от загара капитаном-левантийцем и быстро сбежал по деревянным сходням на берег. Впрочем, какие это сходни, одно название — положена узкая деревянная досочка, по ней и беги, да еще сохраняй равновесие, чтобы не свалиться в воду. От воды уже мутит, две недели — одно море, а ведь парусный рыдван — отнюдь не яхта «Лизавета».

 Наконец-то Д.К. ощущает под ногами не зыбкую палубу, а неподвижную твердь и замирает как вкопанный. Все, приехал, Джон Иванович, говорит он сам себе и с любопытством оглядывается по сторонам. 

 Ни духового оркестра, ни надписи «Добро пожаловать в Горгиппию!», увитой гирляндой крашеных разноцветных лампочек. Безжалостный солнечный день, высокий берег, круто вздымающийся над линией моря, узкая полоска растительности, там-сям разбросанные серо-белые дома из ракушечника, что-то наподобие невысокой крепостной стены, маленький базарчик прямо у бухты —  провинция, место ссылки, дальнее греческое поселение на берегу Понта Эвксинского. Боже, сколько раз в той своей жизни, посиживая где-нибудь на крымском берегу, Д.К. пытался вообразить, как тут оно все было — много-много сотен лет назад. Помнится, однажды даже с Зюзевякиным общался на эту тему, пытаясь доказать ему, что мир тогда был совсем иным, намного ярче и красочнее. А на самом-то деле прав оказался Зюзевякин, изрекший, что никакой, на его взгляд, разницы, что тогда, что теперь, болото, мол, оно всегда болото, и дыра — она всегда дыра. 

Но ведь Киркея сразу предупредила его, что Горгиппия — настоящая дыра. Греческий город, где он оставил Абеляра, — Рим по сравнению с Горгиппией. «Да, — подумал Каблуков, — побывал вот в Римской империи, а в самом Риме так и не привелось, А так хотя бы на Нерона поглядел, одним глазком...»

 И еще Киркея сказала ему, что конкретного местонахождения Виктории Николаевны она не знает. Да, баранья лопатка поведала, что дама сия находится именно в этой географической точке на берегу Понта Эвксинского, известного еще под именем Черного моря, немного правее того, что когда-то будет называться Керченским проливом, связывающим (или разделяющим, кому как удобнее) Киммерию (в будущем — Крым) с землями, примыкающими к Колхиде. Удивленный столь полными познаниями в области географической науки. Каблуков попытался даже узнать, чего ведомо милой Киркее из области, скажем, химии или физики, но тут он наткнулся на глухую стену молчания, Киркея просто смеялась в ответ да приоткрывала все время свой бритый лобок, что уже даже не смущало Д.К.  и не вгоняло в краску из-за ощущения собственного полового бессилия — с этим он как-то свыкся, можно даже сказать, сроднился.

 — Но как мне туда добраться? — спросил Д.К. у Киркеи, когда шум в триклинии утих, Энколпий убежал искать Аскилга с Гитоном, а Тримальхион поучил столь долгожданный первый десерт.

 — На корабле, — ответила ему Киркея, и от такой простоты Каблуков обомлел.

 — А когда корабль! — поинтересовался что-то дожевывающий Абеляр.

 — Надо узнать у кормчего, впрочем, — добавила Киркея, — корабли, плавающие в Горгиппию, принадлежат Тримальхиону, подождите немного! — и она грациозно, как это и полагается женщине со столь белыми, холеными и гибкими членами, соскочила с ложа. 

Каблуков, застывший в подобии коматозного состояния, смотрел, как Киркея о чем-то шепчется с Фортунатой, как Фортуната, в свою очередь, отвлекает своего драгоценного муженька от поедания четвертой позиции десерта (молочный пудинг, если идти по списку), как Тримальхион пальчиком подманивает к себе дежурного раба, а тот, в свою очередь, подзывает еще одного, который — тоже в свою очередь — незаметно выскальзывает из триклиния с тем, чтобы вскоре вернуться обратно, и цепочка начинает разматываться назад, вернувшийся раб передает что-то дежурному рабу, тот — с низким поклоном — преподносит эту весть Тримальхиону, вольноотпущенник передает это своей дражайшей женушке, а та вновь сливается в страстном объятии с Киркеей и, под обоюдные пощупывания  и полапыванья, лобзания и посасывания, говорит ей что-то на ушко, и тогда только Киркея, звучно чмокнув Фортунату в красивую округлую грудь, возвращается к нижнему ложу, где ее ждет Д.К.

 — Все просто, — говорит она Джону Ивановичу, — ближайший корабль уходит как раз сегодня ночью, следующий — через три недели. Так что будешь делать, мой несчастный друг? 

 Несчастный друг выдавливает из себя, что лучше, конечно, отплыть сегодня ночью, и тогда Абеляр с Киркеей предлагают прямо сейчас, немедленно, отправиться в гавань. Для этой цели Киркея попросила у Фортунаты даже носилки и трех крепких рабов, двоих — чтобы несли, а одного — чтобы освещал дорогу факелом.

— Так нас ведь трое! — изумился Каблуков, Киркея быстренько исправила ошибку и попросила трое носилок и восемь рабов, в чем ей и не было отказано, так что вскоре Джон Иванович уже покачивался в негре над землей и мрачно смотрел в безоблачное звездное небо, ибо никакого тента/паланкина у носилок не было.

 Но мрачность прошла сразу же, лишь только легкий соленый ветерок коснулся ноздрей каблуковского носа — почуял Д.К. море и, как истинный Рак, воспрял духом, пришла на смену мрачности легкая безобидная меланхолия, но к ней-то не привыкать Джону Ивановичу, так что покачиваются носилки, легко несут тримальхионовские рабы семьдесят два килограмма веса Д.И. Каблукова, впереди — носилки с Киркеей, позади — с Абеляром, а то, что ожидает Джона Ивановича, неведомо — это он уже понял — никому: ни Абеляру (он же единорог), ни сладостной Киркее с ее гладко выбритым лобком, ни даже великому магу и алхимику, князю Фридриху Штаудоферийскому, ибо ни о какой Горгиппии и не было речи в момент его — Каблукова — расставания со светлейшим владельцем «Штаудоферийской твердыни».

 — Все, прибыли! — доносится до Джона Ивановича звонкий голосок Киркеи.

 Капитан-левантиец был уже предупрежден о возникшей надобности отправить одного из друзей Тримальхиона (надо же, подумал Каблуков, опять забыв расставить кавычки, так вот и другом стал, хорошая эта вещь, столетний фалерн) в далекую греческую колонию — торговые дела там у друга срочные, и отвезти его ведено без платы за проезд, а каюту дать лучшую, хотя какая это каюта, так, каморка под палубой, но зато вся в коврах! Каблуков обнялся с Абеляром, расцеловался с Киркеей, шепнув ей напоследок, что лишь необходимость вынуждает его столь быстро ее покинуть, да ладно уж тебе, хохотнула та, тронув на прощание беспомощный каблуковский членик, все таким же длинным червяком болтающийся под туникой, знаем мы эту необходимость, небось, стоял бы — ни в  какую Горгиппию ты бы не поехал, а, Джон Иванович? 

— Истинно так, — пробормотал обескураженный прямотой тирады Каблуков и поднялся на палубу корабля. Дул легкий бриз, ярко светили звезды, капитан (кормчий, что будет вернее) приказал подымать паруса, рабы затрусили обратно в город, легко покачивая носилками, уносящими с глаз Д.К. Киркею и Абеляра, а Джон Иванович Каблуков вдохнул полной грудью терпкого морского воздуха и понял, что он отчего-то счастлив. Вот только отчего? Да кто его знает...

 И две недели спустя, стоя на таинственном горгиппском берегу, Каблуков все еще был счастлив, ибо понял, что дороге его приходит конец. Две недели он часами думал о том, как будет искать Викторию Николаевну и что произойдет, если он ее не найдет. Да ничего, решил в конце концов Каблуков. Не найдет — так не найдет, черт с ней, этой половой силой, сколько можно маяться и по миру скитаться. Займусь-ка я тогда действительно торговлей, думал Каблуков, вновь позабыв о необходимости кавычек при передаче на письме любого внутреннего монолога, стану богатым, как Тримальхион, и никуда отсюда не уеду... Чайки  отвечали ему сварливым гвалтом, он бросал в воду кусочки пресной лапши и ждал, когда же, наконец, появится на горизонте город с этим странным названием — Горгиппия. Что же, дождался.

 Да, Каблуков дождался, и вот, закинув на спину дорожный мешок, он уже покидает гавань и идет в город, который — по предсказанию прелестной гадалки с бритым лобком — должен стать последней точкой его путешествия.  Полдень, жара стоит выматывающая, людей на улицах немного, внешний вид их почти не отличается от внешнего вида новых каблуковских знакомцев, оставленных им на совсем другом берегу, да и язык понятный, отчего-то все языки понятны Каблукову в этом путешествии, не странно ли? Не странно, отвечает он сам себе, интересуясь у одного из встречных, где здесь гостиница, то бишь постоялый двор, то бишь харчевня с комнатами для ночлега, ему указывают в сторону городской площади, в самом центре которой стоит невысокий красивый храм то ли с дорическими, то ли с коринфскими, то ли с ионическими колоннами, а перед храмом возвышается мраморная скульптура какого-то бородатого дядьки, который, после прочтения Каблуковым надписи на постаменте, оказался ныне покойным царем Неоклом, правившим Горгиппией во времена и по поручению императора Тиберия (Тиверия), то есть всего лет тридцать, ну, может, сорок тому назад.

 Каблуков, обойдя статую бородатого Неокла и миновав храм, свернул по наитию в маленькую улочку и тут же увидел небрежно намалеванную вывеску харчевни с комнатами для гостей. Договорившись с хозяином, закинув мешок в отведенный ему угол, перекусив козьим сыром да запив его небольшим кувшинчиком разведенного местного вина, не намного уступающим хваленому тримальхионовскому фалерну. Каблуков вновь вышел на улицу и стал обдумывать, с чего начать поиски. Не будешь ведь ходить по городу и спрашивать у жителей, не видали ли они здесь такой Виктории Николаевны, Анциферова у нее фамилия, да и не описать ее Джону Ивановичу. Но тогда как? Ходить и просто смотреть? Посещать места большого скопления людей, если воспользоваться официально-административным языком? Каблуков помаленьку начал приходить в отчаяние, но тут до него вновь добрался морской ветерок и вновь отчаяние сменилось легкой меланхолией: ладно, — махнул Каблуков рукой, — будь что будет! — И пошел снова по направлению к центральной площади, внимательно вглядываясь в лица прохожих, особливо женского пола, слава богу, подумал он, что это не Восток и женщины тут не носят чадры, и красивые, надо сказать, женщины, подумал Каблуков, и одежды на них такие свободные, все тело угадывается, красивые тела красивых женщин, солнце, морской воздух, народу на улицах становится больше, площадь вот уже почти полна, снуют туда-обратно, зачем снуют, чего им надо? 

Походочкой туриста где-нибудь в Венеции, на берегу какого-нибудь канала Гранде, этакой легкой, подпрыгивающей, фланирующей походочкой миновал Д.К. площадь, еще раз оглядев храм и мраморно-бородатого царя, обливающегося потом на постаменте, и отправился по широкой (для местных, естественно, условий) улице, ведущей вниз, опять же по наитию, ибо оно подсказало Каблукову, что так он доберется до главного местного рынка и идти ему придется совсем немного.

 Так оно и оказалось, вот и рынок, шумный, как ему и положено: да, насмотрелся Каблуков за последние два месяца на все эти рынки древности, тошнит уже порой, ничего нового, мясо да рыба, фрукты да сыры, благовония да драгоценности, ткани да одежда, посуда да оружие, меч, что ли, себе купить, подумал Каблуков, остановившись у ряда, где продавали коротенькие, обоюдоострые мечи, кто знает, что еще ждет, меч и пригодится. Но он не стал покупать меч, а решил выпить холодной воды из большого глиняного кувшина, стоило это сущую мелочь, а вода была вкусной, холодной, ломящей зубы, выпив, утолив жажду, вытерев рот и бороду (здесь все были с бородами, так что Д.К. не казался каким-то исключением), Джон Иванович, изрядно притомившись от своего легкого, подпрыгивающего фланирования, передохнул немного, присев на нагретый солнцем камень, а потом вновь потащил свое бренное тело, но уже в гору, ибо не было на базаре никакой Виктории Николаевны, как не было ее, по всей видимости, в Горгиппии, а может — надо признать, закралась в голову Каблукову и такая мыслишка — не было ее вообще? Нажрался тогда рому с Зюзевякиным, вот ему и привиделось, а все остальное — лишь следствие психического стресса, вызванного алкогольной интоксикацией. Правда, как не стоял, так и не стоит, хотя вокруг много красивых полуголых девок, таких стройных, таких зажигательных, но не вызывают они в Д.К. ни грамма желания, и ничего ему с этим не поделать!

 Целую неделю бродил Каблуков по городу со странным названием Горгиппия, и если первые дни он еще вглядывался в толпу, пытаясь увидеть в ней Викторию Николаевну, то под конец перестал даже думать об этом, а просто лениво тащился по ставшим для него обычными маршрутам — вот площадь, вот рынок главный, вот гавань, вот рынок береговой — да просиживал вечера в харчевне за кувшином местного кисловатого вина, так хорошо шедшего под матово-белый полукруг чуть солоноватого козьего сыра.

На восьмой день все было точно так же, вот только обнаружил Д.К., что деньги, данные ему Киркеей, подходят к концу. Надо сказать, что это не очень расстроило Джона Ивановича, способов подработать в те времена, как он это уже понял, было множество, но некоторое беспокойство все же возникало. «Ладно, — подумал после получасового размышления Каблуков, — завтра что-нибудь придумаю, а сегодня опять пошатаюсь по городу, да и на вино с сыром еще есть, и за комнату пока заплачено». И он вновь пошел в город, и вновь оказался на рынке, где опять решил испить холодной водицы, вот только знакомого водоноса не было, а водой вместо него торговала — на том же месте, только кувшин другой, черный, лаковый и поменьше размером, — женщина в светлом, почти прозрачном хитоне, и как посмотрел на нее Каблуков, так ноги у него будто вросли в землю.

 Нет, это не была Виктория Николаевна, ничего похожего на то давнее, почти уже забытое лицо. Что-то общее мог найти Д.К. с Киркеей, такая же стройная полнота, такая же пышная грудь, черная челка почти до глаз, большой рот с яркими губами. Но Киркея далеко, да и не вызывала она при встрече этой странной тяжести в ногах, а ведь сейчас шевельнуть ими не может, не то что подойти и заговорить. 

Тут незнакомка подняла уже опустевший кувшин, взяла его под мышку, другой рукой взяла корзину, наполненную доверху свежей зеленью и кругами здесь же, на рынке, купленного сыра (так, по крайней мере, подумалось Каблукову), внезапно быстро взглянула на Д.К, улыбнулась ему и легко пошла по улице, ведущей в гору. Каблуков как привязанный потащился за ней, будучи метрах в десяти сзади. Незнакомка дошла до площади, миновала статую Неокла и храм то ли с дорическими, то ли с коринфскими (а может, что и ионическими) колоннами; остался позади дом, где обитал всю последнюю неделю Джон Иванович, вот совсем незнакомые Каблукову места, окраина Горгиппии, виноградники и поля, усаженные лавандой и прочей южной белибердой, а вот и крепостная стена позади, вместо мощеной улочки под ногами узкая горная тропинка, незнакомка идет так же медленно и легко, не оборачиваясь, только плавно покачивая бедрами, тяжесть в каблуковских ногах исчезла, но он все еще идет как привязанный и ничего не может с собой поделать, шумят листвой виноградники, благоухают холмы лавандой, ослепительно жарит солнце, вот уже море, там, внизу, под крутым холмом, на самой вершине которого стоит Джон Иванович, а незнакомка спускается вниз, куда она идет, куда ведет за собой петлявшего всю свою независимость Д.К.?

 Так они шли около часа, пока не оказались наконец возле небольшого домика из ракушечника, притулившегося в тени виноградника, возле журчащего прозрачного ручья. Столь далеко Каблуков еще ни разу не забирался, и вот он стоит, пялится на дом, на ручей, на море, что находится сейчас от него по правую руку, а незнакомка уже скрылась в домике, и что и остается сделать Д.И. Каблукову, так это войти следом, ну же, скорей, торопит он сам себя, по-прежнему не понимая, что с ним происходит. Наконец он трогается с места и устремляется в дом.

 Нет, незнакомка — не мираж, вот она, склонилась над очагом, аппетитно выставив глазам Каблукова свои обтянутые хитоном ягодицы. Каблуков чувствует, что теряет голову, никогда еще в жизни с ним не случалось подобного, он распален, член его вздымается булавой, Каблуков чувствует, как в головке пульсируют кровь и сперма, в два прыжка настигает он склонившуюся у очага незнакомку, задирает на ней одеяние и с размаху вонзает свое ожившее орудие в уже сочащуюся негой и истомой розоватую щель, — А-а-а! — диким зверем кричит Каблуков, незнакомка же, оставаясь на месте, принимает в себя — всю до капельки — живительную влагу, испущенную Джоном Ивановичем, и только потом бережно отстраняется от Д.К., оборачивается, смотрит на него, улыбаясь, и увлекает за собой на кучу тряпья, брошенного в дальнем углу комнаты.

 — Виктория! — шепчет распаленный Каблуков, — Виктория, я нашел тебя! — Дорида, меня зовут Дорида! — слышит он в ответ смеющийся голос, но ему плевать, Д.К целует грудь незнакомки, срывает с нее хитон, покрывает поцелуями ее живот и лоно, а потом входит в нее — как она глубока и влажна, как упоительно горяча! Каблуков наваливается на нее так, будто рвет ей целку, незнакомка чуть кусает его в тубы, а потом впивается в рот Д.К. сладким и долгим поцелуем, от которого у Джона Ивановича окончательно мутнеет сознание, и он вновь кончает, что немудрено после такого воздержания. — Дорида, — шепчет Каблуков, — Виктория моя обожаемая!

 Но незнакомка не отвечает, она принимается ласкать своим ртом прибор Каблукова, и вот тот снова готов пронзить ее, и таинственная Дорида взгромождается верхом на Джона Ивановича, и наступает сладостная ночь каблуковского выздоровления, сумерки пали на Горгиппию, тихий бриз дует с моря, горячее женское лоно, в очередной раз орошенное каблуковским семенем, наконец-то отпускает утомленный член Д.К., и Джон Иванович, уткнувшись в смуглую и пышную Доридину грудь, засыпает сном младенца, а когда просыпается, то ничего не может понять.

 Да, абсолютно ничего не может понять остолбеневший Д,И. Каблуков, ибо просыпается он в широкой двуспальной кровати, на смятой хлопковой простыне, одеяло скомкано и валяется в ногах, тело ломит, пах ноет и зудит, а из широко открытого окна почему-то доносится детский гвалт. Голый Каблуков вылазит из постели, подходит к окну, видит за ним детскую площадку с разными качелями-каруселями, чуть запыленные пирамидальные тополя, плакучие ивы и большие южные акации, за которыми просматривается море, он все еще ничего не может понять, ему вновь становится страшно, Д.К. оборачивается, замечает небольшую прикроватную тумбочку с небрежно положенным на нее, свернутым вдвое белым листочком из тетрадки в клеточку. 

 Каблуков берет листок и не без трепета разворачивает. Несколько строчек, написанных пастой черного цвета. Буквы ровные и уверенные в себе, вот только прочитать их Д.К. долго не может, а когда наконец прочитывает, то ноги его подкашиваются и он снова валится на кровать.

 «Ну что, Каблуков, — гласит надпись, — хорошо тебе со мной было?» 

И подпись: «Виктория».

[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20] [21] [22]