Андрей Матвеев

Замок одиночества.

Окончательная реконструкция текста.

[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20]

Глава первая

Роман «Замок одиночества» я начал писать в самом начале лета девяносто пятого года. Точнее говоря, меня вынудили начать его писать — несколькими месяцами раньше, то ли в феврале, то ли в марте, один мой добрый приятель, Саша Безуглов, в то время успешно торговавший медью, но кроме этого еще успевший закончить философский факультет и чуть было не написать диссертацию по Кастанеде, после какой-то из очень удачных сделок расщедрился и подарил мне целых пятьсот (500) долларов: на компьютер. Приятель этот, будучи младше лет на десять, если не больше, любил приглашать по воскресеньям на обед, общаться на литературные темы, показывать меня гостям, вкусно кормить и вспоминать то время и того себя, который еще не торговал медью, а изучал Кастанеду — ныне, впрочем, дела его плохи, я надеюсь, что это изменится в лучшую сторону, ибо тогда, в начале девяностых, он был одним из немногих, кто действительно помог мне и моей семье выжить, хотя не об этом сейчас речь. Речь о романе «Замок одиночества», который я начал писать в самом начале девяносто пятого года, купив перед этим старый и подержанный 286 компьютер за 500 долларов, «Оливетти», что мне очень нравилось, ибо мне всегда нравились пишущие машинки «Оливетти», а тот мой компьютер и был просто навороченной пишущей машинкой, на котором мы с дочерью могли играть еще в несколько простых игр типа «Принца» или «Flashback». Собственно говоря, именно благодаря тому, что это была старая, подержанная «двойка», я так и не дописал роман — прервавшись на пару месяцев (о чем впереди) и решив вернуться к тексту, я обнаружил, что на компьютере сдох жесткий диск и оказалась полностью запорота половина файлов, есть, правда, распечатка глав, да и то не всех, а потому лучше попытаться воссоздать что-то по памяти, тем более, что это не единственный из недописанных или просто ненаписанных за это время романов.

Был, например, еще роман «Собаки бога» .

А еще «У бездомных нет дома», хотя корни его вообще за пределами девяностых, но он как бы тоже не написан, хотя и пересказан в «Случайных именах», только на самом деле пересказан абсолютно неверно с моей сегодняшней точки зрения.

Да и вообще моя сегодняшняя точка зрения очень скептична по отношению к романам, ибо главное в любом романе — это история, то бишь сюжет, то бишь фабула, а истории и сюжеты моей жизни после девяносто первого года настолько фантастичны, что намного опережают по богатству интриги любой ненаписанный роман. Да и написанный тоже. Хотя что-то из «Замка одиночества» я помню и это мне до сих пор нравится.

Например, премьер-министр. Это герой такой. Один из главных. Самого главного звали Александром, что должно было послужить перекидным мостиком к «Случайным именам», ибо главного героя последнего звали Алехандро Лепским. Нового главного героя — Александром Левшиным и этой фамилией я уже абсолютно раскрыл карты, то есть соотнес всех моих героев со мной самим, ибо Левшина — фамилия моей бабушки по отцу, той самой бабушки Ксении Михайловны, воспоминания которой во многом породили самый забавный из моих романов, «Эротическую Одиссею, или необыкновенные похождения Каблукова Джона Ивановича, пережитые и описанные им самим». То есть в «Одиссее» я был, естественно, Каблуковым, в «Случайных именах» — Лепских, в незаконченном «Замке...» стал Левшиным, хотя это отнюдь не значит, что все эти герои есть я, они как бы сами по себе, я — сам по себе, но самое интересное случается тогда, когда наши судьбы пересекаются.

Но вернемся к «Замку одиночества». У меня есть большое подозрение, что вся эта книга, задуманная как триллер, с готической атмосферой, с кучей всяческих ужасов, не получилась до конца по одной простой причине. Я придумал одну первую фразу, а начал с другой. Странно, но даже тогда, будучи уже автором нескольких книг, я постеснялся записать ту мысль, с какой началась встреча главного героя и некоего миллионера, которого я отчего-то решил назвать Сергей Сергеичем. Так вот, когда Сергей Сергеич встретился с Сашей Левшиным, вообще-то именуемом в романе Энди Малаховым, хотя это ни что иное, как псевдоним, и позвал его (приказным тоном, надо заметить, позвал) стать домашним учителем своего единственного сына, то сделал он это лишь по одной простой причине: ему, то есть Сергей Сергеичу, безумно понравилась первая фраза последнего романа господина Левшина-Малахова (надо ли говорить, что это мой принцип: все мои главные герои — писатели, даже Каблуков, хотя он просто маг тире мистик, все равно писатель, ибо написал воспоминания, коими и стала «Эротическая Одиссея»), которая звучала следующим образом:

«Все женщины любят, когда их сосут!»

Фраза действительно отличная, а главное — правдивая, я бы сказал, многоуровневая фраза. Во-первых, женщины действительно любят, когда их сосут. Я не знаю ни одной из тех, с кем у меня когда-либо были романы, которая хоть раз бы (пусть даже очень сильно посопротивлявшись перед этим) не зашлась от восторга, широко разведя ноги и позволяя мне приникнуть к ее лону своим языком. Ведь женщины существа более, чем эгоцентричные, занимаясь просто любовью, то есть позволяя мужчине заполнять свою вагину эрегированным членом, женщина как бы делит оргазм, она позволяет любить себя, она знает, что кончит, но делает это еще и для: партнера, отношений, коитуса как такового. А когда ее сосут (кому-то больше нравится говорить — лижут), она получает оргазм прежде всего сама. Конечно, она тоже может при этом пососать, может потом (и — скорее всего — так это и будет) подставиться или подстелиться (кому тоже — как больше нравится), но тот оргазм, какой она получает от мужского языка, она не получает больше ни от чего. А потому женщины любят, когда их сосут.

Это один уровень. Второй — сосут дети, сосут мужья и любовники (кровь, видимо). Третий — сосет система, но это уже переходит к размышлениям о месте феминизма в современной жизни, а феминизм мне не близок, хотя я понимаю, почему и отчего все это. Только вот все это не интересно, намного интереснее недописанный роман «Замок одиночества», который я начал в самом начале лета девяносто пятого года.

Если это — нынешнее лето — попросту сумасшедшее, с дикими переходами от непристойно-непривычной жары к нормальным уральским летним холодам (от плюс 36, к примеру, до плюс пятнадцати), с какими-то наводнениями, бесчисленными пожарами, девальвациями, террористическими актами и тому подобной херью, то в девяносто пятом, несмотря на войну в Чечне, безумия было поменьше.

Хотя оно тоже было — так, именно в девяносто пятом я перестал быть выездным и впервые оказался, что называется «эброэд», то есть, за границей. Но это опять история про Каблукова и Зюзевякина, так что тут необходимы пояснения.

На самом деле фамилия Зюзевякина — Ковязин, и зовут его не Фил Леонидович, а Сергей Николаевич. Он действительно очень богатый человек и при этом — очень странный. Лев, родившийся в год Дракона. При весе где-то в 120 килограмм рост у него примерно метр девяносто, иссиня-черные с проседью волосы, ладно, что на шее золотая цепь, но сзади — где-то до половины спины — завязанный в пучок хипповый хвост.

Хотя начав описывать как бы продолжение саги о Зюзевякине и Каблукове я начал не с того. Продолжение началось в самом иррациональном году — девяносто втором, том самом, когда из одной страны все мы совершенно незаметно переехали в другую и переживали самое начало собственной эмиграции. Осенью того самого девяносто второго. Той самой осенью, полной правды о которой я никогда и никому не скажу, той самой осенью, когда я еще даже не поставил последней точки в «Случайных именах», я ехал в троллейбусе и встретил — естественно, что совершенно случайно — своего старого знакомого Витю Малышева. Витя закончил ВГИК и был кинорежиссером. Ни одного фильма он тогда еще не поставил, занимался чем-то на телевидении (тень моего будущего встретилась мне в троллейбусе?), а вообще-то знакомы мы с ним были много лет, еще в той, прежней стране познакомились, и — пока ехали — я рассказал ему про Каблукова, то бишь про «Эротическую Одиссею», которая тогда еще не была издана. Витя попросил ее почитать, получил, пришел в восторг (от книг, где трахаются, Витя всегда приходит в восторг) и приехал ко мне поговорить. Тут я возьми и брякни, что книга, конечно, гениальная, а вот фильм по ней получился бы... И Витя вдруг говорит, что есть у него богатый друг (тогда, в девяносто втором, богатые друзья были почти у всех, просто мы еще не понимали, что такое богатый человек, а что такое — просто имеющий на данный момент деньги), который, кроме того, что бизнесмен и богатый человек, еще и киновед, вдруг он прочитает роман, вдруг роман ему понравится, вдруг он купит у меня права на экранизацию, вот тогда-то Витя напишет сценарий и поставит кино, а потом — Канны естественно потом, может быть, что и Голливуд, глаза Вити подернулись сладкой поволокой, хотя сразу надо сказать, что ни Канны, ни Голливуд так ему и не улыбнулись. Но роман он взял снова, дал этому богатому приятелю, а потом начался уже полный бред: Слуцкий (так фамилия этого человека) позвонил мне из аэропорта и сказал, что покупает. Вот просто так: покупает и все! Я посмотрел на жену. - Что стряслось? - спросила Наталья. - Этот сумасшедший нам даст денег! - сказал я. - Когда? - спросила Наталья. — Когда заключим договор, - ответил я.

Дело в том, что это был первый период эмиграции и мы были не просто без денег, а вообще без денег. Издательство, в котором я занимал удивительно-звучащую должность «директора по творческим вопросам» и в котором Зюзевякин (Ковязин) был генеральным директором, к этому времени вступило на путь банкротства (всех, кроме Зюзевякина, естественно), я был в неоплачиваемом отпуске, а были дети (до появления сэра Мартина в моей жизни должно было пройти еще два года с двухмесячным хвостиком), их надо было кормить, да и самим есть, да и бабушка еще была жива: в общем, сумасшедший еврей Слуцкий готов был заплатить за роман и это было кстати.

И он заплатил. В два приема. Бешеную по тем временам сумму: 180 000 рублей. Сто восемьдесят тысяч рублей, бешеную по тем временам сумму, заплатил нам сумасшедший еврей Игорь Борисович Слуцкий, скрывающийся вот уже несколько лет вместе со своей русской женой и двумя детьми в государстве Израиль от тех, кого он разорил. Но об этом позже, как собственно и о Слуцком, с ним у меня тоже много связано, ибо он разорил (случайно) и брата моей жены, а меня обогатил абсолютно новым опытом: три месяца, летом девяносто третьего, я был «директором по консалтингу» фирмы, которую мы со Слуцким и создали. Но вернусь к Каблукову и Зюзевякину, хотя перед этим еще одна маленькая деталь.

Первую пайку денег, восемьдесят тысяч пятитысячными, то есть самыми крупными на сентябрь - начало октября девяносто второго купюрами, Игорь привез мне (а жил он в Нижнем Тагиле) поздно вечером. Естественно, что мы сели выпить-закусить, ибо был он, как и я, большим чревоугодником, только еще (в отличие от меня) и алкоголиком без приставки «экс» (как я), так что время мы провели на славу, потом Слуцкий, прямо ночью, уехал в аэропорт, а я лег спать. А утром, проснувшись, я достал эту пачку денег и высыпал на кровать. Небольшая пачка, всего девятнадцать бумажек, если я правильно считаю, а считать правильно я никогда не умел. Но это были не ворованные деньги. И не подаренные. И не заработанные торговлей шубами или презервативами. Они были заработаны в другой стране, конвертированы временем, переброшены через какой-то странный пространственный канал и внезапно упали мне на кровать. Это были последние деньги, которым я радовался, ибо тогда еще не понимал, что деньги - это просто очень необходимая вещь, без которой я, несмотря на все свои таланты, просто ничто. Дерьмо, к примеру. Или импотент, ибо если я не могу прокормить семью, то какого толка я пишу романы? Между прочим. Это тоже одна из причин, по которой я сейчас работаю на телевидении: чтобы не ощущать комплекса импотенции. Да, женщины любят, когда их сосут, но при этом у тебя должно стоять, если не стоит, то сосать просто не стоит, а то, что получилась очередная игра словами: было бы странно, если бы этого не случилось!

Вообще-то о деньгах можно написать очень много. Я, например, чуть было не написал роман, который хотел назвать «Любовь и деньги». Впрочем, кто-то, чуть ли не тот же Зюзевякин, посоветовал мне назвать его «Любовь к деньгам». В общем-то со своей, ковязинско-зюзевякинской точки зрения, он абсолютно прав, деньги, вроде бы, надо любить. Те, кто их любит, становятся богатыми людьми, как правило, конечно. Остальные — остаются эмигрантами и пытаются разбогатеть, но об этом тоже позже...

Да, что мы сделали с теми деньгами? Оделись на зиму, купили мягкую мебель, остатки которой до сих пор живы, и вложили деньги в коммерческую операцию под названием «Сигареты». Тогда этим занимались многие, так что и писатель Матвеев с братом жены съездил в город Москву, купил сигарет, а потом жена писателя Матвеева рассовывала эти блоки по коммерческим киоскам. Славное было время!

А теперь вот уже точно пора про Каблукова и Зюзевякина. В самом начале лета девяносто пятого года, когда я начал писать так и не законченный роман «Замок одиночества», в аэропорту города Шарджи, что в Объединенных Арабских Эмиратах ждали посадки на Екатеринбург два человека: сумасшедший еврей Слуцкий и странный миллионер Ковязин.

Ковязин пил виски «Гленорван», здоровенную такую бутылку 0.75, купленную им в «дьюти фри» и думал тяжкую думу о... Ну думал же он о чем-нибудь, может, впрочем, и не тяжкую, а просто думал предполетную думу странный миллионер Ковязин, как вдруг к нему подошел сумасшедший еврей Слуцкий, занимающийся на тот момент челночным бизнесом в Арабских Эмиратах, и спросил:

— Простите, это не вы господин Зюзевякин?

— Чего? — поперхнулся очередным глотком виски Сергей Николаевич.

— А вы Матвеева знаете? — спросил тогда сумасшедший еврей Слуцкий.

Ковязин, по его признанию мне по телефону, прозвучавшему через пару дней, начал хохотать. Громыхать голосом. Оглушительно ржать. Арабские пограничники начали посматривать на него странным образом, а несколько прилетевших как раз в этот момент из Сомали негров испугано шмыгнули к ближайшей стенке — висевшая поблизости люстра начала очень уж сильно раскачиваться. Но тут объявили посадку и герой моего романа, а так же продюсер несостоявшегося фильма по моему роману, проследовали на посадку в самолет как раз в тот самый момент, когда я начал писать так никогда и не законченный роман.

Про то, как испытывавшего финансовые трудности писателя Александра Левшина, более известного под псевдонимом Энди Малахов, умыкнули двое, один повыше, другой пониже, один покрепче, другой — похудее, но все равно — качок. Роман должен был начинаться фразой «Женщины любят, когда их сосут», но начался с совершенно другой, впрочем, если порыться в «Интернете», то можно найти и утраченные фрагменты того самого романа, который я начал писать в самом начале лета девяноста пятого года на компьютере «Оливетти» с 286 процессором, у которого потом вдруг полетел жесткий диск и часть романа сегодня (вроде бы) безвозвратно утеряна.

Но только часть, первая глава все же есть, вот она...

«Если бы я сейчас действительно работал над романом, то его первая фраза — скорее всего — звучала бы следующим образом: все началось с того недавнего летнего дня, когда мой отец решил завести себе дворецкого...

Далее следовала бы расшифровка понятия “мой отец”, отчего — и это естественно — был бы перекинут мостик (Набоков умудрился бы сразу же перейти к его — мостика — конкретному описанию, то есть был бы он — предположим — горбатым, естественно, что дощатым, доски старыми и потемневшими от времени, хотя — немного подумав — ”горбатый” он бы заменил на просто “неказистый” и так далее, и так далее, но то Набоков...) к этому самому персоналию “мой”, то есть возникал бы герой и все шло бы по нарастающей, но вся дикость ситуации в другом: то, что я делаю, отнюдь нельзя назвать работой над романом. Сейчас, поздно ночью, я сижу в своей маленькой каморке под самой крышей того огромного, несуразной архитектуры дома, куда меня — но вот об этом после...

Так вот, я сижу и при свете слабосильной настольной лампочки, практически прикроватного ночника, кропаю от руки пусть в толстом, но все-таки блокноте (а как я люблю хорошую бумагу, лучше, если с водяными знаками, какое наслаждение, когда распечатываешь пачку, только что принесенную из магазина, трешь первый же вытащенный листочек между пальцами, вставляешь его в машинку, Боже, давно все это было...), украдкой, плохо очиненным карандашом с мягким грифелем (никогда терпеть не мог карандаши да и вообще — если я пишу от руки, то собственный почерк и сам разобрать могу с трудом), единственное, что спасает сейчас, так это адресат ночных заметок — вечность. Да, да, именно так, на большее я не согласен лишь по одной причине: шансов выбраться из этой каморки у меня практически нет. Почему? Ну, чтобы объяснить, мне придется начать сначала...

И начать с того самого вечера, что случился почти ровно месяц назад. Именно случился, ведь напасть — она всегда случается, и именно почти ровно месяц назад, то есть двадцать девятого мая (сегодня уже почти первое июля, то есть еще двадцать восьмое июня, но все это значит, что у меня с головой явно не в порядке — все эти лихорадочные попытки точно подсчитать, сколько дней назад случилось то, что случилось, пришла напасть, стряслась беда, отворяй, естественно, ворота, хотя открыл я не ворота)... Так вот, поздним вечером двадцать девятого мая мне в дверь позвонили и я , еще ничего не подозревая, пошел открывать. Дверь у меня самая простая, не железная, простая дверь, обшитая чем-то клеенчатым, якобы для тепла, да и глазка нет. Так вот, я пошел ее открывать и — что совершенно естественно — открыл.

А за дверью стояли двое. Не правда ли, это было бы еще одно прекрасное начало для романа? За дверью стояли двое и были они премерзкой наружности... Хотя на самом деле наружности они были довольно обыденной. Один, что повыше и как бы похудей, но бритый почти наголо (можно еще сказать “налысо”, но это будет не совсем правильно, именно наголо), с правильными и не очень-то яркими (язык милицейского протокола) чертами лица (ни бородавки, ни носа крючком или наоборот — картошкой, нос был обыкновенным, да и все в нем было очень обыкновенным), был одет в спортивные брюки и черную джинсовую куртку. Что же касается второго... Ну да, контраст ведь необходим, так что второй был невысокого роста, крепким, мускулы выпирали отовсюду, откуда они могли выпирать, да и лицо — про такие говорят “жесткое”, может быть, что и жестокое, хотя и нос тоже нормальный, да и череп не бритый, а покрытый хорошей такой черной растительностью, глаза? Честно говоря, глаз я не рассмотрел, да ведь — говоря по правде — мне не так уж легко вспомнить, как выглядели эти два поздних визитера, ведь не просто почти месяц прошел с тех пор, для меня прошла целая жизнь, а значит, что сейчас я придумываю этих двух парней, двух мужиков, двух человек, что заявились с поздней майской улицы, встали в проеме двери и один из них спросил меня, негромко, но достаточно твердо: — Энди Малахов — это ты?

Не мог же я ответить, что это псевдоним, а на самом деле зовут меня по-другому. — Да, я! — единственное, что мог сказать.

— Вот и хорошо, вот и ладненько, — как бы запричитал тот, что повыше, а второй, плотный и коренастый, небрежно (так и хочется добавить — цедя сквозь зубы, только это будет неправдой!) сказал: — Потолковать надо, парень! — и, не дожидаясь приглашения, прошел в квартиру.

Что мне оставалось делать?

Не пускать? Да ведь любому, живущему в наше время, хорошо известно, что с подобными визитерами лучше не связываться, если — конечно — ты сам не из таких же, чем я, как понимаете, похвастаться не мог. Как не мог я и броситься звонить в милицию или же — что было бы еще смешнее — начать отстаивать собственные жизнь и свободу (а что у меня есть еще?) в киношной схватке в собственной прихожей (если бы я лишь попытался это сделать, то давно бы уже покоился в какой-нибудь мусорной яме, причем для начала меня хорошенечко бы залили цементом, поверьте, теперь, почти месяц спустя, я отлично понимаю, о чем говорю). Напротив, я очень любезно пригласил визитеров в мою единственную комнату, что служит мне и спальней, и гостиной, кабинетом, в комнате этой я ем, сплю, работаю, принимаю друзей и редких (что поделать, так уж случилось) в этом доме дам, даже когда я подумываю завести собаку (а это тоже случается, по крайней мере, раз в полгода я на несколько часов кряду погружаюсь в долгое размышление — стоит ли мне заводить четвероногого друга или нет, стоит, конечно, хотя как сказать...), то место ей отводится однозначно — в самом углу комнаты, напротив окна, рядом с моим письменным столом и впритык с бабушкиным креслом — этаким древним монстром, сделанным еще на заре века. Но речь не о кресле, а о другом.

Так вот, я пригласил их пройти в комнату и даже вежливо поинтересовался — не хотят ли припоздавшие незнакомцы чаю (кофе в это время я не пью), но мне было так же вежливо предложено заткнуться и послушать, что мне скажут. А сказано было следующее.

Им, то есть визитерам, глубоко по барабану, что я за персона, если бы я даже был лауреатом Нобелевской премии, то им и на это бы было начхать. Но я не лауреат, поэтому они предлагают мне не выеживаться (это уже я редактирую текст), а собирать манатки и идти за ними. Куда? Не моего ума дело. Там, внизу, машина, они должны меня в нее посадить и повезти туда, куда надо. А там — там меня уже ждут и не стоит спрашивать, кто. Те, кто спрашивают, долго не живут (на этих словах плотный и коренастый — как я все же точно вычислил, что в припозднившемся тандеме именно он играет роль ведущего мерзавца — внезапно извлек откуда-то из подмышки — тоже мне, иллюзионист — черный и мрачный предмет грозного вида, какие я видел только в видяшках, в самых крутых боевиках), а я ведь, наверное, еще хочу, точно? — Точно, — ответил я и начал лихорадочно соображать, что мне делать, но делать — надо признать — было нечего, кроме как действительно собрать манатки (что вот только? зубную щетку и пасту? все прочие бритвенно-парфюмерно-гигиенические принадлежности? пару сменного белья? когда я в последний раз ездил в командировку? давно, много лет назад, еще при коммунистах, так что можно бы уже и забыть...) и пойти на улицу, туда, где стоит неведомая машина, которая и отвезет меня неизвестно куда и непонятно зачем...

Я быстро собрал манатки и молча пошел за грозной парочкой (вот вам и ответ, отчего я решился не противиться странному предложению, хотя должен сказать еще одно — бояться мне, в общем-то, было нечего, конечно, можно нарваться на улице на любого идиота, но когда такие серьезные люди приходят к тебе домой, трясут перед лицом импортной пушкой и вежливо, но твердо предлагают следовать за ними, то бояться как раз нечего — я беден, я не влиятелен, я не нужен в этом мире никому, кроме себя самого да еще пары друзей и... ну, стоит ли про редких в этой квартире дам?). Машина действительно ждала неподалеку от подъезда и был это самый настоящий лимузин — то ли “бьюик”, то ли “кадиллак” или еще какая подобная штуковина, в общем, длинная, блестящая, приземистая, роскошная, с затемненными окнами и сразу же бросающаяся в глаза. А это значит, что если какой сумасшедший решил бы отправить меня на тот свет, то он сразу бы лишился любого алиби — этакую машину даже ночью не заметить невозможно! И я почувствовал себя уверенней, хотя коленки, поджилки, ручонки (что там еще?) тряслись и била, била нервная дрожь, адреналин бушевал в крови, спринцевание страхом — так это можно назвать. Парочка шла чуть позади меня, тот, что повыше — слева, пониже — справа, мне все хотелось обернуться и посмотреть, держит ли каждый из них свою правую руку в кармане (хотя вдруг левую? впрочем, какая разница...), но все тот же адреналин мешал мне это сделать — наступившая ночь была слишком черна для конца мая, улица слишком безлюдна и даже столь заметный для любого взора лимузин выглядел отнюдь не безобидной машиной для увлекательных прогулок.

Внезапно в машине открылась дверь, без шума, просто взяла, да открылась, салон был темным и я уже было решил броситься в него с криком: — привет, неведомое! — как мне кто-то из идущих сзади (будем считать, что на этот раз высокий) лениво сказал: — Подожди, парень, глаза тебе завяжем! — Это уже слишком, — подумалось мне, но возражать я (стоит ли объяснять,  почему) не стал, а послушно дал завязать глаза и, вежливо поддерживаемый с двух сторон, был посажен в машину, сиденья которой оказались — как и положено для такого замечательного то ли “кадиллака”, то ли “бьюика” — сделанными из мягчайшей, нежнейшей кожи (я это почувствовал, проверив сиденье рукой).

— Поехали, — сказал (по всей видимости, шоферу) коренастый и машина бесшумно тронулась с места, а с какой скоростью мы ехали — этого я сказать не могу до сих пор...»

Собственно говоря, в этой ленивой писанине нет ни привычного для меня нервного ритма, ни какой-то завораживающей интонации, но именно так и начиналось то лето девяносто пятого, а про предыдущие года лучше и не вспоминать. На самом деле сейчас я понимаю, что настоящий «Замок одиночества» я сел писать только что. Историю о нашей эмиграции в собственной стране и о том, что из этого вышло. Книгу о потере иллюзий и об утрате ценностей, хотя сказать это - значит ничего не сказать.

Лучше уж так: книгу о том, как я понял, что друзей в этом мире нет.

Или: книгу о том, как писатель решил, что писать книги бессмысленно.

Хотя можно и так: Замок одиночества или окончательная реконструкция текста, вот только это уже просто очередное название, так что лучше опять вернуться к Каблукову и Зюзевякину.

[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20]