Андрей Матвеев

Замок одиночества.

Окончательная реконструкция текста.

[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20]

Глава седьмая

Где-то минут через двадцать — двадцать пять зюзевякинский «понтиак» въехал в Дубай и начал крутиться по его бело-зеленым (дома — белые, пальмы — зеленые) улицам. А потом остановился.

На какой-то улочке, по одну сторону которой находился розовато-кремовый отель, а по другую — высокий белый забор.

— Выходите! — сказал Зюзевякин.

Мы вышли. Солнце нещадно палило, я был весь мокрый и абсолютно счастливый. Тогда я еще не знал, что отчего-то, по каким-то совершенно неведомым мне причинам не только местный климат, но и то, что можно чуть выспренно назвать «аурой этого места» оказались чрезвычайно благоприятны для меня. Конечно, если верить во всякие там реинкарнации и множественность числа жизней, то этому есть и теоретическое обоснование: согласно специальным таблицам, я живу всего лишь вторую жизнь, а в прошлой был турком-путешественником, то есть Восток у меня как бы заложен на подсознательнoм, еще с той жизни, уровне. Но это — если верить, а если не предаваться теоретическим обоснованиям, то могу сказать одно — именно в тот момент, когда я, оглушенный дорогой, всем этим бредом с задержанной визой (как оказалось — Ковязин поведал мне это уже в машине — то, что я очень поздно получил паспорт, сыграло-таки свою роль: начался очередной эмиратский праздник, когда все замирает, и только очень крутые связи Зюзевякина в среде местных шейхов помогли ему выцарапать заветный листочек бумаги именно сегодня, а то куковал бы я в аэропорту еще минимум сутки) и известием о том, что именно сегодня у Ковязина в Екатеринбурге умер отец, так вот, именно когда я, таща на плечах весь этот нелегкий груз впечатлительного и эмоционального человека, выпал из «понтиака» и почувствовал, как нещадное аравийское солнце мгновенно прогревает меня до самого нутра, то я вдруг ощутил какое-то первобытное, детское счастье.

— Куда сейчас? — спросил Зюзевякина Безуглов. — А вот сюда! — сказал Ковязин и нырнул в какую-то дверь.

Мы вошли за ним и я понял, чем брал за душу своих верных ассасинов Горный Старец: мы оказались если и не в пресловутом мусульманском раю с большегрудыми гуриями, то в очень похожем месте. На самом деле это был так называемый «Интер-клуб», то есть довольно респектабельное место, где приезжие европейцы могли уединиться и выпить виски, водки и прочего алкоголя, а местные арабы могли посидеть, попить кофа («кофе» в этом контексте как-то не звучит), покурить кальян — причем настоящий, не какую-то наргилку для ошалевших туристов. Ковязин хотел водки, Безуглов тоже хотел водки (в то время Безуглов всегда хотел водки), жена Безуглова, Юля, хотела ледяного пива, я хотел сока, шофер Саша (это отдельная нить повествования) тоже хотел сока, все это было куплено. А еще был добавлен кальян.

И мы сидели на прекрасно стриженной лужайке, за белым ажурным столиком (даже то, что он был из пластика, не мешало ему быть изыскано-ажурным), нас окружали зеркально-стеклянные стены, в которых отражался сам этот уютный зеленый дворик, прямо напротив голубел бассейн, за которым находилась стойка бара, естественно, что играла какая-то восточная музыка, небо было белесовато-розовым, на часах было шесть вечера по-местному, я глотнул сока, холодного, апельсинового сока, который выдавили из оранжево-круглых плодов прямо на моих глазах, да еще бросили туда льда, так вот, я глотнул этого сока, бросил в рот горсть поп-корна и потянулся за мундштуком кальяна.

Взял в рот мундштук и вдохнул.

До сих пор не знаю, была там анаша или нет, скорее, все же, что нет, но повело меня крепко и счастье, легкость, забавная веселость, даже некая прозрачность — все это пузырьками стало бегать по моим венам и артериям, я не слушал, о чем говорят мои соседи за столом, я курил кальян, смотрел на небо и чувствовал, что это то самое место, где я хотел бы жить. Так мне здесь комфортно и легко. Так естественно. Более того — на какой-то момент я почувствовал, что стал целомудрен как в детстве, похоть, зависть, гордыня — все это куда-то улетучилось, сиреневато-белесое небо, зеркальные стены, его и нас отражающие (как это так? до сих пор не могу понять...) — Повторим? — спросил Ковязин у Безуглова, заказывая еще водки «Смирнофф». И в этот момент внезапно свалились сумерки. То есть какое-то мгновение до этого еще было солнце и то самое, розовато-белесоватое жаркое небо. И вдруг сумерки. Еще не ночь, но почти. Грань, линия перехода от света к тьме. И пока официант в белой рубахе и черных брюках тащил на подносе к нашему столику две очередных порции водки со льдом, сумерки так же внезапно превратились в ночь. А на часах было всего семь.

— Едем, — сказал Зюзевякин, внезапно встав из-за столика и устремившись к выходу.

Мы встали, молча погрузились в «понтиак» и поехали.

По залитым светом рекламы дубайским улицам, мимо группы небоскребов на центральной площади, минуя молчаливый (из окон машины) «фиш-маркет», то бишь рыбный рынок, на котором я оказался лишь через два дня, хотя если бы знал, что это такое, то попросил бы остановиться у входа прямо сейчас, машина нырнула в тоннель под дубайским криком — длинным и узким, как сабля, заливом, проходящим прямо через центр этого города, нырнула и оказалась в плотном потоке куда-то в ночь летящих «мерседесов», «шевроле», громоздких джипов, бедно смотрящихся «тойот» и прочих японских изделий. Изредка рядом с нами проносились «порше», «ягуары», а на самом выходе мы встретились с «роллс-ройсом», который въезжал в тоннель в то время, когда мы выезжали на поверхность.

И снова залитые рекламой улицы, какие-то повороты, своротки, и вдруг мы притормаживаем и Зюзевякин рукой хозяина показывает направо: — Галф, — говорит он, и сам же переводит — Залив!

—- Купаться будем? — спрашивает у Зюзевякина кто-то из нас, он только кивает головой, машина набирает ход и устремляется к родным пенатам, к Джумейре, району белых вилл и дорогих машин, в котором на первой линии в вилле номер четыре и проживал тогда (может, проживает и теперь — давно не знаю, где конкретно обитает сейчас господин Ковязин) хозяин нашего новенького «понтиака».

Когда же перед ужином мы прошли те несчастные двадцать метров, что отделяли дверь ковязинской виллы от залива, и я вдоволь наплавался в воде, температура которой даже сейчас, ночью, была не меньше тридцати градусов, то Ковязин, дождавшись меня на берегу, спросил с какой-то странной интонацией в голосе:

— Ну что, — спросил у меня Ковязин, — все как в твоем романе?

— Почти все, — довольно ответил я.

 — Это хорошо, — сказал Зюзевякин, — значит, будет все!

 — А устрицы будут? — спросил я.

 — Будут.

 — А омары?

 — И омары будут.

 — А яхта?

 — Может, что и яхта будет, а может, что и не будет.

— Тогда не все, — помолчав, заметил я.

—- Напишешь еще один роман, — сказал мне Ковязин, — без яхты.

 Я промолчал, что дома, в столе, у меня уже лежало двадцать глав новой книги, того самого «Замка одиночества», седьмую главу которого уже пора вставить в это странное повествование.

«Ночами здесь действительно бывает очень холодно... Особенно, когда начинает дуть этот проклятый северо-восточный ветер. Обычно он поднимается  ближе к вечеру и тогда море под утесами сразу же покрывается неприятным белыми барашками. Откуда море, спросите вы? Все просто: Замок оказался не в центре острова, как я полагал (кстати, вот вам и ответ на мучавший меня вопрос — остров это или полуостров, прав оказался тот, кто загадал слово на букву «о»), а на самом берегу, ибо холм, на котором он был построен, стоял последним в долгой череде холмов, идущей от долины (еще можно сказать — от аэродрома) и до побережья.

Но последний из холмов тоже несет в себе сюрприз, как и все в этом Богом проклятом месте. Будучи довольно пологим со стороны подхода к Замку, он превращается в практически неприступный утес со стороны моря, то есть если бы я мог рисовать не как трехлетний ребенок, а как нормальный художник-недоучка, то получилась бы примерно такая картинка: вот плавная линия, изображающая начало холма и подход к Замку. Вот этакий неправильный  четырехугольничек — сам Замок. Далее в каждом углу этого четырехугольничка рисуем по малюсенькому кружочку: угловые башни. Естественно, что один кружочек, побольше, помещаем в центр — главная башня, она же донжон (как мне помнится, именно так называют подобные строения), четыре же перекрещивающихся линии, соединяющие угловые башни с донжоном — внутренние помещения Замка, то есть моя комната как раз на самой верхотуре, почти под стропилами донжона, надо мною лишь чердак да кровля.

Но это — что касается Замка. Продолжаем чертеж. За нашим неправильным четырехугольничком наносим волнистую, а еще лучше — зизгагообразную линию. Это будет обрыв, с которого, собственно, и начинается утес. Его высоту на чертеже мне не нарисовать, но должен сказать, что она не меньше тридцати метров, а может, что и все сорок, в общем — если грохнешься, то костей не собрать. А там, под утесом, уже море. Вначале — небольшая отмель с выступающими из воды камнями (даже в самый сильный прилив их верхушки чуть скрываются под водой), а дальше — темная пасть глубины. И вот когда ближе к вечеру поднимается северо-восточный ветер, то вся поверхность воды — вся, до самого горизонта — покрывается неприятными белыми барашками и мы, обитатели Замка, уже знаем, что ночь предстоит холодная, температура (пусть днем она и была 29-30 градусов по Цельсию) опустится почти до нуля и — что касается меня — я-то уж точно буду сильно мерзнуть в своей небольшой комнатенке, что под самой крышей донжона.

Впрочем, счастье этого места в том, что северо-восточный ветер дует не часто. Как говорят сторожилы — не больше трех раз в месяц. На моей памяти такие три дня уже случались, как раз через неделю после того часа, когда я впервые переступил порог Замка. В остальном же порою я начинаю склоняться к тому, что — по крайней мере, в отношении климата — это Богом забытое место может претендовать на звание рая на Земле, да и ландшафт здесь довольно симпатичный, иногда даже подмывает сказать: прелестный.

Судите сами — холмы покрыты вечнозеленой растительностью, много хвойных деревьев, есть даже столь любимые мною сосны, изогнутые, с мощными стволами, с широко раскинутыми кронами. Впрочем, сосен не так уж и много, большинство же пород мне даже не назвать — ботаник из меня никудышный, ну а что касается местной фауны... Здесь великое множество птиц, причем те виды, что живут в центральной части острова и на холмах, никогда не залетают на побережье. То есть окрестности Замка облюбованы исключительно морскими пернатыми — чайками, крачками, большими, изредка величаво пролетающими над береговыми утесами альбатросами (невольная рифма, случайно соскользнувшая с грифеля карандаша), есть еще, естественно, бакланы, есть черновато-невзрачные морские утки и прочая тварь пернатая, хотя опять же — орнитологом я назвать себя тоже не могу.

Что еще насчет фауны? Какие-то мелкие грызуны, в центральной части острова — если верить Буле — водятся олени, но поблизости от Замка ничего этого нет, разве что жуки и бабочки, последние частенько добираются до замковых стен, перелетают ее и порхают то высоко над землей, то почти касаясь ее, но ни одна из чешуекрылых ни разу (я подчеркиваю: ни разу!) не подлетела на моих глазах и близко к той стене, за которой — головокружительный спуск к воде. Жуки же есть и у этой стены, вполне возможно — вот только кто возьмется это проверить? — ползают они и по каменистой поверхности самого утеса, странные местные жуки, все как один крупные, я бы даже сказал — гигантские, странной коричнево-золотистой масти, тяжелые, будто отлитые из свинца, преболезненно кусающиеся, так что навряд ли у кого-нибудь бывает желание взять их в руки после хотя бы одного подобного опыта. Я даже слышал местную легенду (рассказал мне ее Буля, а он — по его собственному уверению — слышал ее еще от аборигенов, живших на месте строительства будущего Замка, ведь до Замка здесь располагалась деревня, только не надо меня спрашивать, куда делась и она, и ее обитатели), что укус этих жуков ядовит, но яд действует выборочно. Некоторые счастливчики испытывают после укуса колоссальный прилив сил и энергии, к ним приходят неземные видения, бывает, что они даже начинают летать. Но это лишь некоторые, хорошо, если один на несколько тысяч человек. А ведь чтобы понять, относишься ты к этим счастливчикам или нет, тебе надо сначала дать жуку себя укусить и кто знает, чем это все может закончиться. После строительства Замка, когда от деревни уже не осталось и следа, местный персонал тоже решил поиграть в этот забавный аналог «русской рулетки», но после первой же дюжины покойников Босс — под страхом быть заживо погребенным в замковой стене — запретил это развлечение, оставив лишь собачьи и петушиные бои, а так же охоту на оленей, но последнюю лишь для избранных, к которому из всего персонала (Босс не в счет) принадлежал лишь сэр Мартин.

Но пора, наверное, хоть немного рассказать о старожилах Замка, то есть как раз о его персонале, а то я все или о погоде (сегодняшняя ночь, кстати, довольно теплая, мне даже не пришлось просить у отца эконома второго одеяла, как это случалось в те три дня и три ночи, когда дул северо-восточный ветер), или о жуках (один из них попался мне сегодня, когда мы с воспитанником гуляли по двору и обсуждали стратегию и тактику банкротств в странах с развитой финансовой системой, мы обошли его метра за два — приказ Босса распространялся на любого, даже на собственного сына), а ведь в любом месте самое интересное — его обитатели.

Итак, с кого начать? Булю я уже описывал, остается добавить лишь то, что он здесь — с самого начала, то есть с того уже давнего дня, когда Босс решил сотворить себе это потайное убежище, в котором ни президент, ни премьер-министр, ни даже министр финансов его бы никогда не нашли. Хотя получается так, что с Булей я общаюсь многократно на дню, а значит, что и вспоминать его на этих страницах в дальнейшем буду тоже не раз.

Поехали дальше. Сэр Мартин (начнем с тех, кого я уже упоминал). Ни Итона, ни Кембриджа он не заканчивал, хотя прекрасно владел чуть ли не дюжиной языков, да и закончил в свое время (не знаю вот только, сколько лет тому назад) один престижный московский языковой вуз. Специальностью его была такая экзотика, как язык суахили, но и остальные, что он знал, он знал не хуже. А были это (естественно) английский, немецкий, французский, испанский, итальянский, португальский, фламандский, ново- и древнегреческий, классическая латынь, арабский (что очень помогало Боссу, когда он вел очередные переговоры со своими друзьями из «Черного сентября» или какой прочей мусульманской организации), иврит (что тоже помогало Боссу, только в зеркальных ситуациях) и еще сколько-то языков, названия которых я и не припомню.

Но не это являлось тем главным, благодаря чему сэр Мартин стал практически и левой, и правой рукой Босса. Он был его советником, его референтом и наперсником именно потому, что в голове у сэра Мартина был сооружен природой абсолютный и безжалостный компьютер, в сравнении с которым реально присутствующие в любом офисе персоналки могли служить разве что банальными игровыми приставками. Как только Боссу приходила в голову какая-нибудь совершенно абсурдная идея (к примеру, желание заняться импортом колумбийского кокаина или экспортом платины), как сэр Мартин, выслушав саму мысль, исчезал на несколько дней в своих апартаментах (они тоже располагались в донжоне, только не под самой крышей, как моя комнатушка, а — что совершенно естественно — на втором этаже, целая анфилада то ли из шести, то ли из семи комнат, вход в которые был запрещен всем, кроме, естественно, Босса, да еще старика-эконома, речь о котором, впрочем, впереди), а по прошествии этих самых нескольких дней появлялся уже с готовым решением в руках, с набором диаграмм, графиков и рисунков, таблиц с расчетами и прочим, что так радует глаз любому бюрократу. Так как Босс отнюдь не мог считаться таким, то он и подходил ко всем выводам и предложениям сэра Мартина как к очередной попытке усложнить то, что можно решить очень просто, заменив предлагаемый алгебраический вариант легким арифметическим, безо всякого извлечения квадратного корня (не говоря уже об интегралах и прочем подобном) — всего лишь сложением, вычитанием, делением и (естественно) умножением, что у него всегда блестяще получалось и получается, но...

Но только после того, как сэр Мартин делал для него всю подготовительную работу.

Хотя была у сэра Мартина в Замке еще одна обязанность, вот только говорить мне о ней пока не хочется, скажу лишь одно — страшный он человек, сэр Мартин, недаром даже Буля его побаивается.

Но все это знакомые персонажи, а ведь есть и те, кто только появляется на этих страницах. И прежде всего — уже упоминавшийся отец Эконом (так и буду называть его в дальнейшем).

Замок — хозяйство большое, и не только по занимаемой площади. А если взять все владения Босса — вместе с прилегающими окрестностями, аэродромом, заповедником для охоты на оленей, морским причалом, который (по слухам) располагается на противоположной стороне острова, если прибавить к этому необходимость снабжения Замка доброкачественной (и в больших количествах, между прочим) пищей, которую отчасти производят (выращивают, отлавливают, собирают) прямо здесь, на острове, а отчасти привозят с материка, да если учесть, что пищу эту, все эти тонны съестных припасов надо не только качественно сохранить, но и приготовить, а ведь есть еще и кастелянские обязанности, есть необходимость следить за порядком во всех тысяча и одной (странное совпадение, не правда ли? Опять приходит на ум двухстворчатая раковина Шахерезады) комнатах Замка, то не стоит удивляться, что в моем собственном табеле о рангах этот сухопарый и шустрый старичок (набросать портрет? Ну, разве что словами. Итак: невысокий, лет шестидесяти пяти, абсолютно лысый, то есть не череп, а бильярдный шар, большие, немного оттопыренные уши, мясистый нос, покрытый старческими веснушками, узкие губы, глаза выцветшие, хотя когда-то они были того голубого цвета, который доступен лишь природным блондинам, представителям нордической расы. Еще надо добавить, что несмотря на возраст и скромную внешнюю стать, отец Эконом отличается недюжинными физическим возможностями — каждое его утро начинается с тренажерного зала, вначале разминка, потом тяжести, потом спарринг, потом стрельба по бегущим мишеням в тире, хорош старичок, очень хорош!) занимает одно из самых высоких мест, практически не уступая Буле и лишь чуть-чуть не догоняя сэра Мартина. Все же остальные — в нижней части листа, хотя есть (а как без этого?) и лидер, перед которым при встрече все мы обязаны (и это не фигуральное выражение, и — конечно же — не метафора) снимать шляпу (берет, кепку, цилиндр, котелок, то есть все, вплоть до головного платка и просто повязки). И это не Босс, ибо Босс — над кромкой листа, над Замком, над миром. Я говорю о своем воспитаннике, ибо это именно ради него в тот уже давний вечер двое неожиданных визитеров — один высокий, а другой коренастый — увели меня из дома и началась совсем другая жизнь!»

Между прочим, это именно та самая глава, которую я считал утерянной: когда на моем стареньком «оливетти», том самом, который я купил за 500 долларов, подаренных мне Безугловым, слетел полностью жесткий диск, то эта глава просто пропала. Остальные удалось восстановить без потерь и переписать на диск другого компьютера, того самого, на котором я пишу и этот текст. А та глава исчезла и я понятия не имел, о чем в ней шла речь. Но как-то раз, копаясь в своем письменном столе, в т.н. «собачьем ящике», то есть том самом, где лежат все документы настоящего сэра Мартина, а так же его дипломы, справки, каталоги выставок и тому подобное, я обнаружил на самом дне пластиковую папку с пачкой бумаг. Это была распечатка написанных глав романа, которую я сделал еще в бытность свою исполнительным продюсером местной «Европы плюс» — на служебном принтере, в один из воскресных дней, когда начальство отсутствовало. Сделал, дал кому-то почитать, видимо, мне вернули, видимо, я засунул в ящик, а потом забыл. На несколько лет. А тут нашел. С этой самой седьмой главой. И я ее перепечатал, она сейчас спокойно лежит среди остальных двадцати и даже вставлена в это повествование. Так что можно спокойно продолжать реконструкцию дальше.

[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20]