Андрей Матвеев

Замок одиночества.

Окончательная реконструкция текста.

[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20]

Глава вторая

Чем, вообще-то, закончилась история Каблукова?

В романе «Эротическая Одиссея» история Каблукова заканчивается тем, что у него все-таки встает и он находит некую даму, которую зовут Викторией Николаевной. Именно в этой последовательности: вначале встает (причем, на другую даму, которой Каблуков и вставляет, хотя опять же — кто может гарантировать, что эта другая дама не есть Виктория Николаевна?), а потом появляется героиня, с которой Каблуков — по законам хеппи-энда — как бы не должен больше расставаться. Точка. Конец листа, дальше просто жизнь.

А это значит, что история Каблукова не закончилась, ибо его создатель, то есть я, пока еще действительно жив, значит, продолжается моя история и продолжается — соответственно — история Джона Ивановича.

Почему-то так получилось, что именно этот образ стал для меня — родным тут не скажешь, слово это просто не то, поправим: именно этот образ стал его создателю, то есть мне, самым близким, и именно с Каблуковым я не то, чтобы отождествляю себя, скажем так — довольно часто я примериваю на себя его шкуру и понимаю, что между нами очень много общего, хотя и безымянный герой «Частного лица», и Алехандро из «Случайных имен», и Левшин/Малахов из незаконченного «Замка одиночества» тоже имеют со мной много чего общего. Но Каблуков — все равно больше, потому что большего раздолбая, чем Джон Иванович, мне придумать не удалось до сих пор. А потому я совершенно четко могу сказать, что случилось с Каблуковым после того, как у него встал и он нашел Викторию Николаевну — после всего этого жизнь Д.К. совершила очередной кульбит и он, как и все мы, оказался в эмиграции.

Не по своей, естественно, воле, так уж случилось, сложилось, получилось, впрочем, и Зюзевякина сия чаша не миновала, да и меня тоже, хотя я-то никуда не уезжал и даже живу все в той же квартире, в которой много лет назад писал роман про Джона Ивановича и Фила Леонидовича.

Но только город за окном другой, другая страна и совсем уж другие люди. От этого ни грустно, ни весело, просто все иное и сами мы тоже стали иными. Я, к примеру, больше никому не говорю, что я — писатель, это я в той жизни был писателем, а теперь я человек, который когда-то был писателем и до сих пор кончиками пальцев помнит это ощущение — как пишутся книги. А на самом деле я — телевизионный продюсер. Правда, пока. Потому что завтра я могу стать кем угодно, как уже много кем был за эти эмиграционные годы.

Например, я был директором по консалтингу, хотя об этом я уже писал. Был я им три месяца, а потом фирма гавкнула. То есть гавкнула она позже, но меня хватило на три месяца. За эти три месяца я научился отправлять факсы, ездить в сауну и думать о том. что я буду делать, когда заработаю очень много денег.

Вообще-то тогда, в самом начале нашей эмиграции, все думали о том, что они будут делать, когда заработают очень много денег. Потому что вокруг каждого из нас вращались люди, которые эти деньги зарабатывали. Не иметь в приятелях миллионера было стыдно. Правда, завтра этот миллионер оказывался так же беден как ты, но у тебя был еще приятель, у которого в знакомых числился вроде бы один действительно настоящий миллионер. Потом оказывалось, что и этот миллионер дутый, но где-то там, на горизонте... В общем, слава Богу, что времена эти прошли, и миллионеры живут своей жизнью, а мы — своей, как то и положено во всем мире, хотя фразу писателя Фитцжеральда о том, что «богатые не похожи на нас с вами» я начал понимать не умозрительно, ныне я просто знаю, что богатые не похожи на нас с вами, а почему и как — стоит ли объяснять то, что и так ясно?

А что касается работ и эмиграции... Начнем. После того, как закончились деньги, свалившиеся на нас из рук сумасшедшего еврея Слуцкого за право экранизации романа про Каблукова, я работал на одного политика. Этот политик хотел создать хантийскую (а может наоборот — мансийскую, сейчас я точно не помню) республику и решил издавать журнал про это. Мы с Кормильцевым (который бывший «Наутилус») и с еще одним моим приятелем должны были этот журнал придумывать, писать и издавать, а политик платил нам деньги. Продолжалось это ровно три месяца, потом политик сказал, что все это ему надоело и журнал он издавать не будет (подробнее об этой замечательной истории — позже), но к этому времени я уже стал директором по консалтингу, как известно, тоже на три месяца.

Следующая моя работа продолжалась тоже около трех месяцев, но говорить о ней можно бесконечно. Я издавал газету для мафии. На самом деле, для самой настоящей мафии самую настоящую газету. Очень смешной эпизод, по всей видимости, именно из него и вышел замысел «Замка одиночества», ведь кто был Сергей Сергеич, по приказу которого господина Левшина, известного в миру как писатель Энди Малахов, в один прекрасный день не умыкнула из дома зловещего вида парочка, как не самый главный мафиози? Как там в тексте?

«Вообще-то если вам никогда не доводилось ездить в машине с завязанными глазами, то можно сказать, что вы просто никогда в машине не ездили. И по одной простой причине — у вас нет никакой возможности смотреть по сторонам, а значит, вы ощущаете езду в ее как бы чистом виде. Хотя на самом деле все это ерунда, то количество адреналина, что попало в мою кровь за последние пятнадцать — двадцать минут просто не позволили бы мне размышлять над такими глубокомысленными вещами. Это уже сейчас, почти месяц спустя, я способен реконструировать тот вечер от A и — что называется — до Z, а значит, и подпустить легкого романтического флера, то бишь всех этих никчемных писательских раздумий о том, что же это такое — езда в ее чистом виде. А тогда...

Тогда я просто сидел на заднем сидении этого чертового лимузина, справа от меня устроился коренастый, слева — высокий, а все мои раздумия были об одном: куда это меня везут, думал я. И еще — что им вообще-то от меня надо? И каким образом мне выбраться из этой передряги? То, что это самая настоящая передряга, я не сомневался ни минуты. Приключение? Да какое к дьяволу приключение, когда тебя под наставленным вороненым стволом вытаскивают из дома, будто ты невесть кто, сажают в машину... Впрочем, все это вы уже и так знаете, если что и остается мне добавить, так лишь одно: на самом деле я испугался намного больше, чем признаюсь в этом сейчас. И не просто испугался! Я был в панике, мною овладел жуткий страх, тот, что называется животным, когда ты лихорадочно думаешь... Честно говоря, уже и не думаешь, просто ощущаешь, чувствуешь каждой клеточкой, каждым сантиметром кожи, что вот он, конец — рядом. И дай Бог, чтобы тебя пронесло, чтобы ты еще раз увидел небо, пусть темное, ночное, пусть даже затянутое сплошь облаками — на кой ляд мне эти звезды, я прекрасно обойдусь и без них, как и без солнца, и без луны, я вообще обойдусь без всего, лишь бы мне сняли повязку с глаз и я вновь видел бы хоть что-нибудь, пусть даже невзрачную, промозглую ночную темноту конца мая. И еще одно — чувствовать, что вокруг тебя незамкнутое пространство, что ты можешь идти, даже не бежать, просто идти, пусть даже слева будет высокий, а справа — коренастый, пусть даже оба они вынут из карманов свои большие черные штуковины, воронено посверкивающие на свету — все это ничего не значит, если ты можешь смотреть и идти, но сейчас я сижу с завязанными глазами и меня везут неизвестно куда и зачем...

Машина в это время, сделав уже невесть какой по счету поворот (а это хорошо чувствуется и с закрытыми глазами), повернула снова и по тому, что меня стало чуть потряхивать, я понял, что мы давно уже выехали за черту города, миновали его предместья, а теперь находимся и вообще невесть где. А значит, что скоро мы доберемся до того самого места, куда меня  везут, следовательно, снимут и повязку с глаз, и все это свидетельствует о том, что я останусь жить, буду живым, жизнь моя не покинет меня и прочее, прочее, прочее, все в том же духе и роде, адреналин уже не так чувствуется в крови, хоть вот тут я могу и ошибаться: просто страх притаился, ведь — вполне возможно — конец поездки станет и концом моего жизненного пути, поставят к ближайшему дереву (если мы едем в лес или же через лес), разрядят в меня... Да и разряжать ничего не надо, дадут пару раз по голове и все — кранты! Так что адреналин не вышел, он растворился, стал чувствоваться не так, как сколько-то минут назад, но я должен быть настороже, расслабляться нельзя ни на секунду — так, по-моему, принято говорить в произведениях сходного жанра?

— Все, — произнес высокий, — приехали!

Машина остановилась, как водится, наступила тишина. Потом открылась дверь, не с моей стороны, с противоположной, хотя я ведь сидел в центре, так что может и с моей, особой разницы нет. В общем, открылась дверь, сначала с одной стороны, потом с другой. А потом мне велели вылезать (так и было сказано: давай, вылазь!) и я вылез. Судя по звукам, мы действительно находились в лесу — ночном, каком-то довольно благоустроенном лесу и совсем скоро я узнаю, зачем меня сюда привезли.

— Сними повязку! — сказал коренастый, и я с удовольствием это сделал.

Это действительно был лес, и действительно благоустроенный. Высокие сосны, а между ними — тьма, но не кромешная, а освещаемая тусклым светом ночных фонарей, равномерно идущих вдоль узкой асфальтированной дорожки, уходящей куда-то за ближайший поворот. Дорога (а была она просто наезженной просекой) заканчивалась непосредственно у начала этой самой дорожки, лимузин остался за спиной, коренастый стал слева от меня, высокий — справа, и ничего не сказав, они как бы дали мне понять: все парень, пора, надо двигаться.

И я пошел вперед, и лес сомкнулся за спиной, фонари были редки, вот узкий пучок света вырывает из тьмы пару сосен и они сразу же вновь скрываются во тьме, но виден следующий фонарь, один, два, три, чтобы чем-то заполнить время и скрасить ожидание (чего-угодно, даже самого неприятного) всегда надо считать. Особенно это помогает в транспорте, в официальных приемных, в кресле зубного врача (не говоря уже вообще о больничной кушетке, на которой с тобой проделывают какие-нибудь малоприятные процедуры — когда-нибудь расскажу об этом подробнее). Так что я шел и считал: вначале фонари, потом начал считать собственные шаги — шестьдесят шесть, шестьдесят семь, шестьдесят восемь... Где-то на сто восемьдесят первом дорожка повернула в очередной раз и внезапно (для меня, естественно, не для сопровождающих) мы оказались перед входом в этакий уютный двухэтажный особнячок, хорошо упрятанный в одном из уголков этого соснового леса. Замечательным было и то, что буквально в нескольких метрах от фронтона здания шумела речка, явно, что неширокая и неглубокая, но — судя по шуму — довольно быстрая, а значит можно представить, какая красота здесь днем, особенно, если в речке еще и рыба водится. — Сколько лет уж собираюсь на рыбалку, но все недосуг, а тут — знал бы, захватил бы удочки, — пошутил я (довольно мрачно, надо сказать), но мне не ответили и я просто встал у входа в дом, ожидая дальнейших указаний. Но они не последовали, просто коренастый пошел в дом, а высокий остался со мной мне не оставалось ничего другого, как пялить глаза на двухэтажный особняк (назовем его — все-таки — именно этим словом). Ни одно окно не светилось, низко над соснами проплывали темные серые тучи, ветер шумел высоко в верхушках деревьев, в общем, нормальный пейзаж нормального (можно даже сказать — качественного) готического романа, давно я уже не читал ничего подобного, еще, наверное, с университета, хотя, впрочем, последние пару лет я увлекался Стивеном Кингом, только это уже не готика в чистом виде, но — однако! — я (по всей видимости) окончательно сбрендил, если могу вот так спокойно размышлять на отвлеченные литературные темы, когда — и это более, чем вероятно — решается моя судьба!

Но тут из дома вышел коренастый и махнул нам рукой. Я поднялся по ступенькам (их было три и были они каменными, а может, просто выложены каменными квадратными плитками?), коренастый стоял, держа дверь приоткрытой и как бы приглашал меня пройти внутрь. Что же, я прошел.

И сразу же попал в большой, чуть освещенный неярким светом холл, в центре которого был круглый стол, а вокруг — четыре резных, с высокими спинками кресла. — В карты умеешь? — вдруг спросил меня коренастый. — Когда-то играл, — ответил я. — Во что? — В покер... — Садись сюда, — и он показал мне на одно из кресел.

Естественно, что напарниками по игре оказались оба моих конфидента, колода нашлась в кармане у высокого, тасовал и сдавал коренастый, а играли они — оба! — гораздо лучше меня. Играли мы на спички, хотя подразумевалось, что каждая спичка — двадцать центов, то есть игра шла не в рублях, а в долларах, но ведь в последние годы валюта эта стала родной для каждого россиянина, и со ста баксами в кармане соотечественники мои чувствуют порою себя намного увереннее, чем с увесистой пачкой родных хрустящих. Вскоре я проиграл уже долларов пятьдесят, карта не шла, да и подзабыл я за долгие годы тонкую науку игры в покер, хотя блефовал — признаюсь — отчаянно, но все равно мне не везло, видимо, вновь адреналин начал бушевать в крови, ведь ситуация становилась все более и более безумной, неужели меня похитили (давайте называть вещи своими именами) из дома и привезли в такую даль лишь затем, чтобы убедиться в моей бездарной игре в королевский покер?

— Выпить хочешь? — спросил вдруг высокий.

Вообще-то я не пью, уже очень много (этак десять, если не больше) лет, с тех самых пор, как понял, что могу закончить свою жизнь под забором (это метафора), но тут мне отчаянно захотелось почувствовать — сначала горлом, а потом и желудком — глоток чего-нибудь крепкого, градусов в сорок, не меньше, причем не коньяка, и — естественно — не рома, а водки, виски, джина или столь модной сейчас текилы, я даже представил, что уже хлебнул подобного крепкого пойла из уютной, широкой плошки прозрачного стекла, вот мои горло, пищевод (про него я отчего-то забыл) и желудок внезапно вскрикнули, а потом запылали — ровно и неярко, и рука моя автоматически потянулась к отсутствующей на столе выпивке, как коренастый сказал высокому, будто напоминая о чем-то, хорошо известном им обоим: он не пьет. И я снова вздрогнул, снова уже подзатихший было адреналин забушевал в крови, значит, они хорошо готовились, подумал я, значит они собирали обо мне самую разную информацию и знают достаточно, интересно, что еще могут поведать обо мне самом эти два странных типа? Что я боюсь собак? Что брюнеток предпочитаю блондинкам и прежде всего потому, что никогда не видел эстетически приемлемых светлых волос на лобке? Что не только не пью, но и не употребляю наркотики, хотя и это тоже было в моей жизни? Что в прошлом году от отсутствия денег чуть не подох с голода, а в начале этого... Но тут высокий опять обратился к коренастому, чем и отвлек меня от собственной персоны:

— Это он не пьет, а я бы все равно выпил!

— Подождешь, недолго осталось!

Высокий замолчал, а коренастый в очередной раз принялся тасовать колоду и тут возле дома послышались шаги, а потом дверь открылась и я спиной почувствовал, что преамбула вечера закончилась и сейчас начинается самое интересное. То, ради чего меня сюда привезли!»

Меня тоже вот так везли в машине, но на самом деле все это было совсем по-другому. Накануне вечером мне позвонила одна знакомая и сказала, что один очень известный уралмашевский бандит очень хочет выпускать газету, потому что этот бандит отличается от всех прочих бандитов тем, что думает о будущем. — Ну и что, сказал я, что он думает о будущем, мне-то какое дело, пусть себе думает, а мне надо думать о том, как семью прокормить. — Во и я о том же, — сказала мне знакомая, — денег у него умотаться, так что заработаешь, тебе какая разница, кто тебе платить будет? — Я подумал и вдруг понял, что мне абсолютно все равно, кто мне будет платить деньги, главное, чтобы они были, а взять их негде. Фирма, в которой я был директором по консалтингу, шла ко дну, еврей Слуцкий, бывший генеральным директором этой фирмы, уже допился до алкоголизма, исполнительный директор фирмы, брат моей жены, понимал в бизнесе не больше меня, потому что был подполковником в отставке, мои московские приятели, поставившие фирме товар, оказались настоящими московскими приятелями, ибо товар этот действительно поставили, только он никому не был нужен, после чего я ни с кем из них больше не приятельствовал и даже не знаю, что с ними случилось в последующие годы, а жить было надо. В настоящей эмиграции, где-нибудь в Австралии или Штатах, я бы пошел торговать пиццей или подавать мячи для гольфа, в нашей эмиграции я принял предложение о встрече.

Офис, в котором она должна была состояться, находился на противоположном конце города, а быть там надо было в девять часов утра. — Только на машине, — сказал я, — иначе не поеду. — Машину подали к половине девятого, и мы поехали.

Сейчас эти люди, между прочим, владеют чуть ли не половиной города. Очень респектабельные люди с главным офисом в самом центре. Но это сейчас. Тогда же их офис находился в цокольном этаже новой двенадцатиэтажки на самой окраине, с улицы в него вела бронированная дверь, за которой торчал, как это и положено, бритоголовый охранник. — Приехал? — спросила моя знакомая. — Звонил, просил подождать, — сказал охранник и мы присели на черный кожаный диван, любезно согласившись выпить по чашечке кофе, предложенной секретаршей.

Секретарша, естественно, была длинноногой крашеной блондинкой с большим бюстом. Очень длинноногой и очень крашеной. В тот раз я впервые увидел такую особую породу: новая секретарша. Я сидел, пил растворимый кофе и думал о том, какого цвета у нее лобок. Тоже крашеный или черный, если она брюнетка. А может, и вовсе бритый. Или рыжеватый, рыжеватый кок спутанных волос между двумя белыми-белыми ногами. Секретарша была в колготках, а потому понять, насколько она загорела, я не мог, хотя это сейчас к осени все с загаром (кипрским, эмиратским, испанским, etc...), а тогда был девяносто третий год и даже Зюзевякин еще проживал в городе Екатеринбурге, а не в городе Дубай (Дубаи). Что же касается рыжих лобков, то на Каблукова они всегда действовали каким-то особым образом. Как-то раз, будучи приглашен в гости хрупкой особой с длинными шатенистыми волосами, Каблуков решил, что должен посмотреть, что у нее между ног. Прямо на кухне он задрал на ней платье, стянул трусы и обомлел: это был не какой-то скромный волосяной бордюрчик, а настоящие заросли, причем намного ярче, чем на голове. Можно представить, как долго Каблуков пытался раскопать в этих зарослях ту самую щель, куда можно как припасть языком, так и вогнать свое собственное естество, проще говоря, вставить свой, каблуковский, член, впрочем, как и любой другой, не каблуковский, мог бы найти свое счастье, прокопав дорогу в этих рыжих и густых завитках. Но вернемся к секретарше, хотя о лобках я еще продолжу.

Секретарша сидела, положив ногу на ногу, и трендела с кем-то по телефону. От нее оглушительно, одуряюще, терпко и даже невыносимо несло самым модным в тот год парфюмом — ядовито-изысканным запахом духов «Сальвадор Дали». Была она в черном платье, на ухоженной шее поблескивала массивная золотая цепочка, в ушах — такие же массивные золотые серьги с бриллиантами. Большой и пухлый рот был ярко накрашен, у меня внезапно заложило уши и я смотрел на то, как высокогрудая крашеная блондинка шевелит губами у телефонной трубки, будто сосет чей-то не очень маленький член. И тут вдруг я увидел, как глаза ее стали стекленеть, рот закрылся, а телефонная трубка просто-таки шмякнулась на аппарат, а сама секретарша вдруг встала и вытянулась чуть ли не по стойке смирно. Я обернулся — в дверях стоял человек-гора.

Самый настоящий человек-гора, с не очень большой головой на бычьей шее, вросшей в мощные, безразмерные плечи, переходящие в гигантское и налитое мускулами тело бывшего борца. — Это он? — спросил человек-гора у секретарши, кивая в мою сторону. — Он, — ответила секретарша. — Пусть зайдет, — сказал человек-гора, и прошел в свой кабинет.

Я проскочил за ним следом. — Садись, — сказал мне хозяин и офиса, и секретарши. — Тебе сказали, что мне надо? — Я, конечно, начал долго и нудно объяснять, что да, мне все сказали, вот только я все равно должен знать, зачем ему это надо, потому что если ты начинаешь что-то придумывать, то тебе надо знать, для чего.

— А чего тут объяснять? — хмыкнула гора, — Я знаю, что надо этой стране, поэтому я должен стать ее президентом, а для этого мне и нужна газета! — И тут я понял, что он тоже сумасшедший. Даже еще более сумасшедший, чем еврей Слуцкий, который почти год назад купил у меня права на экранизацию романа «Эротическая Одиссея», экранизировать который у него никогда не хватило бы денег. Человек-гора был очень богат (богат он и сейчас, думается, намного больше, чем тогда), но далеко не так богат, чтобы стать президентом, для этого надо быть фантастически богатым человеком, ибо только в таком случае ты получишь те связи, без которых тебе никогда не стать президентом.

А еще я понял, что я влип, ибо если человек хочет быть президентом, то он не остановится ни перед чем, и лучше с ним не связываться. Но, с другой стороны, я хотел денег, лучше, если прямо сейчас. А получить их я мог только одним способом: продав самого себя, как продает себя высокогрудая крашеная блондинка в соседней комнате с лобком неустановленного цвета. А продать самого себя я мог только в одном случае — согласившись придумать газету для этого слоноподобного мафиози, ибо ничем больше заинтересовать его не мог, даже если бы он и был гомосексуалистом, то навряд ли клюнул бы на волосатую задницу человека неопределенных занятий, некогда бывшего писателем, которому через год (то есть в 1994) исполнится сорок. И даже если бы он был женского пола, то тоже бы навряд ли чего вышло, ибо такие дамочки предпочитают молодых и мускулистых, а главное — с хорошими шевелюрами. А я лыс. Лыс и с бородой, почти как дедушка Ленин. Откуда этой дамочке знать, что я могу довести ее своими ласками до слез восторга, до впадания в коматозное состояние беспрерывного оргазма? Лыс и все тут, а потому всегда надо помнить гениальную фразу писателя Торнтона Уайлдера из романа «Мартовские иды» — кому ум, кому волосы, говаривала кормилица Цезаря, в очередной раз наблюдая, как первый римский император мажет свою лысину какой-то дурно-пахнущей мазью красного цвета, собираясь на очередное свидание к Клеопатре. А значит, единственное, что остается продать — это собственный ум, спрос же на данный момент имеется только со стороны человека-горы, а потому...

— Ладно, — говорю я, — через неделю я вам все придумаю.

И тут человек-гора говорит фразу, которую я подсознательно ожидал с самого начала разговора: — Че денег надо? — говорит человек-гора, и я радостно объясняю, че надо в качестве аванса, а че — через неделю. Человек-гора открывает стол и бросает мне пачку купюр, это аванс, я беру деньги. Абсолютно не ощущая себя при этом падшим человеком, ибо эмиграция проделывает с нами фантастические вещи. Меняется все. Включая нашу нравственность. Писатель Эдик Лимонов в своей гениальной книге «Это я — Эдичка» описывал, как он сосал у негра, потому что это было единственное, что ему оставалось, чтобы выжить. Я взял деньги у крутого мафиози по той же самой причине, разницы между нами нет никакой и я это прекрасно понимаю, как понимаю и то, что в какой-нибудь совсем уж экстремальной ситуации мог у какого-нибудь негра и отсосать. Если бы, к примеру, знал, что это спасет мою семью с голоду. Слава Богу, что до этого не дошло, тем паче, что терпеть не могу сосать у мужчин. Когда-то давно, в молодости, когда все мы экспериментируем, я пару раз и брал, и давал, но с тех пор предпочитаю, чтобы хуй сосали только у меня, причем, исключительно женщины, а сам обожаю сосать, но только не хуй, а то, что обрамляет лобок. При этом совершенно фантастическими бывают ощущения, когда вы делаете это одновременно, в позиции 69, помню совершенно прикольный разговор с сумасшедшим евреем Слуцким, когда он решил покормить мою семьи то ли омарами, то ли королевскими креветками, и потащил меня пешком в самый фешенебельный по тем временам магазин за этими самыми дарами моря, всю дорогу рассказывая мне про одну свою приятельницу, с которой он только и делает, что занимается оральным сексом в позиции 69, а учитывая, что ночевал он в тот день у меня и еще какой-то час назад я видел его несуразную фигуру с очень толстым животиком, то мне всю дорогу хотелось просто ржать, ибо с моим воображением не составляло особого труда представить себе эту сцену — лежащий беременным эмбрионом Слуцкий и прижавшаяся к нему валетом подруга, хотя, скорее всего, со стороны все мы выглядим не лучше...

А фраза эта — «че денег надо» — стала одной из определяющих для меня наше новое бытие фраз. Впрочем, как и целый ряд других. Например, «это мои проблемы», или наоборот, «это ваши проблемы». Как и «порешаю проблему» (большим топором порешить проблему, тюкнув ее по темечку). Или «надо делиться». Но самая лучшая принадлежит все тому же человеку-горе.

Моей напарнице, той самой, которая и вовлекла меня в эту авантюру, понадобились срочно деньги на санаторий для сына. Она попросила под зарплату у хозяина, тот согласился и достал из сейфа множество пачек с двухсотрублевыми купюрами. А заплатить надо было за санаторий тысяч двести (все цены и нули относятся к девяносто третьему году, разумеется). Напарница моя, увидев малое достоинство купюр и зная нужную сумму, представила, как она попрется через весь город, сначала на метро, потом в трамвае, с пакетом, набитым деньгами, и скорчила рожицу. Человек-гора посмотрел на нее внимательно и как-то очень проникновенно, поднял вверх толстый и волосатый (как и положено) указательный палец правой руки и сказал очень нежным тоном:

— Плохих денег не бывает!

Надо ли говорить, что после этих слов просто необходимо вновь вернуться к Каблукову и Зюзевякину.

[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20]