Андрей Матвеев

Замок одиночества.

Окончательная реконструкция текста.

[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20]

Глава двадцатая

Вот он — долгожданный момент поедания устриц, кульминация, объединенная с развязкой. Каблукову было проще, Каблуков так много и так часто лопал этих двустворчатых моллюсков, что ничего удивительного в них уже не находил: ну, устрицы, ну, хорошо это, возьмем устрицу, возьмем специальный ножик...

На эмиратской вилле Ковязина было (да и есть, наверное) много чего, только вот нож для вскрытия устричных раковин напрочь отсутствовал. Блюдо с устрицами стояло в центре стола, все косились на меня, как на большого специалиста по их поеданию, а значит, и вскрыванию, и доставанию. Не мог же я им начать объяснять, что до этого дня сих моллюсков видел только на картинках да в кино, а то, что смог я столь аппетитно описать моменты трапезничания Джона Ивановича, в кои он так трогательно всасывал в себя (будто припав к сочному женскому лону, вспомним самое начало этого текста с утверждением, что «все женщины любят, когда их сосут!») непередаваемую по вкусу мякоть этих моллюсков, предварительно полив их свежевыжатым лимонным соком, можно отнести лишь к моим писательским талантам, ибо на самом деле видел и собирался я пробовать устриц впервые в жизни.

А тут их еще надо было открыть.

Я взял десертный нож и стал ковыряться им между створок раковины, створки были так плотно сжаты, что нож туда даже не проходил, был я одет, кстати, не в майку, не в эту пресловутую t-shirt, да и не в рубашку с короткими рукавами, а в шелковую рубаху, отчего-то именуемую моделью «Роберт де Ниро», которую мне минувшем июлем подарила жена на день рождения, рубаха была красивая, раковина устрицы — твердая, я — упрямо пихал нож между створками и наконец впихнул, вонзил, засунул, вставил, раковина внезапно распахнулась и вся моя шелковая рубаха оказалась облита устричным соком (пятна эти, впрочем, Ясми отстирала на следующий же день), гости и хозяин разразились радостными воплями и мне было поручено вскрыть и остальные раковины, но я сказал, что лишь после того, как сниму пробу.

Я выколупал (вырезал, вырвал, вычленил, вытащил) само тельце моллюска, нашел по наитию именно то, что надо бросать в рот, выжал на это (как Каблуков поступал в своих многочисленных гастрономических эскападах в «Эротической одиссее») сок из лимона и бросил это (не положил, а именно бросил) в рот.

А потом сжал челюсти и начал жевать.

Все смотрели на меня и ждали, что я скажу после того, как прожую первую устрицу.

Честно говоря, сказать мне было нечего, и прежде всего потому, что я абсолютно ничего не понял. То есть, не разобрал вкуса. Бросил что-то в рот и проглотил. Но это, как я теперь понимаю, был акт сакральный, ибо течения времени романного и времени моего совпали, писатель Матвеев на какое-то время стал Каблуковым, а Каблуков — Матвеевым, что и позволило мне выпучить глаза и прошептать что-то наподобие «волшебно!»

После чего я на сколько-то там минут превратился в автомат по открыванию устриц, а когда я открыл их все, то обнаружил, что за эти самые сколько-то минут народ уже успел изрядно наклюкаться.

И тут-то и началось то самое интересное, ради чего я и отложил всю эту бредятину с устрицами на самую последнюю главу. Ведь именно тогда. когда весь народ так быстро и незаметно, абсолютно по-русски наклюкался, и состоялся мой разговор с Зюзевякиным (отчего-то мне так намного проще писать, чем с Ковязиным), который и привел к тому, что в своем первоначальном варианте роман «Замок одиночества» так и остался незавершенным, а то, что я делаю сейчас — возведение чего-то совершенно иного на давно построенном фундаменте.

Хотя это самое интересное (если уж соблюдать временную точность) началось на самом деле часа через два, после танцев и употребления в больших дозах мороженного «Баскин энд Роббинс» во дворе виллы, сидя в шезлонгах и наблюдая за арабской луной. Внезапно я обнаружил, что все празднуют день рождения хозяина, кроме самого хозяина. Нет хозяина. Нет ни в холле, ни в столовой, ни во дворе. Безугловы здесь, Слуцкий здесь, Лариска здесь, еще несколько несущественных для контекста лиц тоже здесь, а Зюзевякина тире Ковязина нет, хотя это его день рождения. И я отправился на поиски.

Вначале я решил, что он просто уснул, а потому пребывает в собственной спальне на втором этаже, но как только я в нее заглянул, то выяснилось, что в спальне его нет. Не было его и на балконе, то бишь лоджии, с которой открывался такой замечательный вид на галф и на которой я каждое утро делал зарядку. И я решил пойти на берег.

Время было позднее, очень позднее, только в нашей вилле, да еще в будке полицейского, охраняющего покой обитателей этой богатой улицы, горел свет. Хотя полицейский, по всей видимости, тоже спал, как спали и французы в вилле, что справа, и странный то ли пакистанец, то ли иранец в вилле, что слева, и немцы, проживающие через две виллы, и американцы, обитающие наискосок. Все спали, кроме кучки безумных русских, да еще луны, ярко светившей в небе над персидским заливом.

Зюзевякин сидел на камнях и смотрел на лунную дорожку, что напомнило мне последнюю сцену из «Каблукова», когда Джон Иванович, наконец-то, встречается с Викторией Николаевной.

— Ты чего? — спросил я.

—- Думаю, — ответил мне Ковязин, и я (что вполне естественно) спросил, о чем. И вот тут-то и наступает кульминация всего этого повествования, собственно и именуемая последней, двадцатой главой текста под названием «Замок одиночества».

«Вот уже несколько минут я сидел напротив премьер-министра и до сих пор не сказал ему ни единого слова.

Премьер-министр был вальяжен, брутален, отнюдь не молод, но вполне моложав, и похож на мастифа.

Он тоже ничего не говорил и смотрел на меня выжидающе.

Босс стоял за моей спиной и через его руку было перекинута накрахмаленная белоснежная салфетка.

То есть Босс исполнял роль своего дворецкого, а его дворецкий — то есть я — роль Босса.

Но премьер-министр ничего этого не знал и даже (будем надеяться) не подозревал о таком раскладе карт за этим уютным круглым столом в малой гостиной.

Впрочем, если я ничего не говорил премьер-министру, то прежде всего потому, что был ошарашен и думать мог только об одном — о непредсказуемости и гениальности мышления Босса.

Ибо этот окончательный расклад карт был им придуман буквально за пять минут до того, как он вошел в то самое помещение, где я так мило коротал время, пялясь в телеэкраны, да порою глядя в бритый затылок Большого Мака. И войдя, он поманил меня к себе и как-то очень интимно сообщил, что ему надо перемолвиться со мной парой слов. Большой Мак тут же встал и исчез где-то за ближайшей стеной, а мы с Боссом сели рядышком и через минуту я уже начал понимать, что смертушка моя намного ближе, чем мне это казалось еще сегодня утром. Хотя бы потому, что отныне я буду знать намного больше, чем мне бы этого хотелось. И все лишь потому, что Босс решил перестраховаться и выдать за себя вашего покорного слугу, то есть меня. Почему? Ну, ответ не столь прост, хотя и отнюдь не сложен.

Первое. Никто и никогда не видел фотографий Босса в его нынешнем виде, а в том, в каком его знали раньше, он давно уже не существует. Он не стал мне ничего говорить о том, кто и когда сделал ему пластическую операцию, да мне это и не нужно.

Второе. Босс не признался, что отнюдь не сам искал встречи с премьер-министром, а именно тот, через доверенных людей, давно уже напрашивался на нее, И не исключено, что результат этой встречи для Босса может быть отрицательным. Впрочем, пока он ничего не может сказать конкретно, но лучше, если он и будет при встрече, и как бы нет. То есть все будет видеть, все слышать, всегда — если это потребуется — сможет взять руководство на себя (он так и выразился), но изначально премьер-министр даже не будет подозревать, что именно он — Босс.

Третье. Не исключено, что охрана премьер-министра решит внезапно выкинуть какой-нибудь фортель. Конечно, есть Буля и его люди, есть сэр Мартин, тоже прекрасно стреляющий с обеих рук, но неужели я захочу, чтобы Боссу хоть что-нибудь могло угрожать? А если он будет стоять за моим креслом с белой и накрахмаленной салфеткой в руках, то шансов на неблагоприятное разрешение форс-мажорной ситуации (опять прямое цитирование Босса) намного меньше, согласны?

Ну что я мог ответить, да и как я мог не согласиться? Так что вот уже несколько минут, как я сижу напротив премьер-министра за уютным круглым столом (так же внезапно Босс изменил и саму церемонию приема, так что вместо официального банкетного зала мы оказались в этой комнате, куда вход был прямо из его апартаментов) и все еще не говорю ни слова.

Премьер-министр выпивает глоток шампанского, отставляет бокал и пристально смотрит на меня. — Сергей Сергеич, — внезапно говорит он, — вы не догадываетесь, о чем я хотел с вами поговорить?

Я спиной чувствую, как напрягается в этот момент Босс, как он смотрит то на меня, то на премьер-министра и молит Бога об одном — чтобы эта очередная его рискованная игра, сам смысл которой мне все равно неведом до конца, удалась и тогда... Не мне знать, что будет тогда, мне надо поступать, как велено, то бишь быть не более, чем марионеткой, во рука Босса дергается и я чувствую, как тоненькая ниточка, идущая к моей верхней челюсти, заставляет ее дернуться вверх.

— Конечно же нет, ваше превосходительство, — внезапно для себя самого говорю я, — но я с удовольствием согласился на эту встречу, неоднократно убедившись, что вы — человек как слова, так и дела...

— Премного благодарен, — говорит премьер-министр, а Босс за моей спиной вновь дергает все за ту же ниточку.

— И я с нетерпением жду того, о чем вы хотели мне поведать.

— Что же, — говорит премьер-министр, — как вы понимаете, речь пойдет о президенте.

Я в шоке, я чувствую, что то бледнею, то краснею, зато Босс позади довольно фыркает, впрочем, это — скорее всего — мои фантазии. На самом деле он невозмутим, лишь руки его вытворяют какую-то странную и понятную лишь нам двоим пантомиму.

— Вы должны быть в курсе, — продолжает премьер-министр, — что в последнее время тот бизнес, которым мы оба с вами занимаемся, стал подвергаться большой опасности. Под бизнесом я здесь имею в виду не то, каким образом вы, Сергей Сергеич, делаете деньги. Меня это не интересует. Под бизнесом я понимаю власть. То влияние, которые вы оказываете на людей и события в своих сферах, а я в своих. И вот этой власти, этим влияниям сейчас угрожает опасность. Более того, она угрожает и нам с вами, физически. Только представьте...— тут премьер-министр вдруг посмотрел на бокал и какой-то человек в сером, маячивший за его спиной точно так же, как Босс — за моей, сразу же долил ему шампанского. — Так вот, — продолжил премьер-министр, — только представьте, что в окружении президента, так сильно обновившемся за последний год, появилось несколько человек, владеющих информацией и хорошо понимающих, на каких струнах в душе этого немолодого и так уважаемого нами человека надо сыграть, чтобы он резко сменил курс. А смена курса — даже неявная, так, чуть-чуть в сторону, сразу же изменит и все остальное. К примеру, что станет с вашим пакетом акций “Де Бирс”?

— Ничего хорошего, — пробормотал я и по очередному дерганию очередной нити понял, что веду себя правильно.

— А ваши игры на валютной бирже, когда принадлежащие вам пять крупнейших банков вздули доллар так высоко, что этот день был объявлен днем траура?

Тут я просто промолчал и ниточка вновь довольно дернулась.

— А медный контракт, когда под видом материала для какой-то дурацкой статуи вам удалось вывезти... Сколько там было эшелонов?

— Это не важно, — засмеялся я, почувствовав, что вхожу во вкус игры. Более того, я решил перебить премьер-министра и внезапно задал ему совершенно беспардонный (но очень понравившейся, судя по всему, Боссу) вопрос: — Но ведь и вы, ваше превосходительство, имели со всего этого и имели не мало. Вам напомнить, сколько?

— О нет, нет, — засмеялся в ответ и премьер-министр. Не будем считать деньги в карманах друг у друга, Сергей Сергеич. Да ведь у вас их и так предостаточно...

— Хватает, — скромно кивнул я головой и вновь удостоился высочайшей похвалы.

— Так вот, — продолжил премьер-министр — буквально на днях мне стало известно, что первый советник президента по экономике уговорил его подписать указ, по которому самые крупные инвестиционные проекты будут отданы на независимую экспертизу. Сколько вы должны получить от этих проектов в общей сложности и от международного валютного фонда в частности?

— Ну ваше превосходительство... — с укоризной протянул я, а Босс за спиной просто захлебывался от восторга.

— Ах, Сергей Сергеич, Сергей Сергеич, — как-то очень уж жизнерадостно заговорил премьер-министр, — даже не ожидал, что вы такой скромный человек, но ведь понимаете, что еще день, другой и...

— И указ будет подписан! — закончил я за него фразу.

— Да, — очень твердым и жестким голосом сказал премьер-министр. — указ будет подписан и это будет конец.

— А независимая экспертиза? — поинтересовался я. — Эксперты — они ведь тоже люди...

— Это будут не наши эксперты, — сказал премьер-министр, один из Канады, один из Австралии, двое, по-моему, из США и еще один из Великобритании.

— Понятно, — кивнул я головой, и самое удивительное в том, что мне действительно все было ясно. Боссу даже не было нужды больше дергать меня за ниточки. Премьер-министр прекрасно обрисовал проблему и ее надо было решать. Еще два, ну, три дня максимум, и президент подпишет указ. Если, конечно, он готов и уже лежит у него на столе. А если еще не лежит и еще можно сделать так, чтобы он туда не лег? Если дать президенту понять, что ему не надо подписывать этот указ и тогда... Но начну я не с этого, — подумал я и обратился к премьер-министру:

— Ваше превосходительство, не хотите ли вы предложить мне...

— О нет, нет, — изменился в лице премьер-министр, — я даже и подумать бы об этом не смог...

— Тогда ответьте мне на вопрос следующего содержания (премьер-министр сразу же напрягся), указ уже на столе у президента?

— Нет.

— А кто готовит его?

— Непосредственно первый советник по экономике.

— И никто больше?

— И никто больше.

— Ну так давайте, ваше превосходительство, сделаем так, чтобы он не смог подготовить этот указ...

— Как? — И тут я понял, что премьер-министр приехал в Замок только ради ответа на этот вопрос. Больше того, я даже понял, что смогу на него ответить, причем решение, которое я собираюсь предложить, понравится всем присутствующим (впрочем, о человеке в сером я сказать ничего не могу и говорю лишь за премьер-министра, Босса и себя).

— Все очень просто, — и я случайно посмотрел на уже допитый мною бокал шампанского. Босс (видимо, ухмыляясь при этом до ушей) сразу же наполнил его вновь. — Все очень просто, — повторил я и сделал вид, что задумался. Пауза была необходима, чтобы придать происходящему еще более торжественный вид. — Знаете, ваше превосходительство, — внезапно продолжил я совсем другим, чуть ли не залихватски-игривым тоном, — вы еще не осмотрели Замок?

— Нет, — недоуменно ответил премьер-министр.

— А зря, здесь есть на что посмотреть! —- по тому, как заходили ниточки в руках у Босса, я понял, что он обо всем уже догадался и приветствует меня громкими аплодисментами.

— Ничуть не сомневаюсь, — растеряно сказал премьер-министр, — но все же мы говорили, Сергей Сергеич, о другом!

— А вот и нет! — чуть ли не закричал я, — Ведь у меня такой замечательный Замок, что первый советник по экономике должен просто мечтать посмотреть на него. Да что посмотреть, здесь много свободных комнат, есть очень уютные подвалы, еще один лишний рот — ну разве он меня разорит?

Премьер-министр начал понимать и посмотрел на меня широко раскрытыми глазами. Мне даже показалось, что где-то там, в этих жестких и безжалостных глазах прожженного политика мелькнул страх и тут я понял, что обычно испытывает Босс, когда не просто разговаривает с людьми, но и решает их судьбы. Наслаждение, может быть, что и оргазм, такой же самый оргазм, какой обычный смертный получает при банальном коитусе со смазливой дамочкой, хотя бы той самой шатенкой, что ожидает сейчас нас в одной из комнат по соседству, деля ее с тремя такими же смазливыми блондинками. Но то — обычный смертный, а то — Босс, и оргазм сейчас — у меня!

И я продолжил. — Все просто, ваше превосходительство, — сказал я, — у нас еще есть два дня. Я надеюсь, что вы поможете мне необходимой информацией, а люди для выполнения поручения у меня есть. Я сейчас же переговорю с ними, так что мы вновь встретимся через час. Но вы не будете скучать, я вам обещаю. Да, ваше превосходительство, а как вы относитесь к блондинкам?

Босс не просто рукоплескал за моей спиной. Он был готов немедленно повысить мое жалованье. Причем — минимум на треть!»

— Так о чем ты думаешь? — переспросил я Зюзевякина, и он ответил мне очень странной фразой: — Я думаю о деньгах!

— О деньгах?

— Тебе этого никогда не понять, у тебя их никогда не было. Ты смотришь на эту виллу и думаешь, что это максимум, к которому можно стремиться...

— Я ничего не думаю!

— Не ты, так другие, но я то знаю, что все это ерунда. Это не деньги. Это мелочь.

— А откуда у тебя вообще деньги?

— Ты ведь знаешь, что на эти вопросы я не отвечаю никому и никогда, хотя деньги — они делаются, они берутся...

 — Откуда берутся твои деньги?

 До сих пор я не знаю, как относиться к тому, что я тогда услышал. Может, просто как к пьяному бреду, может, как к попытке подыграть писателю и подарить ему некую историю из тех, что на самом деле никогда не существовало, но рассказчику хочется, чтобы это было и он, что называется, выдает желаемое за действительное, иллюзия становится реальностью, реальность плавно перетекает в иллюзию, но в тот ночной час, в полнолуние, на берегу Персидского залива я в очередной раз убедился в том, что все наши писательские фантазии лишь какие-то убогие ремарки на полях самой жизни, да и как иначе мне было думать, когда я услышал рассказ о скромных штольнях в уральских лесах, скромных и заброшенных, про которые знает только один человек на свете, и человек этот сидит сейчас рядом со мной. И я сразу представил, как по этой комарино-клещевой тайге пробирается герой моего романа, Фил Леонидович Зюзевякин, как он настороженно осматривается, опасаясь — нет, не волков и не медведей, а людей, которые могут идти по его следам, чтобы выследить, вынюхать, вызнать про то, где хранятся его сокровища.

Но никто не идет по его следам, так что можно спокойно добраться до знакомого склона с поваленной елью (сосной, березой, лиственницей, осиной, кедром), под которым и находится собственно сокровищница, что в ней? Да какая разница, аметисты это или изумруды, турмалины или какая прочая минералогическая редкость. Может быть именно то, что второй мой дед, по отцу, Константин Константинович Матвеев, который ушел из этого мира за три года до моего рождения (он умер в 1951, я родился в 1954), был известным геологом, основателем, ректором и прочая, прочая, и выработало у меня потрясающий иммунитет ко всему геолого-минералогическому, любой камень, даже алмаз, для меня просто камень, или — как в случае с Зюзевякиным — основа романной фабулы, с заброшенной штольней, в которой он хранит свое состояние.

Но дальше, между прочим, стало еще интереснее. Уже когда мы вернулись и я лопал то ли рамбутан, то ли манго, пытаясь переварить полученную информацию и понять, насколько сильно мне навешали, что называется, лапшу на уши.

Рамбутан этот, между прочим (или манго, тоже между прочим) я лопал на уже упомянутой лоджии, ожидая, когда гости угомонятся и можно будет пойти спать. И тут вдруг рядом объявился Зюзевякин, отечески приобняв меня за плечи.

— Смотришь? — спросил он.

 — Смотрю, — ответил я, действительно продолжая смотреть на светлеющее небо, и на тихую гладь залива, в общем, наслаждаясь, что называется, лирическим пейзажем, который — по определению — должен вносить в наши души успокоение.

— Знаешь, — вдруг сказал он мне, — когда я смотрю отсюда на Залив, то вдруг перестаю понимать, зачем все это мне надо...

— Что — это?

И тут начинается последний монолог Зюзевякина, после чего, собственно, данная реконструкция естественным образом подходит к концу.

 — У меня много денег, — сказал он мне, — так много, что хватит и на внуков, и на правнуков. Но когда я смотрю с этой вот лоджии на Залив, то думаю, что все это зря, потому что я все равно умру, и ничего этого больше не буду видеть, и какой тогда прок от того , что у меня есть деньги, а у тебя их нет?

Когда я через год вновь оказался в Эмиратах, то никакого Зюзевякина больше не существовало, остался один Ковязин, с шофером-арабом, новой кухаркой и партнерами, плохо говорящими (точнее, почти не говорящими) по-русски. У него был офис в самом высоком небоскребе Дубая, и устриц он уже мне не покупал, хотя на фиш-маркете мы, все же, побывали. И разговоров таких с ним я больше не вел, да, по всей видимости, и вести не буду. Но эта его фраза, о том, что вот у него денег много, а у меня их нет, но разницы никакой, вдруг сделала для меня невозможным завершение первоначального варианта романа «Замок одиночества», ибо главной его темой, как вы уже, наверное, догадались, были деньги и власть. Но прежде всего деньги, ибо именно они порождают второе. Я знаю, конечно, как должны были развиваться события в дальнейшем: Энди занял бы место Босса окончательно, то есть Буля вступил бы с Энди в уговор и устранил Босса, чему все были бы довольны, даже премьер-министр, а закончиться все должно было бы тем, что одной прекрасной ночью Энди, распустив псарню и прихватив с собой Парцифаля и брюнетку (оказавшуюся старшей единоутробной сестрой подопечного нашего героя), поджег бы Замок и бежал с острова, не в силах вести эту чуждую себе жизнь.

Хотя на самом деле такой финал был бы не правдой, и стоит ли объяснять, почему.

Что же касается меня, то я рад лишь одному — эта страница, точнее то, что я до нее добрался, доказывает главное: сам я действительно остался собой и могу с полным правом поставить последнюю точку, а потом, взяв с собой сэра Мартина, пойти с ним гулять в то место, которое отчего-то именуется «Васькиной горкой» — странным образом сохранившийся лесок на холме в черте города. С одной стороны этого холма — дорога, по которой бесконечной чередой едут автомобили, с другой — старое, заброшенное мусульманское кладбище, откуда на вершину иногда прилетает пара соколов, давая нам всем понять, что существует еще и иной мир, вот только он где-то совсем, совсем далеко, так что стоит ли о нем жалеть?

Я и не жалею, я просто думаю о том, что с каждым годом соколов становится все меньше и меньше, да и холмов таких поблизости от города уже почти не встретишь, а ведь это так красиво, когда в предвечернем солнце ты видишь бело-черного, пятнистого пса, стремительно бегущего вверх по высокой зеленой траве...

[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20]