Андрей Матвеев

Замок одиночества.

Окончательная реконструкция текста.

[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20]

Глава тринадцатая

В марте девяносто пятого года, когда я уже был принят в штат местной «Европы плюс» со смешным окладом в сто долларов, мне позвонили из телекомпании «Четвертый канал», из программы «Ночной клуб хит-хаос». Вообще-то, была у них тогда такая музыкальная программа «Хит-хаос ньюс», которую делали три милых человека — длинноногая девочка Лера Костюник, очень полный молодой человек Алексей Амелько и славный парень Сергей Мишин. Сегодня этой программы нет, Мишин работает на том же канале выпускающим режиссером, Лера — репортером, а Амелько вообще занимается клубным бизнесом, хотя все это просто преамбула.

Другое дело: зачем они мне позвонили. А позвонили они мне вот зачем. В город должен был приехать старый мой знакомый Б.Г., он же Борис Гребенщиков, он же Борис Борисыч, которого, почему-то, боятся все журналисты. Причем, понятно, почему боятся. Борис Борисыч всегда несет такой бред, что они просто теряются и не понимают, как этот бред воспринимать. А я не журналист, да еще после того, как в восемьдесят пятом, в период своей жизни в андеграунде, сделал с Б.Г. многочасовое интервью, которое даже сейчас можно отыскать в «интернете», считаюсь специалистом по оному субъекту. То есть я его не боюсь. Вот они и позвонили мне с предложением провести очередное интервью с господином Гребенщиковым прямо в прямом эфире, потому что со мной он, скорее всего, будет говорить, а с ними — нет. Наивные, надо знать, что Б.Г. всегда говорит только с самим собой, но я все равно согласился, потому что мне тоже надо было задать Гребенщикову один вопрос.

И вопрос этот напрямую касался «Beatles: радиоверсии», с целью создания которой я и пришел в минувшем сентябре девяносто четвертого года на «Европу плюс» и работа над которой никак не начиналась, потому что Наумов не мог найти спонсора.

Естественно, что от Гребенщикова мне не требовалось никакого совета — об этом можно было бы и не говорить, не требовалось мне от него и одобрения моего будущего проекта: в тот год мне исполнилось сорок, а иметь в этом возрасте гуру можно лишь в том случае, если этот гуру живет где-нибудь в Непале, а никак не в Санкт-Петербурге, но мне действительно хотелось задать ему один вопрос, хотя предистория его (собственно вопроса) уведет меня достаточно далеко от изложения собственно нашей эмиграции, то бишь от контекста, а значит, что и от окончательной реконструкции начатого, но так и не законченного летом девяносто пятого года романа. Но одно уточнение я тут дать все равно должен, ибо оно, как это говорится, исключительно концептуально: Б.Г. для меня во многом фигура лакмусовая, ибо если бы не встреча с ним, то я бы оставался скорее разрушителем мифов, чем стал их создателем, даже то, чем я занимаюсь сейчас — это создание мифа, начиная с девяносто пятого и по эти холодные (вот черт!) майские дни девяносто девятого я создаю миф о том, как некий писатель начал писать роман, но оказалось, что реальность намного фантастичнее, чем самые разудалые повороты его собственного воображения, да вдобавок ко всему, писатель этот оказался в эмиграции в собственной стране, вместе с семьей, где какое-то время пребывал просто за чертой бедности, не на пороге голодной смерти, конечно, но почти рядом, и тут ему, этому писателю, пришла в голову идея поработать на радио, он попробовал, у него стало получаться, но его выгнали (давайте называть вещи своими именами) с этой радиостанции и тогда одним дурацким летним днем, ближе к вечеру, отправляясь с одной квартиры (той, где он жил с женой и маленькой дочерью) на другую (где он собирался жить после ремонта, который делал вместе с женой, приемным сыном, племянником жены, погибшим через год, в таком же июле, даже почти день в день — то ли сорвался с крыши, то ли произошло что-то другое, но с тем же летальным исходом) и еще одним безумным альпинистом, который решил научиться писать прозу и подался к писателю в ученики, так вот, продираясь сквозь дебри этого безумного абзаца и вновь оказавшись на предвечерней трамвайной остановке пустым и гулким вечером июля девяноста четвертого года писатель Матвеев вдруг обнаружил, что ему безумно хочется воплотить свои давнюю идею — озвучить миф о Beatles. Именно озвучить, а не написать (точка после Beatles поставлена не случайно), потому что их — прежде всего — надо слушать и слышать. И еще, естественно, писатель надеялся, что это даст ему возможность выбраться из финансовой дыры, но главное было — это определить, что делать, то ли создавать миф, то ли развенчивать его, ибо как для того, так и для другого лучше Beatles кандидатур не найти. Мне, конечно, в том возрасте и состоянии души, в которых я пребывал, хотелось больше мифотворчества, собственно говоря, когда я пришел к Наумову, то синопсис сериала был написан именно с этой точки зрения, но появление Б.Г. давало мне возможность посоветоваться с одним из самых замечательных экспертов, которые существовали и существуют (по данной, конечно, теме) в нашей стране, так что звонок с телекомпании «4 канал» я воспринял как определенного рода мистический знак.

(Это, кстати, моя старая беда — везде вылавливать знаки, собственно, понимая это и стараясь с этим же бороться, я и написал роман «Случайные имена», в чем-то это помогло, но лишь в чем-то — привычка осталась, как и не менее дурацкая привычка к чтению гороскопов...)

И все, вроде бы, происходило так, как и было запланировано Тем, Кто Все Видит, кроме одного (хотя это должен был запланировать я) — Б.Г. прибыл в телекомпанию в абсолютно невменяемом состоянии. То есть он был пьян как сапожник (так говорили до переворота семнадцатого года), как футбольный фанат (так говорят сейчас), он был настолько назюзюкавшимся виски, что первые десять минут нашего общения мог только хрюкать и хмыкать и радостно (при этом — как всегда очаровательно) улыбаться. Я, конечно, задал ему свой вопрос, думая, что он его протрезвит, но в ответ услышал слово «миф» с очень растянутым «ф» на конце, что-то вроде «му-и-и-ф-ффффффффффф....», а потом на пришлось идти в студию и тут начались совсем другие проблемы: это был прямой эфир, я был, между прочим, в прямом эфире, да и вообще перед телекамерой, чуть ли не первый раз в жизни, а тут еще рядом сидел пьяный в сраку (можно — в жопу) Б.Г. и я должен был его разговорить. Пьяным же он был, между прочим, потому, что месяц до этого пребывал в Непале у своего гуру, где не пил, а медитировал, по возвращению решил немного выпить, ну и понеслась родимая. А у меня — прямой эфир, а он, гад, улыбается своей очаровательной улыбкой и что-то мычит, а я сижу тут ночью (ночной эфир был, между прочим) и думаю о том, как у меня дома маленький Мартик (ему было тогда три с половиной месяца), скучает ли, кушал ли, не обижают ли его мои домашние, в общем, думаю, а ногой пинаю Гребенщикова под столом, чтобы он скорее трезвел и начинал отвечать мне на вопросы, не про Beatles уже, конечно, а просто на вопросы, ради которых меня и пригласили на этот дурацкий телеканал. Кстати, недавно совершенно случайно я вдруг просмотрел эту видеозапись и долго веселился, особенно от того, что на мне была напялена фирменная майка «Европы плюс» — шла она мне как корове седло, но тогда, по всей видимости, я был настолько счастлив, что нашел работу, что готов был надеть хоть фирменные подштанники, не говоря уже о плавках...

Когда же меня глубокой ночью привезли после эфира домой, то я узнал, что как только из телевизора донесся мой голос, то Мартин сошел (на какое-то время, слава Богу) с ума и начал с жуткой скоростью носиться по комнате и лаять, это «а». И есть «б»: я заявил домашним, что никогда не смогу работать в том сумасшедшем доме, который называется телевидением. Вот только с этим я явно поспешил, хотя последние несколько лет постоянно и цитирую фразу Вуди Аллена из одного его старого фильма, вроде бы «Манхеттена»: вот уволюсь с телевидения, тогда и буду книги писать. Иногда я цитирую эту фразу своему генеральному директору, его лицо начинает подергиваться и он, тщательно подбирая слова, долго объясняет мне, что я сам не понимаю своего счастья, ибо когда наберу достаточно материала, то смогу такой роман написать! И в этом месте я действительно понимаю, что опять пора из контекста нырнуть непосредственно в сам текст.

«И это был самый смешной вопрос, который я когда-либо слышал.

И действительно, чем мне мог помочь Босс? Разве что одним: подогнать к подножию холма джип, погрузить меня в него (пусть даже накрепко завязав перед этим глаза и сковав руки парой замечательно-никелированных наручников) и доставить обратно на аэродром, где уже ждал бы тот самый уютный и приватный самолетик, который... Но что толку мечтать беспричинно — никогда уже больше не видать мне собственной квартиры, ведь ничто не заставит Босса отпустить восвояси того, кто хоть немного, но прикоснулся к тайне его уединенного обиталища, именуемого среди местных обитателей Замком Одиночества, тем самым Замком, в одном из покоев которого и нахожусь я именно в этот момент. Парцифаль с удивлением смотрит на меня, будто так и не может понять: отчего это его гувернер тире воспитатель разразился столь непристойно-испуганным криком, что под стать разве что плохим фильмам ужасов. Что же касается Босса, то тот откровенно смеется и вновь, широко, можно даже сказать — картинно улыбаясь, спрашивает меня: — Чем  могу помочь?

Но это всего лишь дань некоему ритуалу, согласно которому Босс играет в воспитанного человека. Я прекрасно понимаю, что его абсолютно не волнует, что это стряслось со мной, как не волнует его вообще ничего, ведь иначе он не был бы Боссом и никогда не смог бы возвести в этом удаленном месте таинственный Замок, как никогда бы не смог возглавить то, что в местном фольклоре именуется не иначе, как “Империей Босса”, но хватит пытаться дать оценку тому, в чем я пока столь мало понимаю, моя задача в ином — передавать факты, один за другим, стараясь последовательно воссоздать ту картину, которая и станет моей лебединой песней, пусть и пишется она не на хорошей бумаге и не в кабинете, за столь обжитым и уютным для хозяина письменным столом, вновь упомяну толстый и безобразный блокнот, похищенный у отца Эконома, да еще могу сказать, что карандаш становится все короче и короче, а ведь даже половины своего повествования я не успел поведать миру. Но пора продолжать.

— Я прервал ваши занятия? — все так же иезуитски (необходимый для данного контекста эпитет) улыбаясь, спрашивает Босс. — Простите, простите, друзья мои, но так уж случилось, что у нашего нового друга появляются дополнительные обязанности.

— Какие, отец? — заинтересованно спрашивает Парцифль.

— Твоя псарня, малыш, — говорит Босс, пристально смотря на сына, — ты знаешь, мне только что пришлось рассчитать человека, присматривающего за питомцами...

В комнате повисла тишина, точнее не скажешь, хотя я и понимаю всю банальность этого определения. Но так уж случилось, что именно тишина и именно повисла — внезапно и сразу, можно еще добавить, что была она зловещей, холодной, настораживающей, грозной, пугающей, многоговорящей, etc, что было в этой тишине что-то склизкое и пованивающее, что пахла она кровью и разложением, гибель чьей-то мыслящей плоти — вот о чем говорила она и стоит ли предполагать, что случилось в действительности, тем паче, что ни Були, ни сэра Мартина не было поблизости, а значит, что и тот, и другой имели прекрасную возможность произвести увольнение, сделать расчет, пустить бедного человека, работающего на замковой псарне в расход — пристрелить, заколоть ножом, замуровать в стене (хотя это только для самых почетных клиентов, для VIP, как принято говорить в наступившие времена, навряд ли бедный псарь — слово, между прочим, выверено по словарю — может быть отнесен к этой категории общества, чего я не могу не сказать, к примеру, о покойной матери Парцифаля, вспомним сразу же и о его сестре, судьба которой волнует меня не меньше, но о которой не известно вообще ничего, впрочем, тут надо употребить наречие “пока”), сбросить с этой самой стены вниз, на выступающие из воды камни, в общем, многое что можно было сделать с бедным псарем за это время, но вновь прислушаемся к словам Босса, что он скажет сейчас, когда уже явно пора прервать паузу?

— Так вот, милейший, — серьезным тоном говорит мне Босс, — мне и пришло в голову, что пока вы с Парцифалем не приступили к плотным занятиям, а ваша деятельность в качестве моего дворецкого еще тоже лишь планируется, вам н плохо бы поработать на псарне, хотя бы до тех пор, пока мне не подберут какого-нибудь человечка, который освободил бы вас от этих обязанностей...

Что я могу сказать? Повторить, что я боюсь собак даже больше, чем самого Босса? Что если бы он хотел как можно быстрее покончить с моим путем на этой Земле, то не смог бы придумать ничего лучше, чем приставить меня к этим исчадиям ада, что именуются псами? Что навряд ли я продержусь хотя бы пару часов в помещении, со всех сторон которого на меня будут зловонно (а как еще?) дышать оскаленные зубастые пасти и грозно посверкивать безжалостные зрачки? Что я готов упасть на колени, лишь бы Босс отменил свой приказ, что я готов на все, даже на то, чтобы вручную убирать дерьмо за самим Боссом и его сыном, более того — готов стать подстилкой самому Боссу (если, конечно, он человек определенных наклонностей), но только бы меня избавили от этой неотвратимой смерти, что пахнула на меня сразу же, как Босс сделал свое предложение.

—- Соглашайся, — внезапно прошептал мне на ухо Парцифаль, — это совсем не так страшно, как ты думаешь!

Это добило меня окончательно. Я понял, что отец и сын находятся в сговоре, что верх блаженства для обоих — видеть, как мое тело будет разорвано в клочья безжалостными обитателями парцифалевой (ведь собаки — это его увлечение) псарни, что нет для них — Босса и Парцифаля — ничего приятнее, чем смотреть на кровоточащий труп, над которым склонилось — сколько точно? ничего, скоро узнаю! — не менее дюжины псов. И еще я понял, что даже несколько часов отсрочки мне не будет дано, прямо сейчас, через мгновение — другое, меня поведут на таинственную псарню и там...

— Ну что, пора идти?! — то ли спросил, то ли приказал Босс, и первым направился к дверям.

Шествие получалось торжественным. Ведь за первым же поворотом, ведущим от комнат (их анфилады) Парцифаля к большой лестнице донжона, нас поджидал сэр Мартин, как всегда молчаливый, одетый, на этот раз, в черную рубашку и черные брюки, заправленные в черные лаковые сапоги для верховой езды. В руках у сэра Мартина был коротенький хлыст, скорее всего, он действительно собирался размяться, но решил присоединиться к нам, вот только зачем?

А еще через поворот объявился и Буля, он тоже переоделся, напялил на себя банальный камуфляж и стал выглядеть так, как и должно человеку его ранга — наемником, псом войны, каким-нибудь из беретов, диким гусем, затесавшимся в стаю безобидных голубей и цесарок, вот только это не больше, чем просто красивый риторический оборот —- безобидным в этой стае был лишь я, от остальных так и несло одним желанием — убивать, это я чувствовал каждой клеточкой собственного мозга.

Вот так, торжественной шеренгой (впереди Босс, затем — сэр Мартин, затем Парцифаль, потом ваш покорный слуга, замыкающим — Буля), мы и вышли во двор, залитый к этому часу — время, между прочим, приближалось к полудню — ослепительным солнечным светом, как и положено в теплых широтах, где днем наступает сладострастная пора сьесты, когда все нормальные люди укладываются в лениво раскачивающиеся гамаки и придаются долгому и томительному “эль дольче фар ниенте” (еще бы знать, как это пишется на итальянском?), когда даже плотские страсти — и те отходят на второй, а то и на третий план (только представьте, что в жару, когда термометр переваливает за тридцать пять, ты обнимаешь мокрое и хлюпающее женское тело, нет — сиеста вещь целомудренная!), в общем, именно в этот жаркий и почти полуденный час мы торжественной шеренгой стали пересекать залитый ослепительным солнцем и абсолютно пустой двор Замка, направляясь к отдаленно стоящему одноэтажному пристрою, сложенному из таких же, как и Замок, грубо отделанных плит.

Я мечтал, чтобы со мной случился тепловой удар. Чтобы солнце настолько напекло мне голову, что в глазах моих зароились бы радужные мухи, сердце провалилось в ватную пустоту, рот наполнился бы медного вкуса слюной и я потерял бы сознание. Тогда меня унесли бы обратно в Замок, бросили бы в каком-нибудь из закутков первого этажа или даже подвала — страшного и таинственного подвала Замка, из которого нельзя выйти живым, но это все равно лучше чем псарня с ее обитателями. И у меня действительно зароились в глазах радужные мухи и сердце начало проваливаться в ватную пустоту, но рот не успел заполниться медного вкуса слюной — мы подошли к плотно закрытой двери псарни.

— Открывать? — спросил, веселясь, Босс.

Все отчего-то молчали, будто чувствуя торжественность приближающегося  момента — моего ухода из этого мира. Сэр Мартин задумчиво смотрел куда-то поверх головы Босса, будто замышляя очередную долговременную интригу, которая должна была дать — чего? На этот вопрос мне, наверное, уже никогда не ответить, как и не перечислить, чем занимались все остальные участники почетного шествия, ибо Буля подошел к двери и потянул ее на себя.

Черный проем манил прохладой, но это явно была ловушка.

От жары можно было ожидать разве что теплового удара и всех его последствий.

От прохлады псарни несло смертью.

Ноги мои подогнулись в коленках, я почувствовал, как по спине струится целый ручей пота.

— Идите, — вдруг прошептал мне в спину стоящий позади Парцифаль, — идите, ничего не бойтесь!

Босс, сэр Мартин и Буля стояли у двери вежливым полукругом и все одновременно предлагали мне идти первым.

Мне показалось, что я начинаю сходить с ума. Еще ни разу в жизни я не оказывался в ситуации вынужденного самоубийцы, если и получалось, что жизнь моя оказывалась перед какой-то угрозой, то это всегда была “как бы” угроза и существовала надежда, что Некто вновь сжалится и дни мои не прервутся так внезапно. Но тут все было по другому. Я вспомнил отчего-то все, некогда читанные, античные байки про римских гладиаторов, про то, как они выходили на арену очередного Коллизея и знали, насколько мал шанс, что они выберутся из ожидающей их передряги живыми. Пусть израненными, пусть окровавленными, но живыми. Но то были гладиаторы, как сейчас бы сказали — люди, прошедшие специальную подготовку. Они прекрасно осознавали, что их там ожидают разъяренные львы, жаждущие крови молосские псы в ошейниках, покрытых десяти (а то и больше) сантиметровыми шипами, не говоря уже о им же подобных — таких же специально обученных, закованных в железо, с мечами и дубинками в руках. Они шли, чтобы драться и не умирать. Я же — умирать и не драться, в этом была вся разница и потому я никак не мог набраться смелости и сделать первый шаг.

— Ну иди же, иди, — приветливо проговорил Босс.

— Не бойтесь, — ласково прошептал Парцифаль.

Сэр Мартин и Буля вежливо отошли от черного проема, из которого так приятно веяло прохладой.

Мне ничего не оставалось, как решительно войти в помещение псарни. Было абсолютно темно и не видно было ни зги!»

Что же касается мифа, Beatles и моего дальнейшего пребывания в медиа-бизнесе, то история эта еще займет какую-то часть текстового пространства этой главы. Естественно, что никакого спонсора Наумов мне так и не нашел, но зато нашел его я сам: как-то раз ко мне обратился муж моей бывшей работодательницы, пребывающий в роли рекламного начальника одного из банков. Ему требовался набор слоганов для банка, а заплатить мне можно было намного меньше, чем какому-либо рекламному агентству, да и сделал бы я это лучше. Получив заказ на халтуру, я просидел весь вечер за компьютером, а на следующий день уже повез варианты. И когда мы курили у входа в банк, то Женя (так зовут этого славного человека) сказал, что ему нужна какая-то нетривиальная рекламная акция, имиджевая, для банка. И я, как фокусник, достал из кармана рубашки колоду с девяносто шестью еще не написанными сериями (точнее, шесть уже были написаны) моей радиоверсии. А потом в срочном порядке мы со звукорежиссером смонтировали пробную серию (или «пилот»). А потом было самое смешное (жаль, что я при этом не присутствовал) — мой внезапный благодетель (впрочем, он тоже что-то впоследствии заработал, так как все деньги банк нам гнал через рекламное агентство, принадлежащее как раз его жене) сдавал пробную серию правлению банка. Я до сих пор представляю, как в комнате с высоким, ну просто очень высоким потолком, за длинным овальным столом, в удобных креслах, так хорошо располагающих к подсчитыванию многомиллионных сумм, сидят члены правления, господа и дамы, а Женя приносит кассетный магнитофон и начинается какой-то полный бред, который имеет отношение к присутствующим только потому, что благодаря героям этого бреда денег кое-кто заработал намного больше, чем как в этом, отдельно взятом банке, так и во всех наших городских банках вместе взятых. Ясна моя мысль? Нет? Деньги роднили, доллары и фунты. Банкиры слушали сериал, главным мифом которого была не только музыка, но и деньги, благодаря этому, видимо, банкиры и решили выделить на рекламную компанию в таком вот нетрадиционном виде определенную сумму и я, дождавшись подписания договора, улетел к Зюзевякину в Эмираты, оставив недописанным роман «Замок одиночества». А вернувшись, был вынужден сесть за сериал.

И писал по четыре серии в неделю.

Несмотря ни на что.

И когда, в ночь с седьмого на восьмое июля девяносто шестого года, племянник моей жены разбился насмерть, упав с крыши, то, отправив дочь к моей хорошей подруге (тренеру и хэндлеру, то есть главному человеку по сэру Мартину) Тамаре, жена, что совершенно естественно, была с тещей и своим братом, отцом погибшего Олега, я сел писать очередную серию. Самое нелепое во всем этом было то, что в этот день я писал серию, посвященную мифу о смерти Пола Маккартни в 1966 году. В день настоящей смерти я писал о смерти мифической. Накануне ночью шел жуткий ливень, в раскрытые окна все еще несло дождевой свежестью. Я дописал серию, взглянул на Мартина, который сидел в кресле рядом с моим письменным столом и смотрел в раскрытое окно, вспомнил о том, что через каких-то двадцать дней погибший минувшей ночью Олежка должен был сдавать экзамены в военное училище на кинолога и понял, что временами я просто ненавижу свой дар. Прости меня, конечно, Господи, за эти слова, но временами я действительно ненавижу свой дар, хотя если отнять его у меня, то что останется? Правильно, просто кусок дерьма!

[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20]