Андрей Матвеев

Замок одиночества.

Окончательная реконструкция текста.

[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20]

Глава третья

Действительно, надо ли говорить, что после этих слов просто необходимо вновь вернуться к Каблукову и Зюзевякину, вот только прошло чуть больше восьми месяцев, чем я решил, что к ним действительно пора вернуться. Этакая хронология, переходящая в сагу, сага, равняющаяся эпопее, эпопея приближается к эпосу, хр, са, эп, эп, хрсаэпэп, слово такое получается — храсэпэп, а означает это лишь одно: стоило мне пятнадцатого августа прошлого 1998 года поставить точку, как семнадцатого августа 1998 года случился (пришел, приполз, нагрянул, прилетел, обвалился, свалился и т.д.) кризис и всем нам опять стало очень хорошо. Ну, просто здорово. И во всем этом я виню себя: на самом деле, стоило мне сесть за некое повествование, в котором я решил попытаться хоть что-то рассказать о своем самоощущении в последние годы, которые столь выспренно и торжественно обозвал годами «нашей эмиграции», при этом еще совместить сей рассказ с главами незаконченного романа, как судьба, рок, фатум, кысмет (это — по восточному, то есть фатум это по средневековому, судьба — по нашенски, рок — по книжному, а вот кысмет чисто восточное явление, очень холодное, надличностное и безжалостное, надо повязать чалму, воздеть руки к небу и пробормотать про себя: — Кысмет!, — да еще добавить: — Аллах акбар!) вмешались в мои задумки, надавали по рукам, что, в общем-то, вполне закономерно. Если ты решаешь описывать какой-то период жизни, значит, период этот уже закончился и начался другой. То есть, это ты так считаешь, что он закончился. И садишься за компьютер. А Тот, Кто Видит Все, так не считает. Я начал писать, Тот, Кто Видит Все обиделся и начался кризис. Сейчас-то я точно знаю, что он не закончился, может быть, что он не закончится при моей жизни, может, он вообще никогда не закончится, по крайней мере, пока не прилетят инопланетяне, вся жизнь безумна, максима, ставшая аксиомой, но чтобы осознать это в очередной раз мне пришлось прожить очередные восемь гнилостных и дурных месяцев и только днями я понял, что можно продолжать.

Уже не подводя итоги и не проводя разборки с самим собой и окружающей средой. Живя в этой среде и одновременно ее отображая. А значит, пора вернуться к Каблукову и Зюзевякину, Слуцкому, Ковязину, девкам, которые сосут и девкам, которые не сосут, а так же незаконченному роману «Замок одиночества», который я начал писать летом 1995 года, когда у меня появился первый компьютер, купленный за 500 долларов США (бешеная по нынешним времена сумма) и когда у меня уже была собака, тот самый сэр Мартин Лютер Шадебрайт Даймонд Дог, с которым, возвращаясь сегодня с прогулки, я попал под мгновенный и ледяной майский ливень, что совсем не полезно для моего простатита.

Но о простатите после, вначале о Каблукове и Зюзевякине.

То есть, о 1995 годе, когда романная реальность внезапно стала переходить в реальность жизненную.

Было это в июле, точнее, 12-го числа, в мой день рождения. Зюзевякина, то бишь Ковязина, я не видел с лета девяносто четвертого, когда он спонсировал как раз мое излечение от этой модной мужской болезни (больше всего мне понравились процедуры с фаллостимулятором, но о приятном — после). Знал я лишь то, что герр Ковязин поселился в сказочной арабской стране и имеет там какой-то бизнес. Денег в тот год у меня было ненамного меньше, чем сейчас, проще говоря, если сейчас хоть что-то есть, то тогда почти не было, но гостей я позвать решил. Прежде всего, того самого Александра, который любил Кастанеду, имел в ту пору процент в торговле медью, жену Юлю и новенький «форд-эскорт» (сейчас этот форд давно уже продан, как проданы многие последующие машины его бывшего обладателя). И еще пару своих давних и верных друзей, которые и решили сделать мне своеобразный подарок: привезли на день рождения Ковязина.

С этого-то все и началось!

До сих пор не могу понять, что за альтруизм напал в тот день на нашего общего знакомого, но — посмотрев на меня повнимательнее — он заявил, что выгляжу я очень плохо и надо бы мне отдохнуть. И лучше всего сделать это у него на вилле, в Эмиратах. Как, вы не видели мою виллу? Сейчас покажу... Он достал альбомчик с фотографиями и начал показывать, вот это вход, вот это первый этаж, это спальня одна, это — спальня другая... Приятель мой, торгующий в ту пору медью, но нежно любящий Кастанеду, смотрел на фотографии и облизывался, в отличие от меня он уже побывал в ту пору и в Греции, и в Малайзии, а вот в Эмиратах — не побывал. — У тебя там можно пожить? — спросил он Зюзевякина. — Можно, — ответил тот, и вдохновенно добавил: — Сто долларов в день, плюс за оформление визы. — Юля, Юлечка, — позвал мой медный приятель свою благоверную, — смотри, какая прелесть... — Хочу, — сказала подлетевшая Юлечка. — Ну вот, — сказал Зюзевякин Каблукову — постояльцев ты мне обеспечил, значит, можешь пожить и сам, достань денег на билет... — У меня нет денег на билет, — сказал Каблуков. — Я тебе куплю билет! — гордо сказал Сашка, и я почувствовал, что у меня съезжает крыша. — Но у меня нет паспорта, — сказал я. — На паспорт сам заработаешь, — сказал Ковязин, он же Зюзевякин, хотя должен отметить, что на паспорт денег он мне дал. Ровно сто долларов одной бумажкой. И когда эти сто долларов одной бумажкой оказались в моих руках, я понял, что действительно могу получить паспорт и полететь в Арабские Эмираты. А ведь мне 12 июля того, 1995 года, исполнился сорок один год, тридцать семь из которых я прожил в мифической стране под названием Советский Союз, из которого я не то что не мог куда-нибудь выехать, меня просто никто и никуда никогда бы не выпустил.

А тут я вдруг начал оформлять паспорт и на 6 августа были заказаны билеты.

И дальше началось такое, что впору писать серьезный роман, но я написал уже столько всего серьезного, что можно перевести дух, и рассказать, к примеру, о фаллостимуляторе и его роли в лечении простатита.

Фаллостимулятором назывался стеклянный сосуд, сделанный в форме гигантского полового члена. Этакая пенисообразная колба, в головку которой вделан резиновый шланг, соединенный с грушей, по типу древнего пульверизатора из парикмахерских моего детства. Так вот, представьте замечательную картинку: ты садишься на кушетку, покрытую цветной больничной клеенкой, сестра просит тебя снять штаны и оголить хуй. Слово «член» здесь не подходит по ритму строки, а потому я пишу именно «хуй», но это не более, чем синоним. Так вот, ты оголяешь этот самый х., а потом тебя просят помазать его вазелином. Учитывая, что на соседней кушетке еще один страдалец, на кушетке, что рядом с соседней — еще один, и со всеми проделывают какие-то антипростатитные процедуры, и сестры, проделывающие это, видят и трогают за день такое количество членов, что испытывают к ним одну только ненависть, то о какой-либо эрекции говорить просто смешно. Висит маленький сморщенный крючок, который ты намазываешь вазелином. — Вставьте его сюда! — говорит сестра и брезгливо протягивает тебе стеклянный пенис. Ты вставляешь. — А теперь давите грушу, вот так... — И сестра начинает давить грушу, давление в колбе начинает меняться, то есть происходит процесс, отдаленно напоминающий накачивание колеса наносом. Только накачивается не насос, накачивается член. Сестра дает мне грушу в руки, я давлю на нее и смотрю на то, как мой член начинает оживать. Как он начинает расти, крепнуть, то бишь вставать. Как он встает, то есть достигает того момента в своем росте, когда его хочется вставить уже во что-то живое. То есть в пизду. В любую, безразлично чью, лишь бы она была влажная и теплая. — Пора вынимать, — говорит сестра, — хорошего помаленьку! — Видимо, она чувствует, к чему все это может привести, а потому и забирает у меня фаллостмулятор и хуй мой снова обмякает.

На этом история фаллостимуляторов и их роли в написании этого текста заканчивается, но — что совершенно очевидно — не заканчивается сам текст. Сейчас пойдет включение из романа «Замок одиночества», третья глава, ее я как раз писал 12 июня 1995 года, то есть ровно за месяц до того дня, когда Зюзевякин пригласил меня в Эмираты. Не знаю, почему я решил включить ее в повествование сразу после рассказа о фаллостимуляторе, видимо, просто пришло время.

«Как заканчивался еще один хороший роман — у дверей стояли звери. Впрочем, это не значит, что я оглянулся и увидел, что весь дверной проем заполнен  клыкастыми, брыластыми, ощерившимися окровавленными пастями, с удивительной  величины когтями, покрытые длинной, топорщащейся шерстью, голые, будто только что извлеченные из утробы матери (интересно, какая мать могла произвести на свет Божий подобные отродья?), в общем, самые что ни на есть жуткие порождения то ли сатанинской, то ли человеческой фантазии. В дверном проеме стоял просто хорошо одетый человек средних лет, не очень запоминающейся с первого взгляда внешности: ну, лысеющий брюнет, ну, хорошо очерченный, волевой подбородок, тщательно выбритый, но никакой отливающей металлом синевы, ну, нормальный, прямой нос, лоб ни высокий, ни низкий, я бы сказал — лоб средних пропорций, вот только не знаю, можно ли так сказать. Что еще? Очки, из тех, что называют “интеллигентскими”, то есть прямоугольные светлые стеклышки в тоненькой золоченой оправе. Клерк, менеджер средней руки, адвокат невысокого полета, управляющий провинциального отделения небогатого банка (хотя это определение сразу можно выкинуть — наши банкиры стремятся сразу показать, что они провинциальные, но банкиры). Но может и директор школы, может, что и врач (не хирург и не гинеколог, либо терапевт, либо какой-нибудь ольфтамолог). Или же управленец, функционер, референт какого-либо партийного босса из старой номенклатуры, попавшего в новые коридоры власти и окружившего себя подобными ухоженными прагматиками, чья работа — принимать посетителей, готовить документы на подпись и плести, плести интриги, как я сейчас плету словесные кружева, хотя то, чем я занимаюсь — всего лишь записки для себя, что я делаю в толстом блокноте при неярком свете настольной лампы, и словесные эти кружева грубо прерываются коренастым, вскакивающим из кресла и бросающего на стол (впопыхах, быстро, будто стремясь отделаться как от чего-то запретного) колоду карт, красиво разлетающуюся по зеленому (хотя это не больше, чем красивая фраза) сукну.

— Заждались? — спрашивает лысеющий брюнет, но отчего-то мне сразу становится ясно, что ответа ему не требуется, да и вообще он не из тех, кто привык спрашивать. Говорить, руководить, повелевать, командовать, отдавать приказания, но спрашивать? Коренастый стоит, высокий встает тоже и оба молчат. Я же продолжаю сидеть, хотя и понимаю, что этот человек — скорее всего — и есть моя судьба, тот таинственный незнакомец, ради встречи с которым меня и похитили из дома, засунули в машину, привезли сюда, посадили за стол и (чтобы скоротать время) всучили в руки колоду карт. 

— Это он и есть? — спрашивает лысеющий брюнет, кивая головой в мою сторону.

Коренастый почтительно отвечает: — Да, — на что брюнет, проходя в комнату, минуя стол, за которым я продолжаю сидеть в гордом одиночестве, и быстро продвигаясь в сторону лестницы, ведущей на второй этаж (по крайней мере, я так думаю), бросает через плечо: — Проведите его ко мне, через пять минут! — И исчезает, легко взбежав по ступенькам.

Коренастый и высокий снова усаживаются в кресла, но карты так и лежат, брошенные, на столе. Коренастый смотрит на меня, а потом вдруг выпаливает целую тираду, высокий же, в знак согласия, кивает головой.

— Значит так, — говорится мне жестким и бесстрастным голосом (мурашки, естественно, бегут по спине, но мне уже не привыкать). — Это — Босс. Его так и зови — Босс. Уже то, что ты его увидел, должно сказать тебе об одном: он тебе сделает предложение и ты должен его принять. Иначе мы тебя убьем. Почему? Потому, что ты его увидел, а значит...

— Пора! — говорит высокий, глядя на часы.

Коренастый направляется в сторону лестницы и я послушно иду за ним, Высокий остается внизу, я даже не оглядываюсь в его сторону, мне хватило слов коренастого, чтобы понять — оба они одного поля ягоды и кто-нибудь из них меня убьет. Просто коренастый еще может получить от этого удовольствие (я уж не буду писать “наслаждение”), а высокий сделает это так, как и принято делать хорошо оплачиваемую работу — быстро, надежно и качественно, то есть из импортного пистолета со сточенным номером (глушитель, скорее всего, будет свинчен, ведь произойдет это неподалеку от дома, в лесу, где и так — ни одной живой души), пару выстрелов в спину, а потом контрольный — в голову. Хотя — может быть — и пистолет не понадобится. Голыми руками, хрясть по шее — и моя душа в дамки! Но это уже скорее всего коренастый, может, так они и делят пополам работу: один стреляет, а второй — голыми руками. Прямо здесь, на лестнице, если я не приму предложение брюнета и выйду из комнаты с гордо поднятой головой. “Займись”, кивнет брюнет, коренастый даст мне сделать шаг вперед, неуловимое движение руки и вот я уже лечу вниз, бездыханный, будто никогда и не живший. Только что был — и меня уже нет, только мертвое тело со свернутой шеей валяется у подножия лестницы, а высокий и коренастый уже несут из чулана (где он только находится?) лопаты. — Где будем копать? — спрашивает высокий. — Да здесь, неподалеку, чего напрягаться! — отвечает коренастый и они тащат меня к берегу реки. — Сюда, — говорит коренастый, — пошевеливайся!

Мы стоим у высокой двери, темное, лакированное дерево, большое бронзовое (или под бронзу) кольцо, заменяющее ручку. Коренастый три раза стучит в дверь. — Пусть войдет, — слышится голос. Коренастый открывает дверь и я вхожу.

Комната не очень большая, странной, почти что овальной формы. Где она? Скорее всего, что над самым входом в дом, где как раз что-то типа фонаря с темным проемом (сейчас, скорее всего, можно заметить, как из-за наглухо задернутых штор чуть пробивается — так и хочется сказать “брезжит” — свет) окна. В комнате невысокий стол с малахитовой столешницей и гнутыми, золочеными (золоченая бронза?) ножками, несколько глубоких кресел (никакой кожи, антикварные кресла с резными золочеными спинками и такими же подлокотниками, обивка — потемневший, вытершийся от времени, когда-то очень качественный бархат) и темного же дерева бюро слева от двери. Крышка бюро открыта, так что при желании его можно использовать как письменный стол. Брюнет сидит рядом с бюро на единственном в комнате стуле и смотрит на меня, естественно, что пристально и внимательно, естественно, стараясь вызвать во мне очередной впрыск (или выброс) адреналина, а значит и страх — леденящий душу, отзывающийся дрожью в коленках, учащенным сердцебиением и неприятным, медным привкусом во рту. Что же, ему все это вполне удается и он может позволить себе улыбнуться, чуть-чуть, самыми уголками рта, но он не улыбается, он все так же серьезен и все так же пристально смотрит на меня.

— Садитесь, — говорит он внезапно тихим голосом и показывает рукой на ближайшее к бюро кресло. — Я не предлагаю быть как дома, даже для меня это не дом...

— А что? — по какому-то дурацкому наитию прерываю я брюнета.

— Он морщится (не буду писать “как от зубной боли”, но похоже) и просить меня его больше не прерывать, я послушно киваю головой, чувствуя, что на этот раз Боги меня уберегли (стоит ли говорить — от чего?), но потом он все же отвечает на мой вопрос: — Это то место, где я иногда бываю по делам и встречаюсь с нужными людьми. Вот сейчас я встречаюсь с вами... — Он делает паузу, а потом продолжает: — Зачем вы мне нужны? Знаете, в тех делах, которыми я занимаюсь, никогда нельзя сказать с уверенностью, что произойдет завтра, а значит, нельзя и предположить, кто может тебе понадобиться. В принципе, это может быть любой. — Он снова делает паузу, смотрит на меня и внезапно спрашивает: — Может, вы хотите курить? — Хочу, — говорю я несмело. — Это можно, — кивает он, и нажимает какую-то невидимую кнопку на бюро. Буквально через мгновение коренастый вносит поднос, на котором пачка сигарет, пепельница и зажигалка. — Продолжим? — не то спрашивает, не то утверждает брюнет и я согласно киваю.

— Так вот, — он тоже закуривает и все смотрит, смотрит на меня, но я уже привык к этому взгляду, мне уже легче. — Так случилось, что недавно я приболел — грипп, знаете... Не удивляйтесь , — будто уловив какое-то замешательство в моих глазах, продолжает брюнет, — бывает, что я тоже болею, но речь не об этом... И пока я валялся в постели, то прочитал несколько книг, детективы, ужасы, мафия, вампиры, в общем, всякая ерунда! — Отчего-то я опять согласно киваю головой. — И потом внезапно я прочитал две ваших книги. Они мне не понравились, скажу прямо. И не понравились не тем, как написаны, а тем, о чем... — Он вновь делает паузу, а я жду то ли продолжения, то ли приговора. — Какие-то герои у вас вымученные, вот что, — говорит брюнет и продолжает: — Но и не в этом суть, в конце концов, каждый имеет право делать то, что считает нужным и я допускаю, что кому-то ваши книги нравятся. Меня же заинтересовало другое: вы — человек тонкий и неглупый, более того — человек со вкусом... Это сразу же бросается в глаза, стоит лишь прочитать пару страниц любого вашего творения... К тому же — вы еще и человек образованный, не просто закончили университет, но и написали диссертацию, причем — неплохую... — Тут он произнес название моего давнего как бы научного труда и даже процитировал начало, адреналин вновь начал бушевать у меня в крови. — Не удивляйтесь, мне собрали о вас подробное досье... — Он протянул руку к бюро, открыл верхний ящик и достал увесистую коричневую папку. — Здесь — вы, вся ваша жизнь, все ваши женщины и друзья, привычки, недостатки и даже пороки. Ваши мечты, ваши желания. Я знаю о вас все и поэтому я хочу сделать вам предложение..

— Что за предложение? — набравшись наглости спросил я.

— Все очень просто, — помолчав, сказал брюнет. — У меня есть сын, ему двенадцать лет и он воспитывается без матери. Так уж получилось, что он вынужден жить вне города и у него очень мало общения. Вот я и решил, что ему нужен умный гувернер и воспитатель, а мне — дворецкий. Я даже не предлагаю вам подумать, вам остается одно — согласиться, вы меня понимаете?

Высокий и коренастый ждали внизу, так что выбора у меня действительно не было.»

 Между прочим, в начале главы цитируется последняя фраза прекрасного романа братьев Стругацких «Жук в муравейнике». Ну а про Каблукова и Зюзевякина, как и положено, уже в следующей главе.

[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20]