Андрей Матвеев

Замок одиночества.

Окончательная реконструкция текста.

[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20]

Глава пятая

Но продолжу я не про радио. Про радио — в следующей главе. Пока продолжу опять про Эмираты.

Как уже известно, денег на паспорт мне дал Ковязин, но оформлять его помог Безуглов — обо всем договорился, до отлета оставалось ровно пятнадцать дней, получить паспорт я должен был через четырнадцать, как известно, без паспорта визу тебе никто не даст, а потому Ковязин звонил мне ночью и спрашивал толстым и суровым голосом: получил паспорт? Не получил, отвечал я, Зюзевякин ругался, но звонил опять. Как-то раз он позвонил мне точно так же (то есть ночью) и, спросив, про паспорт, вдруг добавил — тут с тобой Слуцкий хочет поговорить, будешь? Будешь, ответил я и начал говорить со Слуцким.

Начал говорить и вдруг понял, что реальности опять совмещаются. Мало того, что весной того самого года в аэропорту города Шарджи (смотри начало реконструкции)..., так вот именно сейчас, когда до моего отлета в Эмираты оставалась неделя, Слуцкий мало того, что живет на вилле Зюзевякина, того самого Зюзевякина, фильм по роману о котором он так хотел продюсировать (слава Богу, что из этого ничего не вышло), на вилле Зюзевякина живет тот самый Слуцкий, который осенью девяноста второго заплатил мне 180 0000 рублей за право на экранизацию, с которым я потом зачем-то организовал коммерческую фирму, в которую пошел работать брат моей жены, фирма оказалась в угаре, что сильно сказалось на брате моей жены, а значит, и на моей жене, а когда что-то сказывается на твоей жене, то это сказывается и на тебе, в общем, пропал Слуцкий из моей жизни, а тут сидит на вилле у Зюзевякина и щебечет в телефон: будешь, мол, жить со мной в одной комнате, мы с тобой будем разговоры разговаривать... Будешь? — Не буду! — ответил я и пошел на следующий день получать паспорт.

Вы верите в мистику? То, что я верю — это понятно, мне это по должности положено, а вы верите? Не верите? Это ваше право, но что бы вы сказали, если бы я описал вам следующую ситуацию:

ОВИР. То есть Отдел виз и регистрации. Много-много народа. Очередь. На улице душно, собирается гроза. Стоит суббота. Шабат. То есть в Израиле, к примеру, в этот день не работают, а в нашем ОВИРЕ — работают. Очередь. Большая такая очередь. Доходит черед до меня. Матвеев? Матвеев. Андрей Александрович? Андрей Александрович. Пятьдесят четвертого года рождения? Пятьдесят четвертого года рождения. Распишитесь! Протягивают бланк, в котором я должен расписаться и ручку. Ставлю, значит, подпись, получаю паспорт и лечу. Ура! Надо ставить подпись, пока они в ОВИРЕ не передумали — когда ты столько лет был не выездным, то уже привык, что кто-нибудь всегда может передумать, так что вот бланк, вот ручка, надо только поставить подпись. А паспорт? Протягивают паспорт. Все нормально, имя, отчество, фамилия, год и место рождения. Вот только дата рождения не моя, как не моя фотография. То есть, почти не моя. Лысое лицо с бородой, но блондин. А я брюнет, то есть не мой паспорт, а хотят дать мне. Это не мой паспорт, говорю я. Как не ваш? Вы Матвеев? Матвеев. Андрей Александрович? Андрей Александрович. Пятьдесят четвертого? Пятьдесят четвертого. Расписывайтесь и уходите, очередь задерживаете. А вы на фотографию посмотрели? А что я на ней не видела, я вас вижу перед собой. Вы Матвеев? Понимаю, что пойдет по третьему кругу и говорю: я не тот Матвеев, этот Матвеев — мой двойник, но он блондин, а я брюнет, понятно?

Им ничего не понятно, дамочка вызывает начальника, начальник — еще одного начальника. Действительно — паспорт не мой, разобрались, выдали мой и я ушел с ощущением напряженного взгляда собственного двойника, устремленного мне в спину. Или нацеленного в мою спину. Как винтовка с оптическим прицелом. Слуцкий познакомился с Зюзевякиным, у меня же появился двойник, жив, наверное, и сейчас, все то же, только дата рождения другая и он блондин. Так что его вполне можно ввести в это повествование с ремаркой «другой Матвеев», может быть, и введу, а может быть и нет, а пока...

 Про Эмираты.

За час до отлета самолета билетов в руках у нас еще не было — они появились за сорок минут до отлета. Но это уже был знак. И я, как то и положено большому специалисту по знакам, сразу понял, что это только начало: не может быть, чтобы человек, в сорок один год лишившись собственной выездной девственности и собравшийся сразу же в довольно (будем честными и признаем это) экзотическую страну, как то и положено создателю романа о Джоне Ивановиче Каблукове, вдобавок только что оставившем на полуслове недописанный роман под романтическим названием «Замок одиночества», так вот, не может быть, чтобы такой человек собрался в вояж и все пошло гладко, как у какого-нибудь нового русского, не может быть все гладко, не должно быть, знак подан, что дальше?

А дальше было еще смешнее: мы летели и сердце мое вибрировало. Вы, не знающие, что это такое — быть невыездным, вы, не проведшие свое отрочество на тихоокеанском бреге, вы, не странствовавшие вместе с Каблуковым и Зюзевякиным на борту яхты «Лизавета» — вам никогда не понять, что может ощущать здоровый мужчина в сорок один год, когда под самолетом, на борту которого он имеет честь быть, маячат вершины иранского нагорья. Безугловы вовсю хихикали надо мной, а я сидел в кресле со страшно самодовольным видом, который стал еще более самодоволен, когда - через пять часов полета — самолет наш приземлился в аэропорту Шарджа и сквозь иллюминатор я засек одетого в хаки араба со стреляющей игрушкой в руках. И финиковые пальмы, и сиреневатое марево жары, это твоя одиссея, Матвеев, говорили мне Безугловы, когда мы спускались по трапу. Я хватанул легкими жаркого — около сорока пяти градусов — эмиратского воздуха, и все вдруг закрутилось, завертелось: недописанный «Замок...», прошедшие с начала девяностых унизительные и унижающие годы, мужчины, женщины, бизнесмены, бандиты, бывшие друзья, которые все куда-то подевались, а проще говоря, остались там, до эмиграции, в уже несуществующей стране под названием «Советский Союз», из которой большинство из них тоже эмигрировали — кто в иные страны, Израиль, США, Канаду, а кто и в вечность, но все это закрутилось, завертелось, жара, финиковые пальмы, сиреневатое марево, висящее над бетонкой аэропорта, вот затемненные стеклянные двери аэровокзала, вот они распахиваются и всасывают нас в себя, и сразу обдает холодом — клевый кондишн, — говорит мне Безуглов.

Кондишн действительно был клевым, и все там действительно было клево, за исключением одного: моей визы. То есть в этой арабской стране такой порядок — визы ставят не в паспорт, а выдают тебе большую бумагу с арабской вязью, это и есть виза. И дали эти бумаги всем, кто летел со мной, и Безугловым в том числе. А мне не дали. И все пошли на паспортный контроль, а я стою как дурак и чувствую, как сердце в груди прыгает безумным кроликом: денег нет (три тысячи русских рублей это не деньги), Ковязина тире Зюзевякина не видно, Безугловы сейчас исчезнут, а я останусь вместе с суровыми арабами в хаки, которые рядышком делают намаз и презрительно смотрят на нас, шевеля большими арабскими усами. И тут я увидел Зюзевякина, он стоял за стеклянными дверями, что были напротив паспортного контроля и прыгал, махая руками, будто хотел что-то мне сказать. Но я не понимал, что, а тут и Безугловых погнали к выходу, и остался я один, и Ковязин прекратил прыгать и исчез, а я все так же был один (арабы не в счет), знак, поданный задержанными билетами, обернулся знаком с отсутствием визы, что будет еще?

Да и будет ли еще что-нибудь, кроме немедленного выдворения из страны на том же самолете? Съездил писатель Матвеев в вояж, съездил и вернулся.

Пять минут, десять, пятнадцать... Честно скажу: эти пятнадцать минут — одно из самых неприятных воспоминаний в моей жизни. Без визы, без денег, в аэропорту города Шарджа в чужой мусульманской стране...

И тут появился Зюзевякин, он протянул какую-то бумагу ближайшему арабу с усами, тот передал ее следующему (тоже с усами), тот — еще одному (естественно, что тоже с усами), а тот уже подошел ко мне и спросил: Матвей?

— Ес, ес! — закричал я, вспоминая, что когда-то знал английский. Араб дал мне бумагу и показал на контроль. И я пошел, чувствуя неведомое облегчение, почти что эйфорию, а это значит, что опять можно прерваться в изложении контекста и вернуться к тексту, вернуться, как то и положено, на том самом месте, где этот текст был прерван...

«Когда-то давно, в детстве, когда все порядочные дети мечтают быть (впрочем, это зависит еще и от эпохи) на худой случай пожарниками или космонавтами, я хотел одного: стать составителем путеводителей. Родители долго не могли понять, откуда сей бред возник в моей не очень путевой голове, да так — наверное — и не поняли. Что же касается меня, то все было ясно — ведь я-то хорошо помнил хранящийся в семье еще с детства толстенький, хотя и карманного формата, с уже практически пришедшим в полную негодность переплетом томик под загадочным названием “Бедекер”. Это уже намного позже в зрелом, можно сказать, возрасте, я узнал, что столь поэтично называлась английская фирма, выпускавшая путеводители. Собственно, многие годы и даже десятилетия все путеводители так и назывались — “Бедекерами“. Что касается того, что хранился в моей семье (давно это было), то был он посвящен Лондону и включал в себя множество замечательных карт, напечатанных на бумаге аж трех цветов — серой, коричневой и кирпично-красной. Сейчас уже не припомнить, почему его создатели поступили именно так, но ощущение от тонких, похрустывающих на сгибах, ломких от старости листов до сих пор хранится где-то в кончиках моих пальцев, точно так же, как сетчатка глаз отлично помнит мельчайший кегль загадочного иноязычного шрифта под элегантным названием “бельведер”, которым были набраны названия лондонских стритс и роудз, хотя меня интересовала, прежде всего, одна — естественно, что та самая Бейкер-стрит, в одном из домов на которой проживал высокий худой человек, носивший кепку, игравший на скрипке, предпочитавший сигарам трубку, да иногда заменявший виски опиумом. Помнится еще, что у него был друг тире компаньон, доктор (врач) по профессии и литератор по призванию. Бейкер-стрит в моем “Бедекере” присутствовала, но нужного дома я так и не нашел — видимо, масштаб карт был недостаточен. Но именно это пристальное разглядывание пожелтевших от времени листов бумаги с изысканной графикой чуждых, а от того и экзотических улиц, и послужило — на мой взгляд — причиной того, что мне (повторю: давно это было) захотелось стать когда-нибудь именно тем человеком, который составляет путеводители, и не все ли равно, по каким странам и городам.

Естественно, что с годами это желание ослабевало, а потом и вовсе растворилось где-то в закоулках собственной (той, что ведет в детство, то есть практически забитой накрепко приколоченными досками) памяти, даже на уровне подсознания  — к примеру, когда в руки попадал какой-нибудь шикарно (можно еще: роскошно) изданный путеводитель по (опять же: к примеру) Бельгии, штату Северная Дакота, городу Гастингс, Великобритания (etc...) — это детское желание оставалось на уровне зародыша, этакого скрюченного эмбриончика, уютно устроившегося на одном из самых захламленных этажей мозга. Но вот почему-то именно в тот момент, когда дверь самолета широко (как это принято говорить) распахнулась и в салон ударили лучи необычайно яркого (чуть было не написал — чуждого мне) солнца, эта давняя, детская мечта вдруг возродилась к жизни, адреналин практически исчез из состава крови и мне вспомнились слова Босса, сказанные им в тот самый момент, когда самолет резко пошел на посадку: — Это место называется “Замком Одиночества”, я думаю, вам тут понравится! — Вот только спустившись по трапу и оказавшись на сером и довольно новом бетонном покрытии посадочной полосы никакого замка я не приметил.

Аэродром (или то, что могло им называться) находился в самом центре уютной и небольшой долины с влажным и даже чуть душным воздухом, окруженной зелеными и такими же уютными холмами, и если продолжать развивать тему моей страсти к путеводителям, а так же играм памяти и литературным аллюзиям, то все это могло навеять мне воспоминания о еще целой (как минимум) дюжине добротных книг, прочитанных почти в ту же пору, когда в мои руки попал уже упоминавшийся “Бедекер” со старинными лондонскими картами. В общем, есть ли что более заманчивое, чем возможность ощутить себя Робинзоном?

Но оставим аллюзии в покое, невесть откуда (точнее говоря, зеленого марева покрывающих холмы лесов) появившийся джип — этакая каракатица, гарантирующая вариации на тему “Кэмэл Трофи” — подобрал четырех пассажиров, оставив пилота возиться под брюхом застывшего меж холмов самолетика. Мы же, трясясь по еле заметной среди высокой травы колее, довольно скоро запетляли у подножия холмов, потом оказались среди них, но вскоре ландшафт сменился и охватившее меня пасторальное настроение улетучилось точно так же, как трава и колея сменились угрюмой и пыльной дорогой, ведущей...

Только вот куда ведущей — на этот вопрос я не смогу ответить и сейчас. Точно так же мне до сих пор до конца не ясно, оказалось ли это замечательное (опустим для приличия кавычки) место островом или всего лишь полуостровом, а может, это просто укромное (уединенное) плато где-нибудь на берегу, вот только опять же — чего? Моря? Океана? Залива? Бухты? По крайней мере, могу сказать одно: все эти дурацкие размышления и отвлеченные раздумья помогли мне скрасить те два с небольшим часа, что мы тряслись в полном молчании на джипе, пока, наконец, обогнув очередной холм, угрюмая и пыльная дорога не уткнулась в зловещего вида строение с многочисленными башенками, высокими стенами, узкими окнами и не надо было усиленно напрягать собственный интеллект для того, чтобы догадаться о его названии.

— “Замок Одиночества”, — спокойно произнес сидящий на переднем сидении Босс.

Адреналин вновь заставил мое сердце забиться в несвойственном ему ритме. Ведь — честно говоря — даже в то время, пока мы тряслись на джипе, возникшее еще на аэродроме пасторальное настроение приглушило всю сюрреалистичность ситуации, страх сменился любопытством, и ни Босс, ни Буля (стоит ли упоминать молчаливого секретаря, кстати, как зовут этого молодого человека? Не забыть бы спросить...) не интересовали в то момент меня так, как этот таинственный замок — “Замок Одиночества”, встречи с которым я ожидал не просто с волнением, а со странным трепетом и нетерпением. Ведь после того, как Босс несколько раз многозначительно упомянул это название, где-то внутри меня, в каком-то ирреальном, внутреннем зрении, стало возникать видение (зрение — видение, белые сгустки чего-то нематериального, превращающиеся в обычных людей, гостей из астрального мира, впрочем, все это не более, чем игра словами) необыкновенно красивого, ажурного, будто сотканного и воздуха (сказки тысяча и одной ночи, красавица Шахерезада в блестящих панталонах, прозрачной накидке и с соблазнительно обнаженным животиком — именно животиком, а не животом, тут еще стоит упомянуть перламутровую раковинку пупка, после чего можно перейти и к другой раковине, уже двустворчатой, тоже перламутровой изнутри, отливающей то розовым, то темно-красным, в общем — в Багдаде все спокойно, и Гарун аль Рашид переодевается простым нищим и отправляется на поиски двустворчатой раковины Шахерезады), естественно, что белого, и естественно, что залитого ярчайшим солнечным светом замка с горделиво устремленными в небо шпилями башенок, на самой высокой из которых бьется на ветру узенький вымпел двух цветов — белого и золотого.

Но недаром у слова “видение” есть замечательный синоним: “мираж”. А все, что касается миражей, столь же вечно, как и песочные города, возводимые детьми на пляже. Так и мое представление о замке (прощай, Шахерезада!) оказалось таким же песочным городом, в момент разлетевшимся в тот самый миг, когда из-за очередного холма показалось уже описанное зловещего вида строение с угрюмыми башнями и узкими бойницами окон, грубой каменной кладки и — естественно — без узкого вымпела двух цветов — белого и золотого.

Джип остановился у подножия холма. Первым на траву (дорога закончилась как раз у подножия) ступил молчаливый секретарь, вторым — Буля, третьим был я, четвертым вышел Босс. Шофер развернул машину и джип медленно затрясся куда-то влево (потом я узнал, что там, за холмом, был гараж на добрую дюжину машин), а мы — все так же молча — стали подниматься к Замку. Я опять перестал хоть что-нибудь понимать, реальность не просто приняла в себя приставку “сюр”, она почти сомкнулась с безумием, ведь (если взглянуть на часы) то еще и полдня не минуло с момента моего похищения, но не просто мир вокруг стал другим, лишенным привычных глазу очертаний. Все составляющие этого мира — и небо, и солнце, и воздух, и деревья, и трава, и люди, что внезапно очутились рядом — все это стало другим, из какой-то иной, тоже на грани с безумием, жизни. И — естественно — сам Замок. Я даже не думал в тот момент, каким образом Босс смог построить здесь эту суровую громадину, хотя естественно, что за деньги можно почти все, а за очень большие деньги — абсолютно все. Несомненно, что денег у Босса было предостаточно (скажу лишь одно: тогда я даже не представлял, что это такое — предостаточно), но сама технология? В уединенном, практически оторванном от цивилизации (около трех часов длился наш полет) месте воздвигнуто громадное строение, напоминающее вблизи не арабские миражи сказок тысячи и одной ночи, а тревожный гул исландских саг, в которых слишком много огня и крови, и из них-то — из крови и огня — и возникают построенные на костях (впрямую, не фигурально, древние обходились без метафор!) подобные угрюмые замки, средоточие зла и ненависти, но ведь сколько тысячелетий назад это было? И вот сейчас я подхожу к подножию такого же Замка, прекрасно понимая, что как только его большие ворота со скрипом закроются за мной, возврата в прошлую жизнь уже никогда не будет. Это темница, склеп, это хуже, чем любой мавзолей (а ведь даже в том, единственном, что доступен любому, посещающему Красную площадь, я так и не удосужился побывать, впрочем, у меня всегда возникало ощущение, что некий ангел-хранитель делал все возможное, лишь бы не допустить меня под его своды, а значит, и сохранить в том первозданном виде, в каком меня создал Бог, то есть просто человеком, слабым и любопытствующим, понимающим всю свою вину перед Создателем и никогда не бросающим ему вызов...), отсюда нет дороги обратно, заживо замурованный, я буду жить так еще много лет, выступая сразу в двух обещанных мне Боссом ипостасях  — воспитателя тире гувернера (интересно, что из себя представляет двенадцатилетний сын Босса?) и дворецкого (если роль первой ипостаси я еще представляю, то вторая мне вообще пока не ясна!), пока, наконец, Буля не получит приказ, и тогда...

И тогда все то же: или пуля в затылок, или просто удар тренированной ладони по шейным позвонкам. Дальше, естественно, хруст, всхрип, кровавая пена на губах, а потом и последнее пристанище — глубокая яма, вырытая прямо во дворе замка, дай Бог, чтобы хоть каким-то булыжником отметили то место, где закончится мой жизненный путь, как сейчас ворота Замка указывают на то, что наша дорога подошла к концу.»

— Хорошо добрался? — спросил меня Зюзевякин, прижимая к своей необъятной груди.

— Хорошо, — ответил я, забыв про последние пятнадцать минут, что я провел в аэропорту, без визы и денег. Денег у меня не было и сейчас, но была виза, а главное — рядом был Ковязин, а значит, я не пропаду. Вот только какой-то не такой был Ковязин, не зюзевякистый. — Что с тобой? — спросил я.

И Сергей Николаевич, смотря куда-то в сторону, сказал, что пока мы были в самолете, у него в Екатеринбурге умер отец. А он не может вылететь. Не спрашивай почему, но не может. И значит, это просто знак, что сегодня прилетел именно я — ему будет полегче.

А затем меня погрузили в новенький темно-красный «понтиак», машина мягко тронулась и поехала по дороге, обсаженной все теми же финиковыми пальмами, из приемника громыхала какая-то радио-музыка, сиреневатое марево сменилось белесоватым небом с огромным диском солнца, и я — как то и положено — абсолютно не понимал, что со мною происходит. А это значит, что вновь пора вернуться к тому, на чем я закончил прошлую главу: к радио.

[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20]