Андрей Матвеев

Замок одиночества.

Окончательная реконструкция текста.

[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20]

Глава девятая

Когда я описывал сам момент моего прибытия в Эмираты в августе девяносто пятого, то забыл сказать, что Слуцкий тоже встречал меня в аэропорту. Почему забыл — понятно, память отбирает, как правило, наиболее главное, а всякую мелочь — побоку. Но он действительно тоже встречал, видимо, ожидая, что я брошусь ему на шею. Я не бросился, он обиделся и уехал по делам, а мы в «понтиаке» поехали в тот самый клуб, про который я уже говорил. Так что в следующий раз со Слуцким я встретился уже на вилле.

И тут пора рассказать, что это за вилла и кто на ней живет. Точнее говоря, жил в августе девяносто пятого года, в том самом августе, когда Зюзевякин вывез утомленного жизнью Каблукова под аравийское солнце.

Прежде всего, это — конечно — сам Зюзевякин, он же Ковязин Сергей Николаевич. Затем — Лариска. Это отдельная песня. И прежде всего потому, что Лариску я знаю с самого начала девяностых, когда она только появилась в офисе «Издательства-91», того самого, где Ковязин был генеральным директором, а я — директором по творческим вопросам. Вообще-то он ее представил нам как свою племянницу, его очередной подругой тогда была наша секретарша Маша — Маша с очень длинными ногами, которая и стала прообразом всех зюзевякинских кошань. А Лариска не была особой с такими уж длинными ногами, потому все и сошлись на том, что она — вполне вероятно — и в самом деле племянница. В этом — племянница или не племянница — я ничего не понимаю до сих пор, знаю лишь, что недавно она родила Ковязину дочь, но это никакого отношения к окончательной реконструкции текста романа «Замок одиночества» не имеет.

Имеет лишь то, что тогда она жила на вилле и помогала Зюзевякину в делах.

Номер второй: шофер Сашка.

Это уже не просто отдельная песня, а целая отдельная опера, то есть некий сюжет, который можно брать тепленьким и писать нечто для издания в мягкой обложке на тему «дочь миллионера и шофер». Восхитительная история из тех, что так любят экранизировать где-нибудь в Аргентине, Бразилии или Мексике, а потом показывать по российскому телевидению под названием типа «Роковые страсти» или «Ангел без сердца». Но для того, чтобы прояснить и этот сюжет, надо чуть заглянуть назад, то есть я еще только собираюсь в Эмираты.

Так вот, я еще только собираюсь в Эмираты, как мне звонит дочь Зюзевякина (пусть, как и в романе, ее зовут Лизаветой). — Письмо увезешь? — спрашивает она. — Кому? — в свою очередь задаю ей вопрос я. — У отца есть шофер, Саша, — говорит мне она, — так вот, передай это письмо ему, но так, чтобы отец не видел, ладно? — Ладно, — отвечаю я, и тогда она сообщает мне, что письмо мне передадут прямо в аэропорту, как это — собственно — и произошло на самом деле.

И вот тут я должен покаяться в одном грехе: я показал письмо Зюзевякину. Прямо в аэропорту. Видимо, настолько заглючило голову от ожидания визы, что я взял и показал его лизаветиному отцу. Зюзевякин прочитал письмо, аккуратно, как опытный шпион, придал ему прежний вид и протянул мне со словами: — Отдай адресату! — И сюжет начал стремительно разматываться.

В первый же вечер я передал письмо Александру и с того момента он стал посматривать на меня своим хитрым хохляцким (был он из Киева) глазом как на сообщника, бедолага, он ведь не знал, что я никому и никогда не был сообщником, что я всего лишь ловец сюжетов, хотя его сюжет я мог предсказать сразу, как только узнал, что мне придется везти с собою письмо. Элементарно, Ватсон, как говорил Шерлок Холмс: дочь миллионера отправилась к отцу на отдых в жаркие и томные Эмираты. Это первая фаза развития. Затем наступает вторая: отец занят бизнесом и шурами-мурами с собственной племянницей, соответственно, дочери становится скучно в этой чуждой белому человеку мусульманской стране. Преамбула заканчивается, наступает развитие сюжета: у отца есть молодой шофер, довольно симпатичный и — естественно —- говорящий по-русски, что делает его хорошим собеседником для дочки хозяина. И она решает развлечься, то есть покрутить парнем, то есть, завести с ним маленький романчик, тем паче, что муж ее остался дома, где тоже занимается каким-то бизнесом — ах, как это скучно, господа! И она заводит этот романчик, вот только парень влюбляется всерьез. Впрочем, чего и следовало ожидать, иначе бы от сюжета — никакого проку. А дальше кульминация — папа узнает о том, что происходит за его большой и сильной спиной и (естественно) ему это не нравится, не о таком счастье мечтает он для своей дочери, да и вообще — еще только в зятья собственного шофера не доставало! И тогда он отправляет дочь обратно, а шоферу говорит: ну, в общем это, ты того, смотри, я ведь и рассердиться могу!

Но прежде, чем повести сюжет к развязке, надо хотя бы немного сказать о Сашке как таковом, это гораздо занимательнее, чем вся история дочери миллионера и любви к ней миллионерского же шофера.

Сашку Ковязин вытащил из тюрьмы. Да, да. Из самой настоящей эмиратской тюрьмы, куда тот попал за торговлю живым товаром. Тоже самым настоящим, из пухлозадых и уютногрудых украинских дев. Девы приезжали из Киева и прочих мест ридной хохляндии, и кто-то же должен был их пасти. Одним из таких пастухов был Сашка. Кроме того, что он пас блядей, он еще оказывал всякие услуги приезжающим из России бизнесменам, одним из которых и оказался Зюзевякин. Сашка стал кем-то вроде секретаря, помог найти и выгодно снять эту самую виллу в Джумейре, а потом попал в тюрьму. И якобы Зюзевякин его оттуда вытащил. Хотя это утверждал сам Зюзевякин, Сашка мне говорил, что ничего подобного не было, но когда он мне это говорил, то они с Зюзевякиным друг друга терпеть не могли, потому что Сашка претендовал на зюзевякинскую дочь, тот, естественно, и слышать об этом не мог, а дочь... Та просто хихикала над парнем и сводила его с ума. В общем-то, всю эту историю Александр поведал мне то ли на второй, то ли на третий вечер моего пребывания под аравийским солнцем, когда решил составить мне компанию в ночном купании в водах залива. В очень теплых водах очень теплого залива он рассказывал мне эту историю, конец которой я узнал только полгода спустя: Сашка опять вляпался в какую-то историю и вновь попал в арабскую тюрьму, довольно-таки, надо сказать, комфортную во всем, кроме одного — в арабских тюрьмах нет кондиционера. То есть, можете представить себе это удовольствие сами, вы представляйте, а я повторю всю фразу — в арабских тюрьмах нет кондиционера... Понятно? Поехали дальше.

Он снова попал в тюрьму, но на этот раз его никто вытаскивать не стал, так что Сашка отсидел без кондиционера полгода, а потом был выслан с последующим запретом въезда на территорию ОАЭ. И след его потерялся где-то в Киеве. Обрыв сюжета, сериал подошел к концу, плакала ли дочь миллионера — неизвестно, знаю лишь, что она живет не в Эмиратах и разводит лхасских апсо, это такие маленькие длинношерстные собачки, совсем не похожие на далматинов, а раз речь зашла о далматинах, то пора вспомнить и сэра Мартина, а также и сына Босса, мальчика по имени Парцифаль, то есть прежде, чем продолжить описание лиц, населявших в девяносто пятом году виллу №4, что на первой линии Джумейра Бич роэд (Jumeira Beach Road, first line, villa number 4), надо в очередной раз вынырнуть из контекста и углубиться в реконструируемый текст на том самом месте, на котором мы его оставили:

«И если продолжить разговор о Парцифале, то надо вернуться к моему первому утру в Замке.

Которое началось с того, что Буля зашел за мной ровно в 8 часов 30 минут.

Ибо в 9 часов утра уже начинался завтрак.

По крайней мере, так бывало всегда, когда в Замке присутствовал сам Босс.

Как я уже говорил, спать в такие дни надо было отправляться в 22.30. Впрочем, мне все еще сложно сказать, во сколько именно мы прибыли в Замок, а значит, я не могу с уверенностью подтвердить и то, что в полной мере выдержал распорядок. Хотя все это не больше, чем случайные пометки на полях моей нынешней жизни, говоря красиво и одновременно выспренно — маргиналии, ведь основной сюжет повествования абсолютно не зависит не только от часа отбоя или подъема, но даже от воли Босса, есть, несомненно, иная, более властная и могучая сила, по желанию которой я и оказался здесь и стал воспитателем этого чудного мальчика. Но наша встреча еще не состоялась — не надо забывать, что я пытаюсь реконструировать первые дни своего пребывания в Замке с предельной точностью и даже дотошностью, а потому вернемся к самому началу того утра, когда ровно в 8 часов 30 минут в дверь постучали (что меня, признаюсь, даже тронуло — сразу как-то поутихло ощущение, будто я в тюрьме, возникшее с той самой минуты, как я вынужденно покинул свою уютную квартиру накануне вечером) и — на мое приглашение войти — она открылась. На пороге стоял Буля.

И тут надо заметить, что застал он меня в совершенно отвратительном состоянии. Мало того, что я был предельно измотан вчерашним днем — сами, впрочем, можете представить, как измотал меня не только путь до Замка, но и все произошедшее со мной. Честно говоря, я не спал почти всю ночь, хотя единственное, чего мне хотелось, лишь только я оказался в отведенной мне комнате — это как можно больше часов глубокого и беспробудного сна.

Но получилось иначе, лишь только я начал засыпать, как откуда-то со двора раздался собачий лай. И это был не одиночный ночной лай, гавкали, лаяли, рычали, утробно, низко, визгливо, на верхних регистрах, на самых нутряных басах, истошно, со смаком, хищно, плотоядно, переходя в вой, заливаясь, попросту истошно заходились в неописуемом раже не то что десятки, а — как мне показалось — сотни собак. Будто я попал в самый центр немыслимой по величине и свирепости собачьей стаи и лишь каменные стены донжона сохраняют мою жизнь хоть в какой-то безопасности.

И естественно, что с таким нетерпением ожидаемый сон не пришел, более того — я лежал на кровати, перепуганный и с бушующим адреналином в крови, ведь нет ничего для меня страшнее, чем встреча с собакой, тем паче — собаками. Так уж повелось с самого детства, ведь это звериное племя не взлюбило меня издавна и я был вынужден отвечать ему взаимностью. Не стоит, наверное, сейчас каким-то образом вскрывать истоки этой шизофрении, может, все началось еще тогда, когда на даче родителей меня смертельно перепугала овчарка соседей, загнав на крышу и продержав там в осаде несколько часов кряду, может, была еще какая-то причина, как есть она во всем и всегда, и как все можно объяснить, если отыскать некую отправную точку, вот только далеко не все подвластно логике, есть еще понятие адреналина в крови и с этим уже ничего нельзя поделать. Я и так не очень смелый человек, у меня достаточно низкий болевой порог и прекрасный инстинкт самосохранения, но что касается собак — да, это уже настоящая шизофрения, так что ни о каком сне не могло быть и речи, как только откуда-то из-за стены раздался этот потрясающий по напору концерт! И естественно, что уснуть я смог лишь тогда, когда собаки угомонились, а случилось это лишь под самое утро, хотя сейчас-то я прекрасно отдаю себе отчет, что на самом деле все было совсем по-другому, что собачий концерт продолжался не больше часа и затронул лишь сумерки, но в моем воспаленном сознании он продолжался всю ночь, так что можно представить, в каком состоянии нашел меня Буля.

Он долго смеялся, когда я рассказал ему, отчего у меня такой истерзанный вид. А потом объяснил, что если я и впредь собираюсь быть подвержен собачьей фобии, то мне лучше сразу же сигануть с замковой стены в море, ведь будущий мой воспитанник обожает собак и для него здесь сделана настоящая псарня, с посещения которой мы и начнем наш день, как раз нагуляем аппетит к завтраку. Я умолял его не предпринимать прямо сейчас столь мучительную для меня экскурсию, но Буля был непреклонен, и мне ничего не оставалось, как последовать за ним.

Мы спустились в лифте (как оказалось, по Замку можно путешествовать не только классическим способом), вышли в холле первого этажа и, миновав торжественную вереницу пустотелых рыцарских доспехов, принадлежащих разным народам и орденам, оказались на дворе. День был солнечным, парило, чувствовалось, что ближе к вечеру может начаться дождь. По двору сновали обитатели Замка, несколько человек в обычной цивильной одежде занимались своими делами, суть которых была мне еще не ясна, но они и не очень интересовали меня, чего нельзя было сказать о предстоящем посещении псарни, к которой Буля вел меня самым коротким путем — наискосок двора. И с каждым шагом поджилки мои тряслись все сильнее и сильнее.

Но провидение опять сжалилось и Буле так и не довелось в этот день насладиться лицезрением моего страха. Неожиданно нас нагнал сэр Мартин и передал приказ Босса — немедленно сопроводить меня к нему в апартаменты.

Не буду описывать этот путь, скажу лишь, что Босс ожидал меня в своем кабинете, он сидел в большом кожаном кресле, расположенном наискосок от окна, перед ним был мило сервированный маленький столик — кофе, бутерброды, пепельница, в общем — как это говорится в старомодных романах — все это обещало долгую, милую и занимательную беседу.

Хотя на самом деле все оказалось не так, беседа получилась намного интереснее, чем это можно было предполагать.

Босс начал с того, что поблагодарил меня за столь любезно принятое приглашение и сказал, что сейчас он попытается ввести меня в курс моих обязанностей. Но перед этим он предлагает обсудить денежную сторону вопроса, ведь за любой труд надо платить и чем лучше платишь, тем — по убеждению Босса — лучше получается результат. Хотя никакого контракта в письменном виде он заключать со мной не будет, ибо не видит в этом смысла. Ведь он привык держать слово и ни разу в жизни еще его не нарушал. Лучше не обещать, чем не сделать, это тоже слова Босса из той самой беседы. Так вот, он предлагает меня для начала три тысячи долларов месяц, то есть 36 тысяч долларов год, и это без всяких налогов. Чистыми. Из кармана в карман, из руки — в руку. Но это еще не все. Он берет меня на полное довольствие, то есть я не буду платить ни за стол, ни за комнату. И если я хорошо отработаю первые три месяца, то мое вознаграждение увеличится с четвертого месяца до четырех тысяч долларов, а если я буду выполнять свои обязанности с еще большим рвением, то с полугода я буду получать пять тысяч долларов, то есть три первых месяца по три тысячи, три по четыре, а еще шесть по пять, что у нас получается? Итого мы имеем пятьдесят одну тысячу (51 000) долларов в год, что на взгляд Босса совсем неплохо, вот только для этого мне надо постараться, очень постараться, хотя, может, я не хочу зарабатывать такие деньги? Да и вообще — может, мне деньги просто не нужны? При этом надо отметить, что Босс говорил, не ожидая от меня ответов, он просто разъяснял мне, что будет и как и лишь иногда прибегал к риторическим фигурам, как бы включая в контекст собственной речи мои слова, заранее (в этом он был уверен) ему известные. Он вообще показался мне в то утро абсолютно уверенным во всем человеком, он спокойно угощал меня хорошим кофе и деликатесными (не стоит, наверное, делать акцент на подробном описании этого завтрака) бутербродами и говорил за нас двоих.

Так он объяснил мне, что я люблю деньги в той же степени, что и он, но пока многого в них не понимаю. И прежде всего потому, что у меня их никогда не было. Впрочем, в этой стране их вообще нет почти ни у кого, а у тех, у кого они есть, их все равно мало. Потому что отдельно взятые деньги — это всего лишь деньги. Это первая ступень развития цивилизованной личности, ступень приятная и для многих желанная, но на самом деле она ничего не значит, ибо просто деньги ни дают ни власти, ни влияния, а только это и имеет смысл в этом подлунном мире, не правда ли? (Я был вынужден согласиться). Перейдем ко второй ступени. Это когда денег много и когда это называется состоянием. Переход от денежного человека к человеку состоятельному иногда происходит в один день, как это было, к примеру, с самим Боссом. Может, когда-нибудь он расскажет мне эту замечательную историю, но не сейчас — нет времени, скоро пора на завтрак, ведь нельзя обойтись одним кофе. Состоятельный человек более влиятелен, чем просто денежный, он ближе к власти, он более цивилизован, но он еще не из тех, кто может принимать решения. Деньги можно отнять, состояния можно лишить. А это, согласитесь, печально — когда тебя лишают таких приятных вещей (я опять вынужден согласиться). Но есть еще одна ступень, высшая, третья, это богатство. Это когда деньги уже сделали состояние, а состояние сотворило богатство и можно не думать о том, как увеличить его размеры. Они увеличиваются сами, конечно, Босс может позвать сейчас сэра Мартина и уточнить, каков его ежедневный доход и в чистых, и в грязных, но в этом ли суть? Главное — в ином: богатство — это власть, богатство — это влияние, богатство само заботиться о себе, ведь его уничтожение означает исчезновение определенного фактора стабильности, а значит, приходит хаос, значит, катастрофа с одним богатством несет в себе угрозу для других, богатый человек не принадлежит себе, он принадлежит тому, что имеет, но поэтому он и в лучшем положении, чем все остальные, ведь он — как рак отшельник, это удивительный случай симбиоза, при котором обе стороны выигрывают, что? Разве мне это еще надо объяснять? А если не надо, то Босс предлагает перейти к следующей части нашей беседы, в которой он собирается разъяснить мне мои обязанности, пожелав при этом стремится стать из человека денежного (а зарабатывая пятьдесят одну тысячу долларов в год, я им вскоре стану) в человека сначала состоятельного, а потом и богатого, согласен? (Я вновь вынужден согласиться).

Итак, мои обязанности дворецкого... Многоточие не просто синтаксический трюк, а обозначение паузы в размышлениях Босса. Что же, можно продолжать. Дворецкий, насколько ему известно, состоит при хозяине, выполняет малейшие его желания, является главной фигурой над остальными чадами и домочадцами, в общем, и правая, и левая рука одновременно, при этом Боссу кажется, что я смогу разгрузить очень занятого делами Босса сэра Мартина, выполнявшего до моего появления в Замке еще и эти обязанности. Согласен? (Что я опять могу сказать?). Дальше. Уже без многоточия. Мои обязанности гувернера-воспитателя или же воспитателя-гувернера... У Босса есть сын, которому двенадцать лет и которого зовут Парцифаль, он вырос без матери, а сам Босс, как я должен понимать, человек очень занятой и значит...

Я все прекрасно понимаю и Босс звонит в маленький серебряный колокольчик, уютно расположившийся на столике между кофейным сервизом, блюдом с бутербродами и уже не девственной пепельницей. — Позови Парцифаля! — приказывает он мгновенно появившемуся Буле и обращается затем ко мне со следующей фразой: — Подождем мальчика и вместе пойдем на завтрак...

Моего согласия он уже не спрашивает.»

И вновь ныряем в контекст. Значит, Лариска, шофер-Сашка, сам Зюзевякин, кто на очереди? Если говорить о постоянных обитателях (на тот, конечно, момент), то это ленивая тамилка Ясми, работавшая в то лето у Зюзевякина кухаркой, горничной и уборщицей одновременно. Жила она тут же, на вилле, но в малюсенькой комнатке, вход в которую был с задней стороны двора. В комнатушку эту белые люди, как правило, не заходили, но меня один раз занес черт писательского любопытства (как занес он на второе же утро и на крышу виллы, куда надо было подниматься по узенькой винтовой металлической лестнице, учитывая мою боязнь высоты, то удовольствие это было абсолютно бредовым, я имею в виду удовольствие подъема, на крыше же кайф был полный — влажный, распаренный Дубай — Дубай слева, Дубай справа, хотя слева был не Дубай, слева был Персидский залив, но все равно это был Дубай, зато когда я начал спускаться... Лучше бы я этого не делал, большее удовольствие в кавычках — вот такое «удовольствие» — я получил только три года спустя, в Израиле, когда поднимался по канатной дороге на крепость Массада, а потом с нее же и спускался, но там была канатная дорога и я просто закрыл глаза, в ожидании того момента, когда трос оборвется и все мы грохнемся на дно пропасти. Наверху же, то есть в самой Массаде, тоже был кайф, но вернемся в Эмираты) в эту малюсенькую, метров восемь квадратных, комнатенку, в которой не было даже кондиционера — в своем жилище Ясми спасалась кондиционером от жары только тогда, когда он работал в соседней комнате на первом этаже, где летом девяносто пятого жил как раз шофер Сашка со своим младшим братом по кличке «Малой». Что меня заинтриговало — так это то, как Ясми могла заниматься сексом в таких невыносимых условиях со своим дружком-индусом, который приходил к ней украдкой раза два в неделю, впрочем, даже Зюзевякин знал, что он приходил, но делал вид, что не знает. Что же касается Ясми и секса, то стоило посмотреть на нее хоть разок — очень смуглую и лоснящуюся — как возникало ощущение чего-то липкого и хлюпающего, в общем-то, сразу отбивающего желание когда-нибудь заняться любовью с туземками. Хотя Ясми — если уж придерживаться точного смысла слова — туземкой не была, туземками были арабки в своих белых и черных длинных одеяниях, но они вызывали совсем другое ощущение: когда ты смотришь на них, занятых исключительно своей жизнью (это касается и местных арабов-мужчин), то долго не можешь понять, кто же из вас обитатель аквариума — ты или они, то есть для них это ты, а для тебя они. Но это — если придерживаться точного смысла слова, но хватит о Ясми, кто у нас остается? Слуцкий? Игорь Борисович? Он у нас остается и еще те, кто были в этот момент на вилле ее временными обитателями: Саша с Юлей, ваш покорный слуга и еще один Саша, коммерсант из Екатеринбурга, вот только упоминание его имени сразу же приводит к постановке еще одного вопроса, столь необходимого в этой окончательной реконструкции текста романа «Замок одиночества»: что, собственно, делал Зюзевякин в Эмиратах и каким целям служила эта вилла.

[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20]