Андрей Матвеев

Замок одиночества.

Окончательная реконструкция текста.

[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20]

Глава восемнадцатая

А раз речь зашла об Абу-Даби, то поедание устриц и — соответственно — кульминацию всего повествования вновь придется отложить, и прежде всего потому, что после кульминации мне отчего-то очень хочется поставить финальную точку, а до нее мы еще не дошли — не все главы так и не законченного летом девяносто пятого года романа обрели свой контекст. При этом надо четко понимать, что чисто хронологически поездка в Абу-Даби была через несколько дней после так все еще и не описанного дня рождения нашего хозяина, но это по жизненной хронологии, если говорить о хронологии романной, то есть той, в которой все эти события так или иначе возникают из небытия благодаря моей памяти и становятся окончательной реконструкцией текста, то поездка эта должна быть как раз перед днем рождения господина Ковязина тире Зюзевякина, только не стоит спрашивать меня — почему?

Не знаю, почему. Но знаю, что эта поездка тоже была не просто так, как — видимо — вообще просто так ничего не бывает. И хотя хозяин несколько дней кряду подготавливал нас к этому вояжу, то ничего сверхъестественного поначалу никто из нас не ждал — ну, столица, ну (по слухам) один из самых красивых городов мира, так ведь деньжищ у этих арабов — как у дурака фантиков, чего бы не позвать самых замечательных архитекторов и градоустроителей и не отбабахать нечто абсолютно сногсшибательное!

В общем, хозяин со своей якобы племянницей сели подсчитывать дебет и кредит (если я правильно ориентируюсь в терминах), а мы все на том же «понтиаке» и все с тем же шофером Сашкой, который все так же сох по хозяйской дочери, отправились ранним — часов, по всей видимости, в восемь — утром в столицу этого жаркого мусульманского государства.

К этому дню по эмиратским дорогам наколесили мы уже достаточно, так что поначалу поездка проходила довольно обыденно — на приличной скорости, по прекрасной дороге, идущей (как ей и положено) посредине пустыни, обгоняя и будучи обгоняемыми разными по моделям и странам изготовления, но одинаковыми по своему предназначению изделиям цивилизации, вот проезжаем утопающий в пальмах оазис, белые виллы, арабы в белых, как и виллы, одеждах, оазис заканчивается, снова пустыня — слева пустыня, справа пустыня, на верблюдов никто уже не обращает внимания, насмотрелись на верблюдов, что мы, никогда верблюдов, что ли, не видели, в машине играет радио, от кондишена приятный холодок, за бортом — около сорока пяти, но мы не за бортом, мы внутри, где играет радио и кондишен, слева пустыня, справа пустыня, еще один оазис с белыми виллами и арабами в белых одеждах, Сашка сбрасывает скорость — зачем он это делает, когда так хорошо нестись по этой прекрасной дороге под сто пятьдесят в час, нарушая, естественно, допустимую быстроту движения, но тут все так быстро ездят, а мы поехали медленно, слева пустыня, справа пустыня...

Стоп. Если бы Сашка тогда не сбросил скорость, то сейчас я бы не писал эти строки. Видимо, он действительно был крутым водителем и имел, при этом, шестое чувство. Через несколько минут после того, как мы поехали не под сто пятьдесят, а где-то около ста тридцати, у нас сорвало резину с заднего правого колеса, отчего — не спрашивайте, я в этом ничего не понимаю, но «понтиак» вдруг потащило и только то, что мы поехали медленнее спасло нас от кульбита, переворачивания на крышу и прочих милых вещей. Мы встали на обочине дороги, Сашка заглушил двигатель, в открытые двери пахнуло жаром и мы вышли из машины.

Безуглов, который — в отличие от меня — сам был водителем, стоял белый и дрожал. Дрожала и его жена Юлия, хотя дрожь ее очень странным образом действовала на проезжающих мимо арабов: так как мы ехали в машине, то она была в шортах и майке, а для арабов это как кусок сырого мяса для настоящего сэра Мартина, они начинали тормозить, высовывались из окон и тоже дрожали, будто спускали прямо на ходу и так дальше и ехали — в каплях собственной арабской спермы. При этом, нас вся ситуация начала вдруг развлекать и дрожь (я тоже, поначалу, дрожал, что вполне естественно) перешла в истерическое веселье, я вдруг сообщил, что могу исполнить свою мечту (то, что это мечта, пришло мне в голову лишь мгновение назад) и помочиться прямо на песок аравийской пустыни вот здесь, в самом центре трассы Дубай-Абу-Даби, мочись, мочись, сказал мне шофер Сашка, начиная  менять колесо и не подпуская к этой процедуре нас с Безугловым — ему платили деньги за то, чтобы он водил «понтиак», а значит и за то, чтобы он менял колеса, все правильно, так и должно быть, он может излагать мне историю своей любви к дочери хозяина (писателям все всегда что-нибудь излагают), но при этом он знает свое место, я тоже уже знаю свое место, все мы знаем свои места, хотя и живем в демократической стране, но это так, просто переход к следующему абзацу.

Я отошел от дороги и пошел прямо по песку по направлению к изгороди, сделанной из проволоки. Изгородь эта шла по обочинам трассы начиная от самого Дубая — якобы для того, чтобы на дорогу не выскакивали верблюды. Песок жег через подошву сандалий, тело моментально стало липким, воздух струился белесоватым маревом, через которое я внезапно заметил нечто абсолютно фантастическое: огромный полосатый (полоса белая, полоса черная) холм, явно, что не естественного происхождения, на вершине которого, поверх ажурного белого каменного забора, можно было различить верхушки пальм и такие же ажурные башенки — утонченную копию моего «Замка одиночества», встреченную посреди трассы Дубай-Абу-Даби. Я приспустил шорты и достал такой же липкий, как и все тело, член и начал поливать песок, пытаясь догадаться, что это за холм и что это за замок на самой вершине холма, скорее всего, решил я, это какой-нибудь из множества дворцов главного местного правителя шейха Зияда, самое смешное, я оказался прав — впоследствии, уже в Екатеринбурге, одна дамочка из турбизнеса рассказала мне, что это дворец для официальных приемов, и что с другой стороны есть гигантский пандус, по которому можно спуститься прямо к заливу, и что к заливу ведет еще канатная дорога, а внутри так вообще очередная сказка очередной тысяча и одной ночи, но все это я узнал уже после, а тогда, помочившись на песок и подойдя к «понтиаку», я обнаружил, что колесо уже поменяно и можно ехать дальше.

В город Абу-Даби.

Между прочим, на первой странице этой окончательной реконструкции текста романа «Замок одиночества» я вспоминаю о том, что когда Безуглов подарил мне деньги на компьютер и я купил себе «оливетти», то мы с дочерью играли во всякие дурацкие игры, одна из которых называлась «Flashback». Так вот, второй уровень этой игры проходит в каком-то совершенно футуристическом городе, куда попадает главный герой. Пройти этот уровень я не смог, но его виртуальный облик помню хорошо до сих пор — странные здания, странный цвет неба, все желтое, белое, красное, зеленое, синее, фиолетовое.

Сейчас я могу сказать, что скорее всего город этот назывался Абу-Даби. И когда мы миновали первые дома, то я вдруг подумал о том, что мне никогда не дописать роман «Замок одиночества» в том первоначальном виде, в котором я его начал писать. Потому что реальность опять оказалась намного фантастичнее моих вымыслов — если даже город, в который занесла меня судьба, оказывается гораздо сюрреалистичнее, чем компьютерный виртуальный город, так поразивший меня каких-то пару месяцев назад, как раз в те дни, когда я писал очередную, восемнадцатую главу «Замка одиночества».

«Последний час перед прибытием премьер-министра я провел на псарне. И получилось это как-то само собой. Может, все дело в том, что вновь пройдя все эти подвальные катакомбы, только уже в сопровождении четырех очаровательных и испуганных дам (никак не могу назвать их “девицами”, хотя это было бы намного точнее) и сдав их под начало непосредственно сэру Мартину, я решил зайти к себе в келью (отчего-то это определение моей каморки под крышей стало мне нравиться больше всего), чтобы перевести дух и привести себя в порядок (слишком много страха в последние дни, не говоря уже о последних часах, я чувствовал, что старею прямо на глазах, хотя это не больше, чем идиома) и внезапно — на переходе между вторым и третьем этажами донжона — встретил Парцифаля и мне стало стыдно.

— Чего? — спросите вы. Честно говоря, затрудняюсь ответить. То ли его неподдельного отрочества, то ли собственных воспоминаний о подобном же периоде своей жизни, то ли просто окончательно сдали нервы, но мне вдруг захотелось одного: на какое-то время исчезнуть, затаиться в самом неприметном углу, в котором ни Буля, ни сэр Мартин, ни даже сам Босс не могли бы меня отыскать. И я предложил Парцифалю пойти со мной на псарню.

И это был самый лучший час в тот до безумия долгий день.

Ибо псы встретили меня как родного. И бордосские доги, и мастифы, и ирландские волкодавы — все они восторженно виляли хвостами и ластились как мелкие несмышленыши, когда мы с Парцифалем проходили мимо их обиталищ. А Парцифаль, увидев, что я тоже внезапно стал родным для его питомцев, рассказывал мне всяческие смешные байки, про то, как кто рос, кто из них болел, будучи щенком, а кто оказался счастливее, кто предпочитал жесткие игры, а кто был балованным и тихим, и все щенячьи безумия был готов отдать за одно только счастье лежать в ногах Парцифаля да время от времени лизать их своим восторженным языком.

И вот так, неторопливо беседуя, мы прошли всю псарню и оказались рядом с далматинами. Морис и Бланка встретили нас еще неистовее, чем все остальные, казалось, что это два восторженных пятнистых клубка, которые сейчас превратятся во что-то совершенно иное, может быть, что и в фейерверк, и тогда крыша псарни вспыхнет и моментально сгорит от исходившей от них энергии.

— Хотите, мы их выгуляем? — тихо спросил Парцифаль.

— Конечно, хочу! — ответил я.

Парцифаль открыл дверь в далматиново обиталище (слово это нравится мне намного больше, чем, скажем, клетка или загон), свистнул собак и они мигом оказались возле нас. А затем он пошел не обратно через всю псарню, а прямо на глухую, торцевую стену, в которой, как оказалось, была совершенно неприметная дверь. Парцифаль достал из кармана ключ, легко вставил его в какую-то узкую щелочку и так же легко повернул. Дверь открылась и я ахнул.

Там был еще один двор, но это был двор как бы из совершенно другой истории. Не очень большой, он показался мне вначале просто необъятным — потом-то я уже понял, что это просто солнце падало таким образом, что не была видна высокая и глухая ограда, делающая двор недоступным со всех сторон, кроме входа через псарню. И двор этот был засеян высокой и мягкой, сине-зеленой (а может, что и зелено-синей) травой, более того, в самом его центре находился явно искусственный насыпной холм, поросший типичными акациями, но такими большими, что они — казалось — были перенесены сюда откуда-нибудь из африканских саванн (хотя нельзя исключить, что это просто Замок был на острове, что расположен совсем неподалеку от африканских саванн), между акациями протекал явно искусственного вида ручеек с чистейшей и — как оказалось — холодной водой, а у подножия холма ручеек этот образовывал небольшое озерцо, точнее говоря, просто большую заводь, метров десяти в диаметре.

Но главное было в том абсолютном спокойствии, которое пронизывало весь этот фантастический в своей гармонии пейзаж. И еще в его красоте, представляете: сине-зеленая (ну, зелено-синяя, какая разница?) трава, холм, поросший большими и раскидистыми акациями, кристальной чистоты ручей, озерцо (это слово приятнее, чем “заводь”), высокое, голубое небо с редкими белыми облаками и огромный, желтый круг солнца, заставляющий и холм, и акации отбрасывать рельефные, четкие тени.

— Это выгул, — сказал Парцифаль, — как только я уговорил отца построить мне ту псарню, так он сразу же сотворил и это. Иногда на него нападает что-то непонятное, и в таком настроении он может все. Ведь тут не было ничего, кроме каменистых россыпей, сюда долго свозили землю, а потом, за какую-то неделю, положили дерн с травой и высадили эти акации. Так же сделали и ручей, вода в него подается из Замка, двумя насосами, но их не слышно. Иногда (тут Парцифаль вдруг сделал паузу) я выпускаю всех собак сразу, но обычно они поднимают такой гвалт, что слышно за несколько километров. Так что лучше поочередно, хотя бы в три или четыре приема. Морис! — вдруг закричал он красавцу-далматину, — Лови! — и непонятно как оказавшаяся в его руках палка полетела к подножию холма, а изумительно-стройный зверь, вытянувшись стрелой, буквально полетел за ней. Сразу же вслед за ним сорвалась и Бланка.

— Пойдемте к холму, — предложил Парцифаль и я не стал возражать. Мы шли по высокой, почти по колено траве, было хорошо слышно, как шумит ручей (про насосы я уже успел забыть), катакомбы Замка остались в какой-то совершенно иной жизни, впрочем, как остались в ней и Буля с сэром Мартином, четверо перепуганных девиц, и даже сам Босс, не говоря уже о таких фигурах, как отец Эконом и зловещие стражи подвальных дверей. Собаки носились друг за другом, иногда одна из них внезапно останавливалась, высоко подняв голову и как-то странно замерев на месте, тотчас останавливалась и другая, но мгновение спустя пятнистая парочка вновь резко срывалась с места и порою лишь прокатывающиеся по траве волны показывали, где находятся они в этот момент.

— Сначала отец привез мне одного бульмастифа и одного бордосского дога, — начал рассказывать Парцифаль, пока мы шли к холму. — Потом появились еще несколько серьезных псов, я занимался с ними каждый день по несколько часов, а в помощь отец приставил специального человека. Но ведь собаки — это такие удивительные существа, чем у тебя их больше, тем еще больше хочется. Вот только отец всегда уважал серьезных собак, а потому каждого моего питомца он отбирал сам. И когда я попросил привезти мне еще и далматинов, он воспротивился, зачем, спросил он, какой от них толк? Честно говоря, я и сам до сих пор не знаю, какой от них толк, только они такие красивые... — и он беспомощно махнул рукой в сторону Бланки, которая неслась от Мориса по самой вершине холма, петляя из стороны в сторону, а Морис несся за ней то ли заячьими, то ли кроличьими прыжками и казалось, что догнать их не сможет никто и никогда.

— У меня еще есть лошадь, — как-то совсем уж тихо сказал Парцифаль, — отцу ее подарил для меня какой-то арабский шейх, конюшня построена рядом с псарней. Так вот, каждый день ранним утром я седлаю своего жеребца и мы носимся с далматинами по дороге, ведущей к Замку, километров десять туда и километров десять обратно... Вы бы видели, как они счастливы!

— А ты? — внезапно спросил я.

— Я? — Парцифаль удивленно посмотрел на меня. — Наверное, я тоже счастлив... Никогда не думал... Вот только Буля...

— Что — Буля? — переспросил я.

— Ну, отец не разрешает мне одному долго отсутствовать в Замке, говорит, что есть много людей, способных этим воспользоваться. И Буля сопровождает меня каждое утро, а если его нет на острове, то кто-то из его людей...

— Он что, тоже на лошади?

— Нет, — Парцифаль засмеялся, — Буля лошадей боится! Он берет машину, а иногда — мотоцикл, ну и здорово шумит.

Я отчетливо представил себе эту картину: раннее утро, только рассвело, Парцифаль, ладно сидящий на тонконогом красавце-жеребце (разве мог арабский шейх подарить кого-нибудь иного?), рядом с ним с той же скоростью несутся две распластанных пятнистых тени, а позади, скажем, метрах так в двадцати, а то и тридцати, на черно-никелированном монстре с огромным рогатым рулем, затянутый в черный комбинезон, в таком же черном шлеме на голове — Буля. И мне вновь стало не по себе.

Ведь не только короля играет свита. Есть своя свита у принца, а то, что Парцифаль — принц, для меня несомненно. И принц растет в окружении этой свиты, и приходит время, когда он становится королем, а свита вокруг него все та же, тот же Буля и тот же сэр Мартин, вот только принц уже относится к ним иначе, они становится нужны ему так же, как были нужны и королю-отцу, тем паче, что составляя свиту отца, они были и свитой сына. Конечно, Парцифалю может не нравиться, когда Буля по утрам следует за ним, мешая в полной мере насладиться этой романтической прогулкой — верхом на превосходном жеребце и с парой далматинов, несущихся рядом. Но Парцифаль никогда не сможет сказать об этом отцу, ибо понимает, что это необходимо, ведь безопасность Парцифаля значит так же много, как и безопасность самого Босса, а безопасность Босса — это возможность каждый день ранним утром выводить из конюшни превосходного арабского жеребца, седлать его и подзывать свистом собак, двух прекрасных, стройных, грациозных пятнистых псов, Мориса и Бланку, каждый из которых стоит, наверняка, не одну сотню, а то и тысячу долларов, а значит и то, что  Парцифаль владеет этими двумя прелестными созданиями, тоже связано с безопасностью Босса и необходимостью каждое утро выносить надоедливое присутствие Були в черном комбинезоне и таком же черном мотоциклетном шлеме, не говоря уже о большом и хорошо пристрелянном пистолете, ладно устроенном в такой же черной, кожаной кобуре.

А значит, что прав был Чжуан-Цзы, когда сказал, что в этом мире все взаимосвязано.

И еще это означает, что пора заканчивать выгул собак, ведь совсем не так много времени остается до приезда премьер-министра, а мое место — там. Ведь я дворецкий, равно как воспитатель тире гувернер, и налаженный и безопасный ритм жизни как принца, так и самого короля отныне в чем-то зависит и от моих скромных усилий и возможностей. И я просто обязан стараться выполнять эти обязанности как можно лучше, но отчего, спросите вы?

Да хотя бы для того, чтобы и впредь у меня была эта счастливая возможность: выходить ближе к вечеру на выгульный двор, медленно идти по высокой, сине-зеленой (или зелено-синей) траве по направлению к холму с акациями и смотреть, как в нескольких метрах от меня несутся по этой самой траве две стремительные пятнистые тени — Морис и Бланка, два красавца-далматина, принадлежащие отнюдь не мне, а принцу Парцифалю, сыну короля Босса. Следовательно, что как принц, так и король мне уже просто необходимы.

Ибо действительно в этой жизни все взаимосвязано.»

Вообще-то, Чжуан-Цзы, как я сейчас понимаю, это такая моя палочка-выручалочка, на которую всегда можно сослаться, но с другой стороны — как это ни смешно, все в мире действительно взаимосвязано, и то, что мы попали в аварию как раз возле того места, откуда я смог разглядеть очередной дворец шейха Зияда, и то, что Абу-Даби оказался абсолютно нереальным, фантастическим городом, по которому мы разъезжали несколько часов из конца в конец с одной только целью — мы хотели найти ресторан «Golden Fork», что значит «Золотая вилка». И вот мы разъезжаем по этому фантастическому, нереальному городу, небоскребы из розового камня, небоскребы черного стекла, небоскребы пятнистые, как далматин, а ресторан ускользает от нас, как история поедания устриц из этого текста. Мы даже оказались почти что у резиденции самого шейха, увидели несколько полицейских машин, развернулись и помчались обратно, опять в центр, опять к этим сказочным зданиям, невесть что делающим здесь под жарким аравийским небом.

И когда мы уже просто начали подыхать от голода, то ресторан нашелся. И нищий писатель Матвеев отправился на второй этаж поедать стейк.

Причем, это был настоящий стейк! Год назад в Израиле мой некогда очень хороший друг, проживающий ныне в Земле Обетованной, решил угостить меня стейком в небольшом ресторанчике в центре очень скучного городка Нетания, рядом с которым он живет — естественно, что вместе со всем своим еврейским семейством. Так вот этот стейк для меня оказался ненастоящим. Впрочем, как для Безугловых ненастоящим оказался стейк из «Golden Fork», потому что их настоящий стейк был в Малайзии. Из всего этого я сделал потрясающее умозаключение — настоящий стейк это тот, который вы впервые съели в вашей жизни. Или попробовали. Или сожрали. Скушали, схрумкали, счавкали, в конце концов. Но — первый. Все остальные стейки это уже не то, потому что для каждого из нас, который вырос не в стране стейков, первое в жизни поедание большого и обжаренного (прожаренного, недожаренного, то есть с кровью) куска мяса есть знак того, что жизнь действительно не ограничивается пределами одной России, что существует еще и другая жизнь, хотя все это — в общем-то — смешно.

Не смешно другое. Когда Каблуков вошел, честно говоря, довольно уже умаянный и от дороги (особенно, если вспомнить веселуху с колесом), и от двухчасового странствия по городу виртуальных грез, так вот, когда Каблуков вошел в прохладный холл ресторанчика «Золотая вилка», то первым же делом глаз его остановился на прилавке, за которым стоял улыбающийся то ли таиландец, то ли еще какой варяг из стран Дальнего Востока, а на прилавке, в глыбах льда, лежали все те же омары и крабы, креветки и рыбки, рыбы, рыбины: надо остановиться у прилавка, ткнуть пальцем в понравившегося обитателя моря, а все остальное — дело рук невидимого повара в белом колпаке, тебе же остается сидеть за столиком в уютном зале на втором этаже, попивать ледяную воду (то есть, воду со льдом) и ждать, когда подвезут к столу тележку, на которой, в большой и закрытой крышкой посудине, будет томиться эта самая рыбка, рыба, рыбина, то есть предстала перед писателем Матвеевым, который вот уже несколько лет, как жил странной эмигрантской жизнью в неведомой некогда ему стране, именуемой Россия, картина, будто созданная его же фантазией в то тяжелое лето, когда, похоронив своего деда — а умер он в июне, о чем писатель Матвеев написал еще задолго до дедовой смерти в тексте, озаглавленном «Какими мы были», и даже в дате почти не ошибся, хотя это просто очередное добавление в контекст всей моей жизни — он писал феерические похождения некоего мага и мистика и придумывал сногсшибательные обеды из экзотических блюд, которые уплетали его герои, а сам он их никогда не пробовал.

Хотя обед мой в «Золотой вилке» (или же «Golden fork») включал в себя отнюдь не рыбу, которой нас уже просто обкормил Зюзевякин. На первое я взял си-фуд суп, то бишь суп из морепродуктов (see food), на второе — стейк с гаргантюанским гарниром из картофеля-фри, зелени и грибов, дополняли же все это апельсиновый сок и кофе. Примерно то же взяли и мои напарники по поездке в этот разноцветный виртуальный город, времени был третий час дня, началась арабская сиеста, улицы фантасмагорического города Абу-Даби заметно опустели, так что за окнами — естественно, что закрытыми, от кондишена толку больше, чем от открытой на улицу фрамуги — присутствовало лишь безжалостное августовское аравийское солнце, мы ели обжигающий стейк, запивали его апельсиновым соком, не надо было никуда торопиться, жизнь взяла передышку, только вот отчего в такие минуты тебе всегда кажется, что время способно останавливаться окончательно и счастье приходит навеки?

Обед этот, между прочим, обошелся нищему писателю Матвееву всего в двенадцать американских долларов, которые за него заплатил торговавший тогда цветными металлами господин Безуглов.

Что же касается будущего всего человечества, которое действительно вновь стало интриговать меня в Абу-Даби (смотри последнюю фразу предыдущей главы), то тут все просто — я уже открыл карты, смешав виртуальный мир компьютерной игры «Flashback» с не менее нереальным миром столицы арабских эмиратов, а если добавить к этому необходимость возвращения в не менее нереальный мир странного города Екатеринбурга, то все становится ясно, впрочем, как всегда, кроме одного: Тот, Кто Видит Все — что он-то думает об этом?

[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20]