Андрей Матвеев

Замок одиночества.

Окончательная реконструкция текста.

[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20]

Глава восьмая

В конце августа того самого девяносто четвертого года, когда я начал осваивать новую для себя сферу деятельности — только что стал автором и ведущим радиопрограммы — в моей жизни наступил очередной небольшой крандец. Тот самый мой старый приятель, который и привлек меня к этому способу зарабатывания на жизнь, собрался в начале сентября в Лондон, на стажировку в BBC, а на время своего отсутствия решил мою программу закрыть, а меня — тем самым — оставить даже без этих смешных денег.

В принципе, к этому шло давно. Все лето. С самого первого выпуска программы. В июне, когда лето еще немного ощущалось, в июле, когда как раз перед самым моим днем рождения начали лить дожди — Боже, что за дожди были в то лето! Им просто необходимо посвятить отдельный абзац.

Как и все нормальные современные русские (хотя бы по месту рождения), я мало что понимаю в приметах. Точнее говоря, просто ничего в них не понимаю, знаю лишь, что когда у меня болит голова (раскалывается череп, разламывается башка) — это к перемене погоды. Но с того года я хорошо запомнил одно: что если в один из дней начала июля пошел проливной дождь, то будут они идти еще ровно сорок дней. Так, между прочим, и случилось.

Они пошли, и пошли по нарастающей. Вначале дождик прыскал с утра, потом позволял появиться солнцу. Потом снова дождь, потом снова солнце. Для затравки. Всего несколько дней, а потом — вдарило.

Тем утром я собирался на это самое пресловутое радио, за окном было какое-то слишком уж низкое небо, причем, не серое, а лиловато-черное, сочащееся будущим дождем. Я спокойно дошел до автобуса. Прыгнул в него, автобус тронулся и ударила первая молния, когда же автобус дошел до первого поворота, то молнии сыпались непрерывно, так же непрерывно гремело, а потом на крышу обвалился водный поток, капли начали попадать в салон, потом в салон уже просто потекло, автобус подъезжал к центру, где и располагалось это дурацкое радио, ничего не было видно, кроме стен воды — стена слева по ходу автобуса и стена справа по ходу все того же автобуса. Потом автобус остановился, я вышел и оказался по колено — естественно, что в воде. Конечно, у меня был с собой зонтик, конечно же, я его раскрыл, хотя вполне мог этого и не делать — зонтик в тот самый момент мог служить только неким декоративным украшением, от ливня он не спасал, и хотя идти-то мне надо было метров пятьдесят, к самому последнему, то есть пятидесятому, я уже был мокр абсолютно. То есть как лягушка в болоте. Как тритон в канаве. Как рыба в аквариуме. Остальные сравнения из того же, рыбно-лягушачьего ряда, а потому зонтик можно повесить сушиться и идти в местный туалет выжимать джинсы, ходить в мокрых штанах вредно для моего простатита, который в эти же самые дни подвергается мощному лечению самыми разными процедурами, к примеру, уже упоминавшимся фаллостимулятором. А, выжав джинсы и напялив их снова, можно идти и в студию, садиться к микрофону, говорить звукорежиссеру, что пора начинать запись и доставать из портфеля (тогда у меня был бочкообразный древний портфель из натуральной кожи, куда он, интересно, подевался в последующие годы?) исписанные сценарием программы странички, стоившие — согласно договоренности с хозяевами станции — сорок тысяч рублей в тех деньгах.

Или сорок в этих.

Вообще-то труднее всего в этой нашей эмиграции давалась наука счета. Дело не в нулях. Наука счета — это наука отношения к деньгам или — как я как-то высокопарно выразился тому же Безуглову, который в те самые дни, о которых идет речь, имел в кармане неизмеримо большие суммы — это некое новое понимание парадигмы денег в нашей сегодняшней жизни. Выразился, конечно, круто, хотя на самом деле речь идет о другом.

Когда мы жили при коммунистах, то деньги для нас (моего круга) были чем-то достаточно эфемерным, развлечений нам хватало и без них, на выпивку они наскребались, а как первоосновная жизненная ценность никак не котировались. Потом вдруг случилось то, что должно было случиться — коммунизм сдох и мы оказались в эмиграции. Только не в один день, постепенно. Это наши друзья, которые к этому времени как-то очень быстро разбрелись по всему миру, оказались в эмиграции сразу же, как только спустились с трапа самолета, а мы — постепенно. Потому-то так долго мы и не могли понять (а многие не могут и до сих пор) основную максиму любой эмиграции, которой были пронизаны все приходящие письма: самое главное — научиться не заглядывать в чужую тарелку. То есть — живи по средствам. То есть, на сколько есть в кошельке. Не больше. Детали приводить нет смысла, придется писать о том, что если у соседа «мерседес», а у тебя его нет, то значит так и должно быть, и не надо задавать вопроса — почему его у меня нет, просто не заглядывай в чужую тарелку, другими же словами — правильно определи место денег в своей нынешней жизни.

А это, между прочим, самое сложное.

Кстати, именно чтобы ответить для себя на этот вопрос, я и начал писать роман «Замок одиночества», потому что любой роман пишется все же для того, чтобы самому себе ответить на некий вопрос.

Так, «Историю Лоримура» я написал для того, чтобы научиться писать романы (есть ведь и технические задачи), а также чтобы ответить себе самому на следующий вопрос: чем-таки закончились все мои духовные (есть, между прочим, и такое слово) поиски середины восьмидесятых. Правды я так и не сказал, потому что правды в романах быть не может, особенно, если речь идет о духовных поисках. Но попытался.

Затем — «Частное лицо». Техническим заданием было доказать всему миру, что я — хороший писатель романов. То есть как говорили мне после того же «Лоримура»? Парень, говорили мне, ты хорошо пишешь повести, рассказы и странную прозу, но вот твой первый роман — понимаешь, он стилистически плохо написан, он какой-то недоделанный. Я — хитрый, когда я еще писал «Лоримура», то понимал, что он получается недоделанным (хотя и блевал каждый третий день от перенапряжения), потому и определил жанр как «конспект романа», этим его же недоделанность узаконив, но следующую книгу надо было писать по-другому.

И я написал «Частное лицо», стилистически, наверное, и по сей день самый совершенный из всех моих романов. А одновременно и самый простой по поиску ответа на самим же мною поставленный вопрос. То есть вопрос был самым простым, а значит, простым должен был быть и ответ. Что нам дала та жизнь, которую нам дала советская власть? Кто читал роман, тот помнит последнюю фразу, про револьвер (пистолет), пыльной лягухой прыгающий под кроватью. До сих пор цитирую с удовольствием.

Что дальше? Каблуков дальше, дамы и господа, задача доказать, что и в России можно написать книгу с увлекательным сюжетом на запретную тему, и при этом — написать хорошую книгу. Что я и сделал, а вопрос - как оказалось, вопрос был поставлен в самой «Эротической Одисее» — в конце четвертой главы второй части Джон Иванович спрашивает у князя Штаудоферийского: «Любовь - она от Бога или от дьявола?» (Между прочим, Каблуков тоже ведь появился не сразу, он проявился еще на последних страницах «Частного лица» — примечание в скобках). А ответ князя на этот вопрос замкнул для самого меня все первые четыре моих романа в одно кольцо (или четырехугольник), ибо князь ответил фразой «А что есть Бог, и что есть дьявол?», которая стала эпиграфом, темой и вопросом романа «Случайные имена», тем самым вопросом, поискав ответ на который на протяжении почти трехсот страниц машинописного текста, я просто закончил роман, что случилось в мае девяносто третьего (хотя первая редакция датируется сентябрем девяносто второго, буквально через два дня Слуцкий подписал со мной договор на экранизацию «Каблукова» и выплатил первую половину гонорара).

Так что ответы не всегда ищутся.

Хотя иногда мне кажется, что «Замок...» я не закончил совсем по другой причине — просто я нашел ответ, еще не дописав сам роман. И нашел на той самой вилле в Дубаях (Дубае, Дубаи), где господин Зюзевякин принимал в гостях Джона Ивановича Каблукова, то есть почти что меня.

Но об ответе — уже в самом конце реконструкции. Пока же — восьмая глава собственно текста.

«Мне, наверное, так никогда и не понять, почему моего подопечного назвали Парцифалем, а если я и пытаюсь ответить для себя на этот вопрос, то максимум, что могу придумать — это любовь Сергей Сергеича к вагнеровскому наследию и нордическому духу вообще, хотя, может, все обстоит и более глобально: никто и никогда не докажет мне, что Босс абсолютно равнодушен к таким вещам, как мифологические изыски и — кто знает? — скорее всего, что имя сыну было дано исключительно в контексте всемирного олимпа (обойдемся без заглавной, то бишь прописной) героев, безотносительно их национальной принадлежности.

Так что остается довольствоваться малым: моего подопечного назвали Парцифалем, и если отец, то есть Босс был в полном несоответствии с этим (или ему подобным) именем — напомню про лысеющего брюнета — то сын был, как и положено обладателю нордической тени, существом блондинистым, даже с этакой рыжеватой красочкой в шевелюре, впрочем, блондинистая его рыжеватость сразу же указывала на наличие подростковых (двенадцать лет — уже не ребенок, как известно, но еще и не юноша, что остается? естественно: подросток) веснушек и белой в любое время года (вот только это не больше, чем предположение) кожи, только тут я уже начинаю не столько конспектировать события прошедшего месяца (хотя именно ради этого — сделать конспект и отдать его вечности — я и выкрал у отца Эконома толстый блокнот, разжившись, впридачу, и карандашом с мягким грифелем), сколько перевоссоздавать реальность, будто никак не могу забыть о своей прежней профессии и о том времени, когда я был лишен своего настоящего имени и с удовольствием откликался на псевдоним: Энди Малахов.

Но вернусь к своему подопечному. Придет день, когда я узнаю, отчего Парцифалю досталась именно такая внешность. Как вы понимаете, виновницей этому послужила мать, имя которой мне до сих пор неведомо, не думаю, чтобы знал его и сам Парцифаль. Отчего? Это тот вопрос, ответить на который может лишь Босс, но сомневаюсь, что хотя бы один человек во всем мире решился его (вопрос) ему (Боссу) задать. В этом случае даже не придется прибегать к услугам Були, не говоря уже о сэре Мартине, скорее всего, что Босс все сделает сам и сам же проведет окончательную “чистку” (теперь-то я знаю, что на местном, замковом, жаргоне, так называется уничтожение всех улик и свидетелей), ибо эта женщина и все, с ней связанное — одна из самых охраняемых тайн жизни Замка, хотя если есть тайны, то есть и легенды вокруг них. И тут я опять должен сказать “спасибо” ставшему по приезде на остров необычайно словоохотливым Буле.

Ведь это именно он на третий вечер моего пребывания в Замке Одиночества, в уже тот поздний час, когда мой подопечный отправился спать (отбой для Парцифаля наступал ровно в 22.00 и ни минутой позже, в случае неповиновения ему грозил карцер, хотя впоследствии я узнал, что — на самом деле — Босс был намного милосерднее к своему единственному отпрыску и под “карцером” фигурировал обычный воспитательный набор — лишение некоторых ежедневных удовольствий, как, например, исключение из ежедневного меню специально привезенных с материка деликатесов и закрытие кегельбана — первый этаж донжона, по коридору налево — на ключ, кстати, все это входило именно в мои обязанности), позвал меня погулять по замковой стене, той самой, что выходила к утесу. Тут надо заметить, что при строительстве замка архитектор воспользовался веками наработанным мировой цивилизацией опытом возведения подобных сооружений, а потому и стены были сооружены так, что по ним (и в них, то есть внутри каждой стены) можно было ходить, причем — не по одиночке, для чего это было нужно в то время, когда жизнь в замках была обыденной вещью — понятно: охранять, обороняться, наблюдать, etc... Что же касается настоящего времени и конкретно описываемого места, то я могу употребить лишь одно слово — “блажь”, и отнести его (естественно) к собственному Боссу. То есть Боссу пришло в голову, что в его Замке должны быть такие стены — ему и сделали так, как он этого хотел!

В общем, как уже было сказано, на третий вечер моего пребывания в Замке, после того, как Парцифаль отправился спать, Буля позвал меня прогуляться на свежем воздухе и полюбоваться (а он действительно был любителем природных красот) на чистый и пустой морской горизонт. Что же касается того, как разговор зашел о матери Парцифаля... Скорее всего, я просто вслух выразил свое удивление по поводу внешности мальчика, чем и дал Буле возможность вслух почесать языком.

Начал он с того, что таинственно посмотрел по сторонам, а потом склонился совсем близко ко мне (повторю — на стене мы были одни, весь Замок давно уже спал) и почти шепотом поведал, что сам он этого точно не знает, но еще только когда все это строилось — тут он широко обвел рукой вокруг, будто пытаясь заграбастать в объятия всю эту каменную громаду — он слышал от одного из близких Боссу людей, что Замок строится не просто так. На самом деле — тут Буля совсем уж приник к моему левому уху — это воздвигается мавзолей, который должен служить последним приютом той женщине, что стала матерью Парцифаля. Конечно, подобные случаи уже бывали в мировой истории (это уже не Буля, это мой комментарий к его вечернему трепу), любому мало-мальски начитанному человеку сразу же приходит на память история индийского Тадж-Махала, его создателя и той волшебной пери, что стала узницей этого чуда света. Сомневаюсь, что Босс и женщина, ставшая матерью Парцифаля, представляли такую же романтическую пару. Ведь — если верить Буле, точнее говоря, его давнему конфиденту и ставшему (для меня) родоначальником легенды — не любовь, а ненависть стала толчком к строительству Замка. И воздвигаемый мавзолей должен был не возвеличить в веках, а навсегда укрыть от глаз людских и от взоров богов то, что для Босса было самым большим срамом его жизни — тело женщины, ставшее матерью его сына, моего подопечного Парцифаля.

Почему? Как гласит все та же легенда, эта рыжеволосая, длинноногая и очень белокожая женщина, не блиставшая особой красотой, но бывшая чрезвычайно милой, симпатичной и соблазнительной, работала в свое время у Босса то ли секретаршей, то ли кем-то вроде, и было это еще в те времена, когда Сергей Сергеич только начинал лысеть. Женщина была замужем, но что-то в ее личной жизни (как принято говорить языком административного разбирательства) не клеилось, хотя она уже прожила с мужем несколько лет и даже родила ему дочь, Елену. Именно через год после рождения дочери она и попала на работу к Боссу по одной простой причине — дома ей стало скучно. Не знаю, стало ли ей веселее (тут я уже просто передаю историю так, как услышал от Були, а тот — соответственно — от некогда приближенного к Боссу одного человека) разбирать бумажки с их “входящими” и “исходящими”, но в один прекрасный (хотя кто его знает?) день — а было лето и стояла жуткая, ошеломительная, с ума сводящая жара, термометр устремился под сорок и ни малейшего ветерка! — Босс и женщина остались в офисе одни. Трудно сказать, отчего рыжеволосой и белокожей пришло в голову сначала долго — на протяжении чуть ли не часа — жаловаться, что ей очень жарко, и при этом все время поправлять бретельки сарафанного лифа, а потом вдруг она стала рассказывать, как годовалая дочь все еще стремится сосать ее грудь, при этом выражая недовольство при отказе самым возмутительным образом — начиная с остервенением кусать мать, так что нет никакой возможности отказать ей в этом. И естественно, что Босс сказал ей то, что сказал бы любой мужчина в такую жару, когда термометр устремляется под сорок и ни малейшего ветерка, а то, что произошло дальше и привело к тому, что мы с Булей стоим на замковой стене и смотрим на пустынный и чистый морской горизонт, лишь парочка альбатросов проносится низко над нашими головами и исчезает в открытом море, почти стемнело, пошедшая в рост луна проложила узкую дорожку прямо к подножию утеса и отсюда, с самой вершины стены, хорошо заметны белые буруны, разбивающиеся об острые верхушки камней, стерегущих Замок со стороны необъятного водного пространства. То есть возникла страсть, такая же безумная, как жара того летнего дня, женщина разошлась с мужем и ушла к Боссу, забрав с собой, естественно, и дочь, но страсть — штука проходящая, хотя шли годы и уже родился Парцифаль, и Босс, перестав быть Сергей Сергеичем, стал вначале Брюнетом, а потом перешел и в свою нынешнюю ипостась. А женщина все сидела дома, с дочерью от первого мужа и сыном от Босса, и ей снова стало скучно, а что произошло потом...

Тут Буля замолчал, а потом, докурив сигарету и швырнув окурок в далекие белые буруны, вновь заговорил, только как-то медленно, будто заканчивая уже успевшую утомить самого рассказчика ночную сагу. Мол, Босс все сделал сам, то есть собственноручно вначале кастрировал, а потом пристрелил ее любовника, ее же заковал в кандалы и привез на остров. Все время, пока строился Замок, она жила в большой железной клетке, которую охраняла здоровущая черная пантера, и ни один смертный не мог подойти к ней ближе, чем на несколько метров. Пищу ей подавали на специальном тросе с помощью лебедки, ей запрещено было мыться и стричься, так что ее прекрасные рыжие волосы стали, в конце-концов, походить на перепутанный подлесок, а ведь волосы были ее главным достоянием — повторю, как гласит легенда, женщина эта не была красивой, она была милой, симпатичной и соблазнительной, и в основном — за счет своих волос!

Но и этого унижения Боссу было мало, когда Замок был достроен, то там, под донжоном, на глубине то ли двенадцати, то ли всех двадцати метров, был сооружен особый склеп, куда в один тоже летний и тоже очень жаркий (впрочем, бриз, дувший с моря, позволял легко переносить безумство термометра) день, не исключено, что даже по числам было соблюдено полное совпадение, и привели женщину, впрочем, уже полностью потерявшую свое человеческое обличье. Босс собственноручно ввел ее в склеп и приковал к вделанным в стену двумя большим титановым кольцам толстенной цепью, весившей несколько пудов (эта единица измерения кажется мне тут наиболее уместной). А потом Босс — тут Буля сделал совсем уж заговорщицкое лицо — внезапно побледнел, посмотрел на дело рук своих, отошел на несколько шагов от несчастной и торжественно, но не громко произнес таинственную фразу: — Ради всего святого, Монтрезор! — после чего повернулся, вышел из склепа и приказал завершать. И подручные быстро завершили начатое, склеп был замурован, то бишь заложен крепко-накрепко заранее приготовленными каменными глыбами, скрепленными между собой тем же раствором, на котором держался и весь Замок, замешанным то ли на яичных желтках, то ли на чем-то подобном, в общем — ради всего святого, Монтрезор! Что же касается подручных, то и они, если верить легенде, нашли свое последнее пристанище в соседнем склепу помещении, причем — случилось это в тот же день, только немного позже. И до сих пор иногда случается, что Босс прилетает в Замок не один, спускается со спутником в подвал, но возвращается наверх уже без него. Хочешь — верь, хочешь — нет, так завершил свой долгий рассказ Буля в тот запомнившийся мне третий вечер от начала моего пребывания в Замке, когда я узнал, отчего у моего воспитанника такая странная внешность, хотя от внешности мне давно бы уже пора перейти к самому Парцифалю.»

Как и следует из последнего предложения, о самом Парцифале будет в следующей главе «Замка...», то есть и в следующей главе «Окончательной реконструкции текста», пока же опять — о радио.

Ибо если бы не тот дурацкий случай, который привел меня в объятиях старых приятелей, которые — говоря современным языком — «кинули» меня, решив, что программу надо бы прикрыть на время пребывания одного из них в Лондоне... Вообще-то мне надоело быть корректным и постоянно ограничиваться определениями типа «старинный приятель», пора внести ясность — одного зовут Гришей, фамилия его Гилевич. Я с ним учился еще в одной школе, а потом начинал и учебу в университете, впрочем, давно это было. Грише я благодарен за то, что он профессионально приобщил меня к медиа-бизнесу, то есть дал понять, как все это делается. Второго зовут Колей, фамилия его Грахов и ныне он почти что медиа-магнат, владеет несколькими радиостанциями, знаю я его тоже так много лет, сколько в нашем возрасте практически не живут. С Колей в свое время мы организовали рок-клуб, то есть Коля, который стал его президентом, я и Илья Кормильцев, тоже более чем известная личность. Но об Илье я сейчас писать не собираюсь, потому что пишу о радио. Так вот, кроме Коли и Гриши в свое время учредителем этой самой радиостанции — внесем и здесь ясность, называлась и называется она по сей день «Радио Си» — стал Дима, фамилия которого Наумов, тоже очень давний мой приятель, хотя он моложе нас троих лет на десять, когда Гриша привел меня на радио, то с Димой они уже были в ссоре и Дима организовывал местную «Европу плюс», обо всем этом я говорю не просто так: если бы Дима не организовывал «Европу плюс», то после того, как Гриша сообщил мне, что он собирается прикрыть на время своего пребывания в Лондоне мою программу, тем самым оставив меня даже без этого мизерного заработка, я бы не позвонил в один прекрасный день Диме и не предложил бы ему один проект. Собственно говоря, тут можно вернуться к самому началу абзаца, потому что упоминавшийся проект действительно появился только благодаря тому, что Гриша и Коля решили меня кинуть. А годы нашей замечательной «эмиграции» (иногда — почему-то — слово это хочется написать в кавычках) приучили меня к тому, что только ты сам можешь придумать себе способы зарабатывания на жизнь. И, каким-то шестым чувством, еще в проливном августе понимая, что мой роман с парочкой Коля+Гриша подходит к концу, я решил, что надо иметь козырную карту. А раз тем летом жизнь моя опять стала крутиться вокруг рок-н-ролла, то карта эта тоже была помечена моим давним увлечением этой музыкой. Более того, где-то еще в середине восьмидесятых, может чуть позже, но не позже, чем в восемьдесят седьмом, я написал маленький рассказик под названием «Ночь после тяжелого дня». Рассказ этот вырос из ненаписанного романа «Мы любим Beatles», писать который не было никакого резона — чтобы писать прозу о Beatles, надо было родиться в другой стране, это а). И б). Этой прозы понаписано уже столько, что даже самые заядлые битломаны не читали ее всю. Но те, кто вырос, как и я, на Beatles, люди меченые, они несут с собой эту музыку всю жизнь и только благодаря ей многие из нас стали самими собой. То есть, возникает очередное понятие морального долга. Дальше можно не объяснять — когда-то я написал рассказ, но моральный долг этим до конца не выполнил, значит, надо было делать что-то еще. Я начал работать на радио, что я могу сделать? То, что могу — к примеру, здоровущий радио-сериал, построенный именно по сериальным законам, то есть каждая серия со своим сюжетом, актеры этот сюжет озвучивают, есть музыка, есть звуковые эффекты, которые так хорошо помогают воссоздавать реальность — в этом я уже убедился в то дождливое лето, так что — вперед и с песней, сериал будет называться «Beatles: радиоверсия» и состоять из девяноста шести серий. Почему из девяноста шести? Потому что я отчего-то посчитал, что в году сорок восемь недель, две серии в неделю = девяносто шесть, слава Богу, что я ошибся на четыре недели, пришлось бы писать еще восемь, а 104 серии это как «104 страницы про любовь» — уже просто бред.

В общем, когда в начале сентября — естественно, что после гнусаво-дождливого лета осень выдалась воистину изумительной — я остался без сорока тысяч рублей (40 рублей) в неделю, я написал три странички с изложением идеи сериала и пошел к Наумову на «Европу +», для пущей привлекательности проекта я привлек в соавторы Володю Бегунова из «Чайфа», доброго моего приятеля и по сей день, назначив его свадебным генералом и вписав в эти самые три странички.

И Наумов, почитав то, что я выстукал на своей старой «Эрике», полез в карман и выдал сто долларов аванса Бегунову и двести мне, сказав, что он покупает. А так как я тогда понятия не имел, чем все это закончится, то вновь пора вернуться к параллельной истории — чтобы перевести дух от медиа-безумия. Дубай, Эмираты, Каблуков и Зюзевякин: все это имеет такое же непосредственное отношение к незаконченному тексту «Замка одиночества», как и создание сериала «Beatles: радиоверсия». Тут можно в очередной раз (как я часто делаю в жизни) сослаться на Чжуан-Цзы и сказать, что в этом мире все взаимосвязано. Ну а раз взаимосвязано, то переходим к дальнейшему этапу реконструкции.

[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20]