Андрей Матвеев

Замок одиночества.

Окончательная реконструкция текста.

[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20]

Глава четвертая

Впрочем, начать эту главу надо с совершенно иного: тем летом я первый сезон работал исполнительным продюсером на радиостанции «Европа плюс Екатеринбург». А раз все это не просто попытка возобновить контекстуально жизнь незавершенного текста под названием «Замок одиночества», а еще и некая попытка рассказать, как и в какое время писался этот роман, то без «Европы плюс», как и вообще без медиа-бизнеса мне не обойтись. И прежде всего потому, что именно этим я зарабатываю на жизнь с лета девяносто четвертого года. То есть эту главу можно назвать «История о том, как Каблуков внезапно для себя самого стал продюсером, вначале на радио, а потом и на ТВ», безрадостная история, надо сказать.

И начинается она даже не с девяносто четвертого, а с девяносто третьего, когда с тем самым Слуцким (см. начало окончательной реконструкции) мы имели коммерческую фирму, которая — как и положено — была в полном прогаре, потому я и взялся работать на уже упоминавшегося человека-гору («че денег надо?»), который платил мне деньги в сентябре (перед штурмом Верховного совета), в октябре (после штурма верховного совета), в ноябре (что там было, в том ноябре?), а в декабре не заплатил. Хотя и обещал. Но не заплатил. Не нужна стала этому господину газета, а потому новый год я встречал без денег. На самом деле я занял сто тысяч рублей в том денежном исчислении у того самого А.Б., который потом подарит мне компьютер и купит билет в Эмираты, но если ты встречаешь Новый год с занятыми деньгами, то ты его как бы и не встречаешь. А последующий год должен быть еще хуже.

В общем-то, так и случилось. Самым плохим для меня годом в девяностых был не девяносто первый, когда я похоронил деда, и не девяносто третий, когда похоронил рядом с дедом бабушку. Самым плохим был девяносто четвертый, когда я просто не знал, что будет завтра и на что я завтра буду кормить семью. Все проекты, которые как-то, но кормили меня до этого, рухнули. Коммерцией заниматься я оказался неспособен. Я писал какие-то дурацкие статейки в какие-то дурацкие газетенки, что приносило мне около 150 тысяч рублей (в том денежном исчислении) в месяц. Прожить на это было нельзя. Выжить — можно, но с трудом. И главное — это было очень обидно, не для того я так долго делал себя писателем, чтобы писать дурацкие статейки в дурацкие газетенки. Правда, как раз осенью девяносто третьего одна дама составила мне личный гороскоп, из которого я узнал, что вскоре резко сменю свою профессиональную сферу деятельности. В гороскопе не говорилось одного: на что я ее сменю.

Это сейчас я точно знаю, что мадам эта была права, так что (вполне вероятно) исполнятся и другие ее астрологические предсказания (есть среди них и приятные), а тогда я просто лихорадочно думал об одном: как выжить. Дошло даже до того, что в феврале девяносто четвертого я предложил одному местному издательству написать специально для них роман о Конане-Варваре, этакие экзотически-порнографические похождения киммерийца под названием «Конан и амазонки». Издатели возбудились и потребовали план. План я написал. Тогда они спросили об условиях. Я придумал такие условия, по которым издатели каждый месяц платили бы мне определенную сумму, а я через полгода должен был предоставить им четыреста страниц текста. Хорошо, сказали издатели, приходи подписывать договор. Я пришел, но они предложили перенести подписание на завтра. А завтра они оказались банкротами, так что Тот, Кто Все Видит, уберег меня в очередной раз — не знаю, что было бы со мной, если бы я написал четыреста страниц о том, как Конан трахает амазонок, наверное, писать бы после этого я бы не смог еще очень долго.

Но банкротство издателей не решало главного вопроса — на что жить. И тут я вспомнил о том, что один мой хороший знакомый работает директором частного телеканала. И позвонил ему с заявлением о том, что хочу делать развлекательное шоу. Когда же он спросил меня — Кто будет ведущим?, то я был настолько нагл, что сказал: — Конечно же, я! Денег не дам, сказал знакомый, дам возможность сделать, что будет в первом выпуске программы? Да, кстати, как она будет называться?

— Называться она будет «Джокер», — сходу ответил я, — а в первом выпуске я буду показывать, как надо есть мидии.

— А почему именно это?

— Потому что я знаю, как надо есть мидии, а зрители не знают.

— Они точно не знают?

— Я знаю, а они не знают...

— А что там еще будет?

— Да многое, что еще...

— На тебе деньги на мидий!

Деньги я взял и в этот же день купил мидии в магазине, расположенном в доме, где на последнем этаже жила моя бывшая любовница. Как у любовницы, у нее была одна прихоть — она обожала брать в рот, совершенно не оберегая при этом член партнера от своих зубов. То есть, она не сосала, а грызла. Именно ее зубы я и вспоминал в тот самый момент, когда брал четыре банки с мидиями в гастрономе, расположенном в цокольном этаже ее дома. Беру у продавщицы банку, а вспоминаю, как она (бывшая любовница, не продавщица) берет у меня в рот и я начинаю вопить, я воплю, а она еще спрашивает: — Тебе что, больно? — Понятно, что мы расстались, кому понравится, когда у тебя сосет акула.

Но это так, ремарка. Вернемся к мидиям. Взял я эти четыре банки и стал думать о том, как все же мне делать телепрограмму. Пилотный выпуск. Пилотник. Пилот. Такое профессиональное выражение или сленг. На самом деле если и сейчас я не так уж и много понимаю в технологии телевидения, то тогда не понимал вообще ничего. И тут я опять вспомнил, что есть у меня еще один приятель, который никогда не мечтал стать писателем, а всегда хотел быть теле- и радиожурналистом. И стал. Причем — очень профессиональным. В тот момент он работал на государственном телевидении, а еще — на первой в городе частной радиостанции, он был даже одним из ее учредителей. И я позвонил ему.

— Зачем тебе это надо? — спросил он.

— Мне это не надо, — честно ответил я, — мне нужна работа.

— Это плохая работа, придумай себе другую...

— Я не могу придумать себе другую работу, а сейчас у меня нет вообще никакой!

— Телевидение — это очень плохо, там нужна картинка, вот на радио картинки нет...

— Мне никто не предлагает работы не радио...

— А ты спрашивал?

— Считай, что я спрашиваю у тебя: ты можешь мне предложить работу на радио?

— А ты когда-нибудь уже работал на радио?

Не диалог, а мечта прозаика, сразу чувствуешь себя Джозефом Хеллером, который пишет «Уловку-22»: — Нам надо поменять грязное белье!! — Я не могу поменять вам грязное белье, потому что для этого я должен выдать вам чистое белье! А где я возьму вам чистое белье, если вы не сдаете мне грязное белье. — Ну и возьмите у нас грязное белье! — Но для этого я должен выдать вам чистое белье, а его у меня нет, вот когда вы сдадите мне грязное белье и я смогу его у вас принять... — А когда вы сможете его принять? — А когда у меня будет чистое белье. — А когда у вас будет чистое белье? — Когда вы сдадите мне грязное белье! — Бред собачий, сказал сержант.

Бред собачий, сказал я своему приятелю и повторил, что никогда до этого не работал на радио. В издательстве редактором — работал, в зоопарке ночным сторожем тоже работал, даже рок-клуб организовывал — был в моей жизни такой период.

— Эврика, — сказал приятель, — ты же старый рокер. Можешь о рок-н-ролле программу делать?

— Могу, — устало сказал я, совершенно, между прочим, не понимая еще того, что этой самой фразой пошел в ту сторону, которую предначертал мне в личном гороскопе астролог женского пола. То есть, астрологиня. Впрочем, это сейчас как бы все выстраивается в одну линию, а когда ты живешь, то об этом просто не думаешь. Да и вообще, пора опять сделать контекстуальный перерыв и вернуться к «Замку одиночества», как пора потом вернуться и к Каблукову с Зевякиным. То есть к тому, как Каблуков летит к Зюзевякину в Объединенные Арабские Эмираты, и происходит это тем самым летом 1995 года, когда я начал, но так и не закончил роман с уже неоднократно цитировавшимся названием. А что касается романа...

«В миру его звали Сергей Сергеичем и когда-то давно он действительно был скромным работником финансовых структур, но это действительно было давно. При этом то, что касается финансовых структур — честно говоря — лишь одна из версий. По другой, к примеру, он был преуспевающим функционером среднего разряда. Но и это еще далеко не все, так как люди посвященные (вот только кто мог считать себя таким, когда речь шла о Сергей Сергеиче? Даже т.н. компетентные органы — и те бродили, что называется, во мраке...) честно рассказывали, что был он простым и мало оплачиваемым инженерно-техническим работником, то есть самой что ни на есть интеллигенцией с окладом то ли в сто сорок, то ли в сто восемьдесят рублей, но после восемьдесят пятого года занялся кооперативной деятельностью, и занялся сначала как человек порядочный, более того — просто приличный. Но уже где-то в восемьдесят восьмом тире девятом с ним стало что-то происходить, и дело не в деньгах, которые — якобы — он уже заработал, стал меняться сам человек, был Сергей Сергеевич, стал — Брюнет, вот так, с большой буквы, даже без добавки “лысеющий “, просто Брюнет, одного этого слова уже хватало, чтобы крутые и навороченные дяди с килограммами золота на шее безропотно повиновались каждому его слову, хотя и это — скорее всего — тоже легенды, как легенды и то, что он собственноручно перестрелял из своего любимого ”магнума” в один прекрасный вечер то ли десять, то ли пятнадцать человек, как и то, что он был действительным хозяином дюжины крупнейших российских банков, да и то, что контрольный пакет акций знаменитой алмазной компании “Де Бирс” в действительности принадлежал ему тоже не более, чем легенда.

А что же правда? На данный момент ей является лишь то, что каких-то пять минут назад этот человек предложил мне стать его дворецким, а заодно и гувернером-воспитателем его двенадцатилетнего сына, и я — по вполне очевидным причинам — принял это предложение, а значит, что уже пять минут, как началась для меня совершенно новая жизнь, я перестал быть свободным человеком, а стал человеком на довольствии, хотя размер его пока еще не определен, по крайней мере, Сергей Сергеич ничего еще не сказал о тех льготах и денежных вознаграждениях, что ожидают меня впереди.

Впрочем, и представился он мне всего лишь пять минут назад. — Зови меня Сергей Сергеич, — сказал он, как только услышал от меня тихое “Да” в ответ на его предложение, что же касается льгот и привилегий...

— Ты не пожалеешь, — сказал он, будто читая мои мысли, — у тебя будет все, что ты захочешь, ну... — он вдруг замялся, — почти все. Но об этом потом. Сейчас нам пора... — и он встал со стула и решительно направился к двери, так что мне пришлось так же решительно встать и отправиться вслед за Боссом.

Да, да, именно так, пять минут назад этот человек стал моим Боссом и называть его отныне я буду только таким образом. И всегда с большой, то есть прописной, вот так: — Босс! Коренастый и высокий, будто заранее зная, чем закончатся переговоры, ожидали нас у дома, все так же тихо и загадочно шумела безымянная речка, начинало светать, по крайней мере, над дальним краем леса брезжила тоненькая розовая полоска, тучи, затягивавшие все небо во время нашего пути сюда, исчезли, безоблачное, темное небо с еще хорошо заметными точками звезд и растущим полукругом луны — еще несколько дней, и полнолуние, но вся эта лирика не есть основное содержание торжественного момента, коим является мое появление из дверей рядом с боссом. Высокий отправляется по дорожке впереди, коренастый замыкает шествие, Босс идет передо мной, я — за Боссом, ведущий и ведомый, гувернер тире воспитатель, а по совместительству и дворецкий вступил в свои права, вот только где большой сафьяновый сак, что мне положено нести согласно новому распределению ролей, сак, доверху набитый хозяйскими вещами, включая — естественно — смокинг для торжественного выхода и дорожный несессер, лучше всего, если из нелакированой шкуры крокодила, простого такого южно-американского аллигатора, хотя — как известно — сии рептилии водятся не только в Южной Америке.

Мы вернулись все к тому же шоссе, по которому меня уже везли в лимузине сколько-то часов назад. Я не задавал лишних вопросов, ибо мир, в который я вступил, если и располагал, то лишь к односложным ответам: да, хозяин, нет, хозяин, вот только “нет” должно быть как можно меньше. Вновь появился лимузин, только другой, светлого цвета длинная машина, хорошо смотрящаяся на фоне уже рассветного леса и неба. Босс сел на заднее сидение, мне кивком головы было велено сесть рядом, коренастый расположился спереди, а высокий внезапно откланялся и вновь растворился в лесу. Как я узнал совсем скоро, коренастый был личным телохранителем Босса и звали его Булей, сокращенно от бультерьера, хотя что касается собак... Впрочем, это совсем особая песня!

На этот раз глаза мне никто не завязывал, да и ехали мы недолго — минут пятнадцать, не больше. Приехали мы на какое-то поле, которое оказалось вполне прилично обустроенным аэродромом с небольшим зданьицем на обочине. Мы выехали прямо на полосу и подкатили к маленькому самолету, стоящему ближе к лесу. Дверь в салон была открыта, трап подан, у трапа стоял хорошо одетый молодой человек и держал в руках папку черной кожи с двумя блестящими золотыми застежками. Был он коротко стрижен, плечист, естественно, что гладко выбрит, такие молодые люди — как правило — часто попадаются в официальной хронике и окружают со всех сторон первых лиц любого государства. Босс вышел из машины сразу же, как Буля открыл ему дверь, молодой человек ринулся на встречу и чуть ли не вытянулся по стойке смирно, но в последний момент как бы передумал и просто застыл с папкой в вытянутых руках. Босс взял папку и — не говоря ни слова — поднялся в самолет, вслед за ним последовала и вся компания, включая вашего покорного слугу, дамы и господа, то бишь меня. Через десять минут мы взлетели.

Куда? Если бы я знал ответ на этот вопрос, то навряд ли сидел бы сейчас в своей комнатке, что под самым чердаком этого огромного дома, и — конечно же — я не писал бы сейчас все это в толстом блокноте, а пытался — любыми путями! — покинуть сию обитель. Но где она — это мне и до сих пор неведомо, а значит, надо ждать, надо терпеть, надо быть хорошим гувернером тире воспитателем и таким же хорошим дворецким и пытаться — потихоньку, никуда не спеша — открыть для себя все тайны этого дома...

Буля скрылся в кабине пилота, а когда появился, то в его руках был поднос с кофе и бутербродами. Молодой человек с любопытством посматривал на меня, а босс погрузился в изучение находящихся в папке бумаг. Телохранитель, пилот, секретарь (никем больше молодой человек быть не мог), дворецкий и Босс. Вся честная компания в сборе. Но так ли уж вся?

Впрочем, это сейчас я могу делать вид, что подобные мысли с необыкновенной легкостью роились в моей черепушке в тот самый момент, когда самолет оторвался от земли и направился в неизвестном направлении. На самом же деле все обстояло совсем не так. Страх, приутихший, исчезнувший куда-то на время, липкий и тягучий, как и положено быть страху, вновь возник вместе с прыснувшим в кровь адреналином. Ведь только сейчас, когда самолет оторвался от земли, я стал понимать, что не просто нет возврата к былой жизни, что все мои прожитые годы пошли, что называется, псу под хвост, отныне все иное. Может, какому-нибудь любителю приключений все это не могло не понравиться, но я-то ведь человек иной! Я люблю комфорт и распорядок, дни мои размеренны и выстроены по определенному плану, это же касается и ночей. Точнее говоря, касалось, ибо отныне — сплошная неизвестность, не то, что завтра или там послезавтра, непонятно даже, чем закончится сегодня, ведь самолет может не долететь до места (где оно и как называется?), его могут перехватить прямо в воздухе истребители дружественной или недружественной державы, его — в конце концов — можно сбить, элементарная ракета “земля-воздух”, и все — пишите письма с того света, с небес ли, из ада, ракета сделала свое дело, ошметки тел и металла разбросаны по какому-нибудь полю, пусть уж оно будет зеленым и лоснящимся от свежей июньской травы, ведь уже через день — июнь, начало лета, очередного и — как знать? — может быть последнего в моей жизни?!

— Кофе будешь? — очень вежливым тоном спрашивает Буля, я с удовольствием принимаю приглашение, тем паче, что кофе хорош, да и подается в приличной фарфоровой чашечке, так что и босс, и дворецкий пьют кофе из одномастной посуды, а самолет все летит и летит неведомо куда, страх опять отпускает меня, адреналин успокаивается, медленнее бежит кровь по венам и артериям, не говоря уже о малых и больших кровеносных сосудах и сосудиках, иллюминаторы зашторены, но я и так знаю, что за ними лишь рассветное небо и больше ничего. Молодой человек задремал в своем кресле, Босс шуршит какими-то бумагами, Буля тоже подремывает, я допиваю кофе и думаю, что — может — и мне надобно соснуть, а пилот, как ему и положено, ведет самолет, под крылом которого сейчас ...

Что угодно может быть под крылом нашего самолета, скорее всего это окажутся пески пустыни, ведь где и быть тайному логову Босса, как не в самом центре Сахары, Калахари, Гоби или — на худой случай — Долины Смерти? Укрытая между барханами бетонированная цитадель, дороги отсутствуют, лишь взлетная полоса, построенная завезенными сюда рабами, преданными смерти сразу же, как был положен последний метр. И похоронили их тут же, зачем тратить деньги на лишний керосин, прорыли траншею, сбросили в нее тела, присыпали песком, а ветер и пустыня сделали все остальное. Правда, запах... Значит, было придумано что-нибудь другое. Посадили — скорее всего — в самолет, а по дороге сработала адская машина, маленькая такая, пришпиленная к обшивке где-нибудь в районе багажного отсека черного цвета коробочка, управляемая с земли, сам Босс, поди, и нажал кнопку на передатчике, тоже маленькую, только уже красного цвета...

— Все, — сказал Босс, складывая бумаги обратно в папку, — судя по времени, подлетаем...

— Куда? — непроизвольно вырвалось у меня.

Застегивая папку и протягивая ее подобострастно склонившемуся (нечего сказать, быстро проснулся) секретарю и даже не глядя в мою сторону,  Босс как-то очень раздельно и внятно, будто стараясь тщательно выговаривать каждую букву, произнес:

— Это место называется “Замком Одиночества”, я думаю, вам тут понравится!

Самолет в это время уже резко пошел на снижение.»

Кстати, что касается вводимого в контекст текста. Без общения с настоящим Зюзевякиным, то есть господином Ковязиным, я бы никогда не написал не только «Каблукова», но и не начал писать «Замок...» Что поделать, но это самый метафорический денежный мешок среди всех подобных, окружающих меня. Есть люди намного богаче, есть — намного круче (то есть куда большие бандиты), но настолько выразительные... Таких больше нет, а потому — продолжим.

[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20]