Андрей Матвеев

Замок одиночества.

Окончательная реконструкция текста.

[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20]

Глава шестнадцатая

Что же касается уже давно обещанного поедания устриц, то гости начали съезжаться к восьми часам вечера. Вообще-то, хорошее начало для классического романа. Вот только этот странный текст уже близится к концу и я абсолютно вправе нарушать все правила построения сюжета, хотя такового здесь (это просто констатация факта) в общепринятом смысле нет. Здесь есть много сюжетов, в каждой главе — свой. Поэтому устричное начало я в очередной раз переношу в следующую главу: внутренняя логика повествователя (то бишь автора) требует от меня сейчас совершенно иного — как предыдущая глава послужила этаким ответвлением в общем контексте, так и эта должна послужить тем же самым, скачок вверх, скачок вниз, турник, брусья и прочие гимнастические снаряды. В таком стиле, между прочим, я не писал уже давно, наверное, со времен «Частного лица». «Частное лицо», к слову сказать, я написал десять лет назад — летом восемьдесят девятого года. Естественно, что тысяча девятьсот. Одна тысяча девятьсот восемьдесят девятого. Сейчас одна тысяча девятьсот девяносто девятый, конец мая. Через семь месяцев (точнее — шесть с небольшим, какой-то одной неделей) наступит двухтысячный. Магия и мистика цифр. В детстве, когда я был восторженным и мечтательным мальчиком и читал очень много фантастики (как правило, события в этих книжках происходили как раз в районе двухтысячного года), я часто думал, доведется ли мне увидеть все это — экспедиции к чужим мирам и тому подобное. И считал, сколько мне будет, когда это случится. В двухтысячном году мне исполнится, между прочим, сорок шесть, как в этом исполняется сорок пять. В десять это казалось чем-то абсолютно непостижимым, хотя с уточняющим словом «всего»: мне будет всего сорок пять (сорок шесть) думал я, так что я все это увижу. Самое интересное, что я и сейчас бы хотел все это увидеть, вот только уже не считаю, сколько мне будет, когда это случится. Скорее всего, что нисколько, скорее всего, что меня просто не будет, хотя то, что я уже увидел — это больше, чем фантастика. К примеру, я очень хотел дожить до того момента, когда коммунисты не будут у власти. Не знаю, почему, но, будучи воспитанным в совершенно нормальной советской семье, совершенно нормальными бабушкой и дедушкой (с матерью я жил вместе довольно мало, а отец развелся с ней, когда мне было шесть месяцев, но обо всем этом уже известно), при этом бабушка моя была, что называется, большей коммунисткой, чем сама коммунистическая партия, я патологически ненавидел этот режим. Он мне мешал, он меня раздражал, он меня доставал. И я его ненавидел. Но умом понимал, что империя - по крайней мере, в точках отсчета моей жизни — практически вечна. Умом понимал, хотя все равно мечтал о том, чтобы ее не было. И сейчас, когда многие мои знакомые, совершенно простые, нормальные и катастрофически обделенные жизнью люди, начинают говорить о том, что вот раньше они могли то, то и то, а сейчас не могут ничего, я смотрю на них невинными глазами клинического идиота и вспоминаю про себя финал романа братьев Стругацких «Обитаемый остров», у меня нет под рукой этой книги, так что могу процитировать лишь по памяти — сегодня самый счастливый день моей жизни просто потому, что я никогда не думал, что до него доживу! И в этом контексте (это уже не цитата по памяти, это продолжение текста) — все остальное херня!

Я дожил до этого дня, вот только общаясь с этими нормальными и катастрофически обделенными жизнью людьми, я стараюсь не говорить на эти темы. Интересно другое — что это общение дает мне тот круг, который назвать нормальным никак нельзя. Как известно, все люди делятся на тех, кто любит собак и кто их не любит, а те, кто любит собак, в свою очередь, делятся на людей, собаками занимающихся профессионально и просто собачников. Так вот, профессионально занимающиеся собаками — это такая песня, что я решил посвятить ей отдельную, то есть вот эту, главу.

Если у вас беспородная собака или породистая, но без родословной, то вы — в чем-то — человек счастливый, ибо знакомство с этим сумасшедшим миром обошло вас стороной. А у меня собака породистая и с родословной, да и сам я породистый и, пусть с отчасти, но хорошо известной и древней родословной. Собственно, если человек заводит далматина, то он должен понимать, что он делает, но это я сейчас могу сказать, когда же мы с Аней привезли маленького Мартика домой, то я этого не понимал. Более того, отчего-то я решил, что этот собачий мир, в который я вступаю, станет мне истиной отдушиной в этой долбанной эмиграции и постоянной гонке в поисках денег на кусок хлеба. Когда я получил членское удостоверение собачьего клуба (А.Матвеев. Далматин. Кобель. И это без всякого смеха), то был счастлив. Я ходил в клуб просто так, лишь для того, чтобы забыться от повседневной жизни и всласть поговорить о собаках.

А потом я вдруг начал прозревать, я стал догадываться, что окружают меня исключительно безумные тетки, ибо нормальные девушки и женщины если и заводят собак, то по клубам не ходят. Скажу сразу — здесь я тоже знаю одно исключение, это мартиковский тренер и моя хорошая подруга Тамара, но это и ее беда. Тамара больше любит собак, чем себя в собаках, потому и в собачье-официальном коммьюнити она — белая ворона. А все остальные как раз пример перефразированной формулы о любви к искусству и о любви к себе в искусстве.

То есть все остальные любят не собак, а себя в собаках.

Какое это имеет отношение ко всему, что я пишу? Да самое прямое: вот уже какой десяток страниц я описываю совершенно ненормальный мир, в котором очутился в один прекрасный день. А это — часть мира, причем, возникшая исключительно по все той же причине — в один прекрасный день мы все оказались в эмиграции и каждый был должен находить способы для выживания.

Для определенного склада людей таким способом оказались собаки.

Мало того, что все собачницы, как правило, особы с явно неудавшейся личной жизнью и возникающими отсюда комплексами (хотя, может, именно неудачная личная жизнь — следствие комплексов), когда они чувствуют, что влияют на нормальных владельцев собак, они начинают понимать, что такое власть. А еще деньги, которые приносят не только сами собаки (щенки ведь денег стоят), но и их хозяева — начиная от платы за участие в выставках и заканчивая двадцаткой за очередную нужную бумажку. То есть власть и деньги, то самое, на чем стоит весь мир, то есть то самое, о чем я и начал писать в свое время роман «Замок одиночества»...

«Не стоит говорить о том, как прошла моя встреча с отцом Экономом, как милый этот человек, встревоженно суетясь и нервно потирая руки, пошел вместе со мной в ту самую кладовую, где хранились ящики с серебром и стоял парадный фарфор, как этот же самый отец Эконом, низко склонившись над своим рабочим столом (между прочим, кабинетик его имел этак квадратов сорок площади и был обставлен прелестной бамбуковой мебелью, такую мне доводилось лицезреть лишь на глянцево-пухлых листах дорогих проспектов, которые изредка и совершенно случайно попадали мне в руки, хотя речь совсем о другом), изучал предложенную поваром — человеком странной, смуглой национальности, говорившим с сильным акцентом и, причем, исключительно в именительном падеже — карту вечернего меню, из коего меня более всего заинтересовали некие лобстеры, да еще, пожалуй, воланы из жаворонков (сам я не гурман и подобная еда для меня — такая же экзотика, как восточные единоборства и народная музыка племени тахо) и долго рассуждал вслух, хватит ли “Шардоннэ” урожая пятьдесят шестого года, и успеем ли мы подготовить все так, чтобы Босс остался доволен...

Говорить об этом не стоит, ибо если что и стоит подробного описания (ведь не надо забывать, что блокнот мой не безразмерен), так это моя прогулка в левое крыло Замка с целью — как элегантно выразился бы сэр Мартин — подбора трех, а еще лучше, четырех блондинок к ужину Босса и премьер-министра. И скажу прямо, та это была еще прогулочка, если вы не относитесь к любителям фильмов ужасов, то лучше пропустите эти страницы.

Начну же я с того, что левое крыло было автономным, собственно, до конкретного указания сэра Мартина на его существование, я даже не предполагал о том, что оно есть. И никогда бы мне не найти в него входа, если бы не подробно данные отцом Экономом инструкции, причем, пройти мне надо было через те самые подвалы Замка, о которых шла здесь столь недобрая слава и в одном из закутков которых была — по слухам — некогда заживо замурована за свои прегрешения перед Боссом мать Парцифаля. Так что можете представить, как вновь начал бушевать в моих венах, артериях, сосудах и сосудиках адреналин, ноги предательски задрожали, а во рту почувствовался мерзкий, медный привкус. Но делать было нечего и я, подбодренный на прощание ласковыми словами отца Эконома, что, мол, надо побыстрее мне туда сбегать, ибо дел и так еще навалом, оказался перед маленькой, не очень приметной дверью, ведущей в подвалы.

Дверь была заперта и я постучал. Внезапно открылось окошечко и чей-то металлический голос равнодушно спросил, кто я и что мне угодно. Никаких инструкций у меня не было, так что я поступал лишь так, как велела моя интуиция. “Дворецкий, — ответил я прямо в окошечко, — по распоряжению Босса”. Дверь открылась и я оказался лицом к лицу с человеком воистину неприятной наружности. Был он не то что высок, но массивен, огромный живот выпирал необъятным холмом, бритая голова в рассеянном свете люминесцентных ламп, с большими промежутками расположенных на стенах уходящего вдаль узкого коридора, казалась почти черной, а узкие и ничего не выражающие глаза смотрели на меня как на нечто столь несущественное, что мне стало еще страшнее. Изучение продолжалось недолго, вот человек с огромным животом, будто окончательно сравнив мой облик с тем, что был заложен в его бритую голову то ли Булей, то ли сэром Мартином, а может, что и самим Боссом, утвердительно кивнул головой и буркнул: — Иди! — Я вошел в дверь и с опаской проследовал мимо неприятного стража.

Проход был сводчатым, не очень широким, с зеленоватыми, склизкими стенами. Пол — выложенным из квадратных, каменных плит, темных, почти черных, хотя — скорее всего — на самом деле они были светлее, но это мерзкое люминесцентное освещение, это общее впечатление чего-то низкого, мрачного, сырого, делало их черными. Где-то (как и положено) настороженно капала вода да были отчетливо слышны мои шаги. Страж давно остался за спиной, я шел так уже несколько минут, то поворачивая направо, то налево, как вдруг (на этот раз по правую от меня сторону) оказалась открытая ниша, в которой можно было угадать какой-то силуэт. Я всмотрелся пристальнее и меня чуть не вырвало. В нише стояло прекрасно сохранившееся тело какого-то мужчины, было оно как бы лакированным и темно-коричневого цвета. Глаз не было — на их месте зияли пустые глазницы, хотя череп был покрыт кожей с замечательной шапкой седых волос, что указывало на возраст покойного: был он отнюдь не молод. Я даже не стал предаваться своим обычным рефлексиям и гадать (или предполагать) о том, чем занимался покойный, как он жил и как его труп оказался в этом неуютном месте. Впрочем, о последнем можно было и не гадать, все и так ясно, скорее всего, один из бывших партнеров Босса нашел здесь свое пристанище, а почему нишу все еще не заделали — так это вопрос не ко мне и я лишь убыстрил шаги, стараясь не оборачиваться назад, в сторону зловещей ниши, ведь не исключено, что это не просто мумия, а зомбированное существо, ожидающее приказа своего повелителя, и — стоит мне только проследовать дальше по коридору — как оно тихо покинет свое пристанище, неслышно настигнет меня и я даже не успею вскрикнуть, когда ссохшиеся, но все еще сильные темно-коричневые (как бы отлакированные) пальцы сожмут мою шею

А за следующим поворотом меня вновь ожидала закрытая дверь с вделанным переговорным окошком. И я вновь постучал, и окошко вновь открылось, и мне вновь пришлось сказать, что это дворецкий самого Босса, идущий по его — Босса — распоряжению. И вновь раздался скрип несмазанной железной двери, и вновь очередной, грозного и угрюмого вида страж (уже без живота, но на этот раз с не менее огромным горбом, что, однако, не помешало бы ему разорвать меня на части своими здоровенными, слишком уж мускулистым лапами), пристально — как бы сканируя — вглядывался в меня равнодушными глазами, пока, наконец, личность моя не была установлена и страж не посторонился, открывая моему взору очередной, уже более обжитой, а значит, что и более светлый коридор, впрочем, не ставший от этого менее зловещим.

И опять он был абсолютно пуст, если не считать, конечно, с равными промежутками (примерно через каждые пять метров) расположенные по обеим его сторонам наглухо закрытые двери с маленькими стеклянными глазками в центре каждой. Мне до жути хотелось заглянуть хоть в один, но я прекрасно понимал, что если что и увижу через этот стеклянный глазок, то настроение мое отнюдь не улучшится, скорее, наоборот. Так что я вновь убыстрил шаги, и вновь мне казалось, что за моей спиной что-то (именно что-то, а не кто-то) есть, и это что-то вот именно сейчас бесшумно приоткрывает одну из оставшихся позади дверей и начинает нагонять меня, неспешно, на цыпочках, а куда спешить? Позади успевшая закрыться дверь, да еще охраняемая мускулистым горбуном, впереди, скорее всего, еще одна с очередным неприятным стражем, так что я нахожусь в замечательной ловушке и стоит ли спешить, что сомкнуть на моей шее уверенные и жестокие пальцы, которые в раз оборвут мою карьеру как дворецкого, так и гувернера тире воспитателя, сохранив этим Боссу ту замечательную кучу хрустящих зеленых, что он посулил мне при первом нашем разговоре в своем (вот только каком по степени важности?) кабинете. И не надо даже пытаться ответить на вопрос, зачем это надо Боссу, ибо его поступки — как я начинаю понимать — не подвластны простой человеческой логике. Ведь само строительство этого безумного Замка есть не что иное, как замечательный симптом паранойи или чего похуже (я не психиатр, чтобы поставить точный диагноз), а любой индивидуум, обладающий извращенным сознанием, способен еще и не на такое. Предположим, что первоначальное желание Босса обзавестись дворецким, а заодно и приставить к своему сыну гувернера, желание, долго пестовавшееся им в своем сердце, сменилось отвращением и даже ненавистью к персонифицированному носителю этих странных социальных функций, то есть ко мне. Почему? Уже много десятилетий назад один хороший писатель высказал прелестную максиму — “богатые не похожи на нас с вами”, но дальше этого не пошел, то есть он не стал вдаваться в подробности и каким-то образом расшифровывать собственную мысль. А ведь ее можно понять и следующим образом: они не просто не похожи на нас с вами, они настолько другие, что обладают иным строением внутренних органов и иным обменом веществ, а значит, что и мы для них не являемся представителями homo sapiens, а потому с нами можно поступать, как с морскими свинками, белыми мышами и мухами-дрозофилами, то есть ставить определенного рода эксперименты, а в случае неудачи или дальнейшей ненадобности, просто избавляться как от отработанного лабораторного материала. И вот Босс, поняв, что его очередной опыт потерпел фиаско, решил запустить меня в свой таинственный лабиринт, которым служит разветвленная сеть подвалов, и сейчас наблюдает через какое-нибудь хитроумное оптическое устройство, наслаждаясь и моим страхом, и тем, как мне пока удается избегнуть конца. Но это ненадолго, кто знает, что ожидает меня за очередным поворотом очередного коридора, то ли колодец, то ли маятник, то ли опускающийся потолок, то ли лязгающие железные челюсти с обоюдоострыми краями, которым ничего не стоит перекусить мое тело пополам и оно будет лежать двумя обрубками, пока не откроется в стене потайная дверь и не выйдут двое ничем не примечательных слуг, подхватят мои останки железными крючьями, засыпят окровавленный пол песком и нет больше на свете Энди Малахова, пусть это всего-навсего мой псевдоним!

И тут я действительно оказываюсь перед колодцем и мне ничего не остается, как спускаться в него, ибо впереди — глухая стена, ни двери, ни очередного стража, а в колодец ведут ступеньки, и есть даже поручни, за которые можно держаться, и я лезу вниз, и чувствую, что сердце мое совсем уже зашлось в каком-то небывалом, вполне возможно, что и предсмертном отчаянии, и спуск продолжается не минуту, и не две, и мне уже хочется одного — разжать руки и упасть, туда, глубоко вниз, чего толку долго мучаться, иногда даже стоит ускорить собственную смерть, но тут вновь становится виден свет и новый коридор — широкий, какой-то необыкновенно уютный, можно даже сказать “обжитой” — ловит меня в свои объятия, я с трудом отпускаю поручни (кажется, что пальцы пристали к ним намертво), спрыгиваю с последней ступеньки на беловато-серый мрамор пола (на предыдущем ярусе он был из серо-черного, с ударением на последнюю часть прилагательного, камня), осматриваюсь, перевожу дух и вновь устремляюсь вперед, где меня ожидает — что вполне естественно — новая дверь, и остается лишь надеяться, чтобы она была последней.

В этой двери нет зарешеченного переговорного окошка, а есть встроенный динамик с одинокой большой кнопкой веселого серебристого цвета. Я нажимаю ее и вдруг слышу, как кокетливый женский голос чуть сонно спрашивает: — Чего угодно? — Я, внезапно для себя самого, выпрямляюсь, развожу шире свои субтильные плечи и, стараясь говорить громко и важно, заявляю непосредственно в отверстие говорящего устройства, что это собственный дворецкий Босса прибыл по его распоряжению. Дверь немедленно распахивается и мои метаморфозы продолжаются, чего, впрочем, и следовало ожидать.»

Кстати, больших непотребностей и мерзостей, чем в «собачьем мире», я нигде не видел. Могу просто привести два примера. И начну с самого для меня мрачного. В первом моем собачьем клубе нашей секцией руководила бабуля с шиньоном и в очках — посмотришь, ну прямо одуванчик божий. У бабули была дочка — ветеринар нашей секции. Для любого собаковладельца ветеринар — самое главное в жизни, а потому, будучи наслышанным про мерзкий характер бабули, я решил выстроить отношения таким образом, чтобы в будущем не было никаких проблем. Это было как раз в момент моего сотрудничества с журналом «Витта», хотя тогда они мне по сто долларов за текст еще не платили — писал я для «Витты» исключительно «собачьи» статьи платили они мне рублей по триста (в новом исчислении) за каждую. У бабули и у ее дочери дома жил бассет-хаунд — это такая коротколапая тварь с очень громким лаем и длинными ушами. Я решил написать статью про бассетов, но под двумя фамилиями — моей и бабулиной дочери, тем паче, что дочь эта действительно снабдила меня кое-каким материалом. Написал, подписал, отдал в журнал и все, вроде бы, хорошо. А дальше — очередной бред. Журнал печатался в Финляндии и финские типографы набрали не две фамилии, а одну, когда я узнал, то сразу понял, что будет скандал, я даже попросил, чтобы журнал отправил дочери бабули официальное письмо с извинениями. Письмо отправили, но бабуля, равно как и дочка — это выяснилось уже впоследствии — затаили зло. А потом пришла зима, декабрь, и в один из дней мой Мартюша, которому только месяц назад исполнился год, поссал (пописял) кровью. Это сейчас я знаю, что у сэра Мартина аллергия на куриный белок, которая проявляется именно в том, что он ссыт (писяет) кровью, а тогда я этого не знал и здорово перепугался. И позвонил ветеринару, дочери бабули. Она нас срочно отправила на анализы в свою же больницу, а там Мартину поставили смертельный для собаки анализ — лептоспироз, с таким диагнозом собаки живут всего несколько дней. Более того, она отказалась его лечить, эта бабулина дочка, прописав нам по телефону какие-то антибиотики, которыми я собаку бы просто убил. Спасло меня то, что через одну мою (тоже собачью, но совсем не профессионально-собачью, а так, любительски) знакомую (тоже абсолютно сбрендившую, но на другой почве — ей казалось, что все мужики ее хотят, хотя очень хотелось именно ей) я познакомился с Тамарой, которая свела меня с чудным врачом Женей, который и... Но это уже из нормальной жизни, без лептоспироза, ибо диагноз этот был явно подложным и Мартину сейчас пятый год, он уже отец, причем — не раз. А та бабуля, как видит нас на выставках, так прячет глаза и сматывается, сука, если бы тогда я не встретил Тамару, которая не познакомила бы меня с Женей, то... Перехожу к следующему абзацу.

Еще одна сука. И по полу, и по сути. Дамочка с абсолютной недотраханностью, если не сказать — недоебанностью. И очень большой специалист по собакам, матерится — как все герои Лимонова и Алешковского вместе взятые. (Я — не матерюсь, я принципиально употребляю изредка ненормативную лексику в случайном контексте). Тут история скандала тоже замешана на моем альтруизме — во второй раз уезжая в Эмираты (после гибели Олега Ковязин пригласил уже не только меня, но и жену, и дочь, и моего приемного сына) эта тетка попросила меня привезти ей одну собачью хреновину и дала сорок баксов. Ту хреновину я не привез — не было ее в магазине «Animals World». Нет, чтобы вообще ничего не привозить, а вернуть деньги, так мне было неловко и я купил ей на эти деньги другую хреновину. Это был даже не скандал, это было что-то невообразимое, будто я ее кинул на миллион баксов. Я тебе отдам эти деньги, сказал я, но попозже, когда будут. Не надо, сказала она, после чего я перестал бывать и в этом клубе, хорошо, однако, зная, что деньги все равно когда-нибудь отдам (я всегда хорошо знаю, что когда-нибудь отдам, а должен я как Бальзак, хотя и не в тех суммах, многие так и думают — что взять с нищего писателя, пусть это будет меценатством, но я всегда честно пытаюсь отдавать, вот только плохо получается). А тут подкатила очередная выставка, и судья (здоровенная такая, с лошадиной челюстью и в вязаных полосатых рейтузах тетка с мощным задом) отправила Мартина с ринга сразу же, как только на него взглянула. С оценкой «очень хорошо», что для нормальной выставочной собаки унизительно. После ринга Тамара (которая к этому времени стала официальным хендлером моего пса) спросила меня: — Ты деньги отдал? — Нет, — сказал я. — Тогда чего ты ждал?

И я понял, что ждать мне действительно больше нечего.

Это сейчас я уже хорошо знаю степень недотраханности всех этих баб и где-то в глубине души их жалею. Это сейчас, когда Мартин почти что чемпион России, мне глубоко по фиг все эти клубные дрязги и распри, в которых отражается весь тот бред, что царит в этой стране. Это сейчас я могу сказать: чего вы хотите, это не они такие. Это их жизнь сделала такими больными, наша жизнь за последние десять лет, хотя про себя-то я знаю совершенно точно одно: самым счастливым днем в моей жизни был тот, когда я понял, что коммунистов у власти больше нет.

Но я знаю и другое: умение выстоять — это тоже дар, за который мне остается точно так же благодарить Того, Кто Видит Все, как и за другой дар, тот самый, который позволяет мне легко переходить от контекста к тексту и наоборот. А что делать тем, у кого этого дара выживания нет? Не кидать же в них за это камнями!

[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20]