Андрей Матвеев

Замок одиночества.

Окончательная реконструкция текста.

[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20]

Глава девятнадцатая

Самое забавное, что никто и никогда не узнает, что думает об этом Тот, Кто Видит Все. Впрочем, это и к лучшему — если бы мы знали, то жизнь превратилась в еще бы большее безумие, чем есть на самом деле. Хотя я знаю совершенно точно одно: что-то он думает, иначе мне никогда бы не выжить (точнее говоря, не сойти с ума, хотя в данном контексте это одно и тоже), если же все это перевести из плана метафизического в жизненную канву всех последних лет, то — начиная анализировать — я отчетливо понимаю, что всегда (и абсолютно при этом внезапно для меня самого) появлялся (объявлялся) в моей жизни какой-нибудь человек, который просто самим своим общением со мной помогал пусть и подсознательно, но держаться на плаву, что называется, давал некие точки интеллектуальной опоры, которые и помогали не сгинуть в пучинах эмиграции, не скурвиться, не сбрендить, помогали остаться самим собой — насколько это, конечно, возможно.

Ведь самое главное, что произошло почти со всеми нами — мы перестали быть самими собой. Или наоборот — мы стали самими собой, моя жизненная карма такова, что, общаясь (вынужденно) с теми, кто стал сам собой, я отношусь к тем, большинство из коих перестали быть самими собой. Если читать эту фразу не вдумываясь, то чушь, конечно, полная, просто нагромождение слов, но если подложить под эту фразу (никакого эротического подтекста) реальные судьбы, то она сразу начинает работать совсем по-другому.

К примеру, у меня был друг, который был очень хорошим гитаристом, наверное, одним из лучших в этой стране. Он был довольно неприкаянным в личной жизни, отчасти это и помогало ему извлекать из своего инструмента такие потрясающие звуки — нормальная сублимация душевных переживаний в фантасмагории, близкие к искусству. Наконец, он женился, прошло несколько лет (лучше написать — прошло много лет) и он стал одним из самых преуспевающих в городе нотариусов (как мы помним, в гражданскую войну также многие находили себя, школьный учитель с украинской фамилией стал батькой Махно, впрочем, стать нотариусом — не хуже).

Возьмем другого приятеля. Талантливого математика и большого поклонника того кинематографа, который некогда называли авторским. В самом начале девяностых он съездил с семьей в Англию (будучи стопроцентным евреем, он очень хотел уехать, но не в Израиль, а в какую-нибудь страну нормального цивилизованного мира), Англия ему жутко не понравилась, потому что он впервые столкнулся с тем, что в мире, построенном на жестко-прагматическим отношениях, никто никому не нужен, каждый выплывает по одиночке и так далее, и тому подобное, читайте газеты и смотрите опостылевший телевизор. Что с ним сейчас? Он жив, он здоров, он оптовый торговец на одном из оптовых рынков, между прочим, почти что доктор наук. Другой же, настоящий  доктор математических наук, сейчас владеет контрольным пакетом той телекомпании, где я зарабатываю на жизнь (я ненавижу телевидение так же, как наркоман дозу) и является председателем совета директоров одного банка.

Еще один мой знакомый... Многоточие не случайно, оно позволяет перейти к тому, ради чего и пишется эта глава: к искусству выживания, хотя мой способ (по всей видимости) касается лишь меня самого.

Я не мог стать нотариусом, я не мог стать оптовым торговцем на рынке, тем паче, я не мог стать банкиром и хозяином телекомпании. Кем же тогда я мог стать в этих новых условиях? Конечно, я мог стать бомжем, но это скучно, точно так же, как скучно опять начинать пить и употреблять наркотики — всего этого я достаточно наделал в коммунистические времена, а о своей глобальной радости по тому поводу, что они прошли, я уже писал.

Я мог стать неудачником, это да, в мире, где удача измеряется долларовым эквивалентом сделать это проще всего. Но открою одну тайну — еще давно, когда я был маленьким мальчиком, мой покойный дедушка Николай Васильевич неведомым мне самому способом задал мне программу на победу, то бишь, на удачу. Не могу сказать, что я крутой победитель, но даже то, что я дописываю эту окончательную реконструкцию текста (как бабулька ни болела, все же умерла — есть такая современная русская поговорка) говорит не о поражении, а значит, неудачником я не стал, да и вообще я отчего-то считаю (может, просто оттого, что хорошо помню пресловутый индивидуальный гороскоп, составленный мне одной клюшкой в ту осень, когда я параллельно был директором по консалтингу, а параллельно издавал газету для человека-горы, автора бессмертной фразы «плохих денег не бывает»), что основные приятные события в моей жизни начнутся после того, как мне исполнится сорок шесть (дай Бог, конечно, дожить), то есть непосредственно с наступлением двадцать первого столетия (или же можно вот так: XXI века), а значит то, что я делаю сейчас — лишь преамбула, прощание с уходящим двадцатым веком, конец которого превратился в одной отдельно взятой стране для меня и мне подобных в полную веселуху.

Хотя на самом деле все зависело от одного: сможешь ты абсолютно точно определить свое место в системе нормальных (как это ни парадоксально, но повторю — нормальных) координат, или же нет. Да, еще с юности я знал формулу Фолкнера о том, что «Америке художник не нужен, его место в комнате сумасшедшего сына на чердаке», но то, во-первых, было в какой-то Америке (в которой я все еще не побывал), а во-вторых, мы-то жили в другой стране, где все (или если не все, то многие) хотели быть художниками, не понимая одного: что само это желание уже ненормально, потому что нормальный мир не нуждается в таком количестве пишущих, рисующих, актерствующих, музицирующих и т.п. Нормальный мир нуждается в тех, кто зарабатывает деньги, потому что деньги и есть энергия, дающая жизнь этому нормальному миру. Это, кстати, самый тонкий момент — про нормальный мир. Лучше это слово взять в кавычки, вот так: «нормальный», и тогда все сразу встанет на свои места. Но в кавычки я брать это слово не буду, потому что мир таков, каков он есть, конечно, он безумен по определению и по такому же определению он нормален, в этом и весь парадокс. Может, когда какие-нибудь пришельцы шмякнутся в очередной раз на какое-нибудь поле, это вызовет глобальную перемену в нашем мышлении, но это «когда-нибудь» пока можно не учитывать, а значит, примем за аксиому, что нормальный мир намного больше нуждается в тех, кто зарабатывает деньги, чем во мне подобных. Да и эти мне подобные тоже должны зарабатывать, хотя бы для того, чтобы не чувствовать себя нахлебниками и кормить свои семьи.

И тогда все встает на свои места, вместо того, чтобы ощущать себя белой вороной, ты просто имеешь некое хобби, которое придает тебе еще добавочный вес в глазах всей честной публики, к примеру, ты можешь быть телепродюсером, но одновременно все знают, что ты пишешь романы. На написании романов тебе никогда не заработать (нормальных романов, о массовом чтиве я тут не говорю) на бананы дочери и сбалансированный корм собаке, но без написания романов ты превращаешься просто в человека, который перестал быть собой, и вот это-то самое сложное.

Хотя я могу назвать человека, даже двух человек, которые помогли мне овладеть этой наукой. Самое смешное в том, что оба они иностранцы. Один из них — мой близкий друг (насколько такое понятие еще существует), немец из настоящей Германии, более того, из города Лераха, что на границе с Италией и Швейцарией, герр Александер Кааль. Второй — валлиец, проживающий, естественно, на границе Англии и Уэльса, мистер (господин) Фрэнк Уильямс, отношения с которым у меня абсолютно светские, но шары (глаза, зенки) он мне тоже раскрыл.

Оба они — слависты по образованию, Саша меня намного младше, Фрэнк — старше, но суть не в этом. Суть в том, что эти западные (по своей ментальности) люди отчасти чужие там, где родились, Александер вообще предпочел жизнь в Екатеринбурге жизни в фатерлянде (о герре Каале можно просто написать роман, даже то, что в течение года он вместе со мной делал программу на телевидении, в которой был ведущим, уже есть отдельная сюжетная линия), Фрэнк наезжает сюда пару раз в год, зарабатывая деньги тем, что внедряет в наше журналистское комьюнити идеологию и профессиональные технологии BBC. Когда Фрэнк приезжает, то мы встречаемся — или у меня дома, или у общих знакомых — и ведем светские разговоры, а шары (глаза, зенки) он мне раскрыл тем, что сказал в свое время одну потрясающую фразу.

Это было то ли в конце девяносто шестого, то ли в начале девяносто седьмого, я уже работал на телевидении, хотя никакого телевидения еще не было — мы сидели в рабочем офисе Пашкова, нашего генерального директора,  и умозрительно выстраивали будущую работу. Фрэнк же объявился у меня дома благодаря моей давней подруге Кате, которая стала исполнительным директором екатеринбургской школы BBC. Это, кстати, был не первый раз, когда мы с Натальей принимали дома иностранцев — Кааль к тому времени посещал нас неоднократно, но о Каале позже, что касается Фрэнка, то откушав пирога с горбушей и хорошо попив водки, перемежая все это достаточно вразумительными высказываниями на самые разные темы, он внезапно совершенно покорил меня своим ответом на мою долгую тираду о том, что вот как у нас все дерьмово, но что взять, это Россия, здесь всегда было дерьмово, причем, тирада эта перемежалась (по русскому обыкновению) цитированием по памяти разных наших мыслителей и писателей, а Фрэнк ел пирог с горбушей и пил водку. Потом он посмотрел на меня и сказал:

 —- Знаешь, везде плохо... — тут он замолчал и покрутил рюмку в руке, а потом продолжил: — Везде в мире плохо, только уровни этой плохости разные! — И тут я начал ржать.

 Да, я начал даже не смеяться, а ржать, потому что фраза эта вдруг и навсегда перечеркнула в моем сознании другую великую фразу, столь часто повторяемую в той стране, в которой мне выпала честь жить: про то, что «дернуло меня родиться с умом и талантом в России», более того, фраза это, про то, что «уровни плохости разные» сразу поставила все на свои места, я даже начал понимать, почему второй мой иностранец, герр Кааль, предпочитает жизнь в этой неприспособленной для жизни стране бытию в родительском четырех (по-моему, четырех) этажном доме в уютном и благопристойном Лерахе, хотя прежде, чем перейти к Каалю, надо переместиться из контекста в текст и посмотреть, что происходит в девятнадцатой главе собственно «Замка одиночества».

«Как и было заявлено протоколом, премьер-министр прибыл в Замок ровно в 22.00.

Вот только я при его явлении не присутствовал.

Ибо ровно в 21 час 30 минут за мной внезапно зашел Буля и сообщил, что Босс изменил свое дневное решение. А это значит, что если меня и допустят к ночному ужину, то часы его ожидания мне придется провести взаперти, впрочем, это касается практически всех обитателей Замка.

— У себя в комнате? — спокойно поинтересовался я.

— Нет, — так же спокойно ответил слишком уж торжественно настроенный Буля, — в моих апартаментах, там безопаснее...

Последняя фраза, как мне показалось, была явно рассчитана еще на чьи-то уши, но в любом случае мне ничего не оставалось, как подчиниться, тем паче, что мне было заявлено, что меня “немедленно проводят и беспокоиться ни о чем не надо!”

“Не надо — так не надо!”, подумал я и вышел вслед за Булей из комнаты. Там уже ожидал обещанный провожатый, типичной для таких случаев слоноподобной наружности, одетый в мешковатый костюм невзрачно-серого цвета с явно выступающим предметом, запрятанным под левым рукавом, выбритый до синевы, с маленькими, невзрачными глазенками и таким же маленьким, узким ртом, с плотно сжатыми в какую-то брезгливую гримасу губами, в общем, обычный громила, причем настолько обычный, что я не почувствовал ни страха, ни даже просто волнения.

— Это Большой Мак, — сказал Буля, ткнув пальцем в яркий галстук слона, — за ним — как за каменной стеной, понял?

— Понял, — отчего-то очень радостным тоном ответил я и даже хохотнул.

— Ну и хорошо, — растерянно промычал Буля и скороговоркой добавил, что Большой Мак знает все, что надо, а он, Буля, вынужден идти, Босс ждать не любит...

—- Пойдем, — буркнул мне Большой Мак, как только Буля исчез за ближайшим поворотом, повернулся к стене и внезапно влепил по ней своим слоновьим кулаком.

Стена внезапно застонала, потом заскрипела, потом в ней образовалось отверстие и я первый раз в своей жизни стоял прямо перед потайным входом.  Как и положено, оттуда тянуло чем-то плесневелым и затхлым, идти туда не хотелось, было там, по всей видимости, темно и сыро, и явно, что намного хуже, чем в пресловутых замковых катакомбах, по которым я всласть постранствовал несколько часов назад.

— Идем же, — вновь пробурчал Большой Мак.

И я исчез в стене вслед за ним.

И стена сразу же сомкнулась.

Но я опять не почувствовал страха, то ли привык за минувший день к подобным встряскам, то ли уже начал находить в них определенную дозу кайфа, в общем, я спокойно спускался вслед за Большим Маком по винтовым ступеням, уходящим почти отвесно куда-то вниз, чуть ли ни к самому центру Земли, а то, что стена сомкнулась сразу же, как только мы вошли в потайной ход: ну, значит именно таковы правила этой игры, что ты постоянно должен куда-то идти, а двери закрываются за твоей спиной и назад возврата нет, по крайней мере, если ты не представляешь, где находится потайная пружина, на которую (при случае) надо мягко (но можно и так, как Большой Мак, то есть всей своей слоновьей лапой) нажать...

Более того, я не просто внезапно для себя самого перестал бояться, я внезапно ощутил, что вновь могу размышлять обо всем, что происходит вокруг и делать это с таким же кайфом, с каким Буля и сэр Мартин предаются своим кровавым забавам, а Босс зарабатывает ту кучу деньжищ, которая и делает его Боссом. И на данный момент размышления мои крутились вокруг одного: что же такое произошло, что заставило Босса изменить первоначальные планы?

Впрочем, для того, чтобы точно ответить на этот вопрос, надо быть достаточно осведомленным человеком, а я таким не был. Я мог оперировать всего лишь мимоходом брошенными днем словами Босса о том, что вечером, ровно в 22 часа 00 минут для встречи с ним прибывает премьер-министр и что от этой встречи многое зависит. И каждому из нас был определен круг прямых обязанностей, и каждый из нас с рвением кинулся их выполнять. И вот тут что-то произошло, что заставило Булю явиться за мной и загнать меня в потайной ход в сопровождении слоноподобного громилы (то, что Большой Мак идет впереди, ничего не значит, в любом случае это именно он сопровождает меня, а не наоборот). И ведут меня в апартаменты Були, куда так просто не может попасть никто, ибо про апартаменты эти ходит не меньшая слава, чем о подвалах Замка. Говорят, что именно там расположена особая пытошная комната. И что оружия в этих апартаментах хватит на добрую армию. И даже тир и тренировочный зал есть у Були, ведь надо ему поддерживать хорошую форму, не говоря уже о его добрых молодцах, один из которых, пыхтя и сопя, спускается сейчас по винтовой лестнице чуть ли не к самому центру Земли. А я, так же пыхтя и сопя, спускаюсь вслед за ним, пытаясь понять одно: что же произошло? И не могу этого сделать, ибо у меня просто нет необходимой информации. Конечно, можно допустить, что внезапно Босс учуял в визите премьер-министра какой-то подвох и решил принять превентивные меры. Говоря русским языком, встречные. Вот только в чем они могут заключаться? Можно, конечно, окружить Замок кольцом булиных людей и ждать приезда премьер-министра, чтобы потом...

— Пришли, — говорит, не оборачиваясь, Большой Мак и вновь лупит по стене.

И вновь в стене появляется отверстие.

И вновь оно сразу же закрывается, как только мы оставляем подземный ход за стеной.

И та комната, в которой мы оказываемся, совсем не похожа на то, что я себе представлял.

Во-первых, это, скорее, офис, а не жилое помещение, канцелярские столы, удобные, вертящиеся кресла, компьютеры, ксероксы, факсы и прочая технотроника, да, вдобавок, целая стена работающих телевизионных экранов.

— Садись, скучно не будет, — говорит Большой Мак и валится в одно из кресел. Я следую его примеру и начинаю глазеть на экраны. И мне опять становится страшно.

Ибо на этих экранах — весь Замок, все его большие и маленькие залы, зальчики, комнаты, холлы, коридоры, тупики и даже подвалы. Экранов около сотни и на каждом из них что-то происходит. Но мне не только страшно от того, что вся местная жизнь видна любому, кто находится в этой таинственной комнате, мне еще и любопытно, ведь первый раз в жизни я так явно могу утолить свою профессиональную страсть и заняться подглядыванием (а это и есть сама суть любого писательства, даже под псевдонимом) так открыто: с помощью камер слежения и множества телеэкранов, занимающих целую стену.

Хотя ориентироваться в них не просто, есть, наверное, какой-то способ отключения части из них и концентрации внимания на главном для соглядатая событии, но мне он не ведом, а потому я просто странствую глазами, урывая обрывки самых разных видений.

И больше всего мне хочется наткнуться на те, в которых действуют сейчас Буля, сэр Мартин, Босс и Парцифаль. Впрочем, с последним все ясно. Мой подопечный, одетый в безупречный смокинг, сидит у окна в самой маленькой комнатке своих покоев и больше ничем не занимается. Просто сидит у окна и о чем-то мечтает, чем и положено, кстати говоря, заниматься мальчику его возраста. Разве что смокинг в этой картинке — явно лишняя деталь, но учитывая ситуацию вечера, то пусть и лишняя, но вынужденная

Сэр Мартин тоже облачен в смокинг, но сидит не у окна, а за письменным столом, низко склонившись над какими-то бумагами. Сэр Мартин явно встревожен, но больше всего мне не нравится большой черный пистолет, лежащий на столе справа от бумаг. Что бы до него дотянуться, сэру Мартину не надо даже делать особых усилий. Бери и стреляй. Вопрос только один: в кого? Но сэр Мартин отвечать на него явно не расположен.

Дальше я внезапно натыкаюсь на отца Эконома, который занят совсем уж странным делом. Отец Эконом строгает палочку и что-то насвистывает, причем — безбожно фальшивя. Я не могу понять, где он находится, потому что света в том помещении маловато и камера захватывает только фигуру самого отца Эконома, насвистывающего и строгающего палочку, так что будем считать, что в данный момент он отдыхает, но и вправду — день выдался хлопотливым.

А вот Буля не отдыхает, Буля занят делом, то есть сам, лично, собственной персоной обходит ту залу, в которой уже накрыт ужин. Зала большая, но добрая ее часть находится в темноте. Освещен лишь небольшой прямоугольник в самом центре, где и расположен овальный стол, застеленный белой скатертью и уже накрытый на восемь персон. Буля стоит около стола и негромко разговаривает (видимо, прекрасно зная о наличии камер слежения, он предпочитает всегда говорить тихо, почти не слышно) с каким-то типом невысокого роста, но мощного сложения. Оба тоже в смокингах, вот только у типа на груди болтается маленький, зловещего вида, автомат, а в руках он держит переговорное устройство.

Зато следующий экран развлекает меня гораздо больше, чем все предыдущие, даже если вспомнить строгающего палочку отца Эконома. Я натыкаюсь на тех четырех дам, что были доставлены мною из левого крыла Замка прямо к вечернему столу (не будем упоминать игры времени) и — наконец-то — могу разглядеть то, чего был лишен во время своего визита в гарем. То есть я вновь вижу не только уже знакомые мне оголенные телеса блондинок, но и прелестная шатенка, выбранная мною четвертой для увеселения господ лишь за то, что она не последовала примеру остальных и не скинула перед вестником Босса свой наряд, раскрыла мне с экрана все свои прелести и мне даже стало жалко, что я отобрал ее четвертой, надо было первой.

И еще мне стало жалко, что это не я буду сегодня с ней вечером, ведь я — как вестник — имею на это гораздо больше прав.

Более того, я внезапно почувствовал эрекцию и даже как-то невразумительно крякнул, что отвлекло Большого Мака от лицезрения (будем надеяться) той же замечательной картины.

— Я тебя понимаю, — сказал Большой Мак, — сам бы ей впендюрил, под завязку! — и он снова уткнулся в экран.

Я решил последовать его примеру, но тут вдруг осознал, что ни на одном экране я так и не увидел лицо того человека, ради которого и был построен сам Замок. Более того, ни одно из тех, уже знакомых мне помещений, в которых мне доводилось только сегодня видеться с Боссом, не просматривалось камерами слежения, как не просматривалась ими и библиотека, та самая, в которой мне довелось наткнуться на старинное бюро с потайными ящиками, в одном из которых и лежала папка с бумагами, покрытыми лишь цифрами, одному — столько, другому — столько, третьему — еще столько, а это значит, что отнюдь не в булиных апартаментах находился я сейчас, ведь только один человек здесь мог быть не только избавлен от слежки, но и обладал всеми возможностями наблюдать за другими.

А это значит, что мне вновь надо начинать бояться, ибо мое место во всей этой странной игре становится совсем уж непонятным, да еще учитывая, что как раз в этот момент дверь открывается и Босс, молча кивнув Большому Маку, подзывает меня к себе.

От эрекции, как вы понимаете, не остается и следа!»

В самом тексте, как уже ясно, происходит полное безумие и где-то рядом кульминация, видимо, в следующей главе, которая стала в свое время последней. Что же касается эрекции, то замечание очень верное, ведь как бывает — стоит, стоит и вдруг перестает стоять. Только что стоял, а вот уже не стоит, то ли объект не тот попался, то ли что еще — к примеру, известие о падении курса рубля подоспело. Но все это так, ремарка. Вернемся к контексту.

Если с Фрэнком я познакомился уже в самом начале своей телевизионной карьеры, то с герром Александером — в самом конце девяносто третьего, в эпоху человека-горы и своих занятий консалтингом. Саша приехал к драматургу Коляде, с которым познакомился незадолго до этого в Германии. Коляда пригласил меня познакомиться с Сашей. Мы пообщались, светски, потом Александер уехал обратно.

Потом он приехал, мы опять встретились, потом снова уехал, после чего, естественно, приехал, наши общения становились все более тесными, говорили мы обо всем, начиная с комплекса вины немецкого народа и заканчивая тем, какие писатели из известных в России имен (западных) имеют ценность на том же Западе, а какие не имеют. То есть такое чисто интеллектуальное общение, какого в России середины девяностых я ни с кем из соотечественников больше уже не имел. И вот благодаря этому общению я вдруг начал понимать то, о чем догадывался где-то совершенно подсознательно, но на чем стоит вся современная жизнь — то, как выстраивается линия именно твоей жизни зависит абсолютно от тебя, звучит это, конечно, смешно, но чтобы понять это, мне пришлось достаточно постараться, ибо детство, отрочество, юность, молодость и начало зрелости прошли у меня в той стране, где от тебя это не зависело. А Кааль вырос в стране, где так было все годы его жизни. И он сам выбрал свой путь — он стал славистом, зарабатывать этим деньги в фатерлянде он мог, там не очень много славистов, но тогда он был бы вынужден служить в каком-нибудь издательстве, каждый рабочий день, с восьми (предположим) до (предположим), пяти, а Кааль хотел, в основном, переводить. С немецкого на русский и с русского на немецкий. И для этого ему пришлось уехать в Россию — прикиньте курс марки по отношению к рублю и все поймете. Нормальный западный прагматизм, хорошо сочетающийся и с его тонким интеллектом, и с хорошей образованностью. Именно Кааль преподал мне урок о том, что «никто никому ничего не должен», хотя страна наша порою (до сих пор) приводит его в шок — именно бытовой неустроенностью и какой-то абсолютной неупорядоченностью жизни, но что делать, не надо было рождаться в Германии...

Они странные люди вообще-то, и Фрэнк, и Александер, отчасти к ним хорошо подходит название старого фильма про «Свой среди чужих, чужой среди своих», хотя это название идеально подходит и к любому из нас, переживших девяностые годы. Когда я оказался в Израиле среди тех, кто был мне так много лет «своими», я почувствовал себя абсолютно чужим, у меня постоянно возникало ощущение, что мы разговариваем о чем-то таком, чего не то что не существует, но и не существовало на свете — мир слишком изменился за все эти годы, изменились и мы, можно, конечно, было заупрямиться и сказать «не хочу», можно было остаться тем, каким ты был тогда, наивным и добродушным, как на рубеже восьмидесятых с девяностыми, но что тогда было бы сейчас со мной, под каким забором я вынужден был бы спать и в каком переходе клянчить денег на хлеб?

Я стал другим, но я — выжил, это, наверное, главное во всей этой истории. Отчасти другим. Та моя давняя повесть, в которой я обмолвился о месяце смерти моего деда, называлась «Какими мы были». Этот текст можно было бы назвать «Какими мы стали», хотя я давно уже не люблю такие «концептуальные» названия, иное дело — «Замок одиночества. Окончательная реконструкция текста.» Между прочим, настала пора перейти к самой последней главе.

[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20]