Андрей Матвеев

Замок одиночества.

Окончательная реконструкция текста.

[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20]

Глава шестая

Если вы меня спросите, что я больше всего ненавижу в своей жизни, то я отвечу предельно кратко: это музыкальные радиостанции и телевидение. Причем, телевидение я ненавижу гораздо сильнее, но это и понятно — до сих пор львиную долю моего времени, а значит, что и жизни, я посвящаю траханью с этим монстром, хотя оргазма уже почти не испытываю. Но самое смешное, что поначалу все было (и с радио, и с телевидением) так, как и должно быть в начале любого романа — стояло всерьез и крепко. То ли я действительно проникся предсказаниями неназываемой астрологини (на самом деле, я просто не помню, как ее звали), то ли я настолько оборзел от безденежья и невозможности нормального зарабатыванья этих самых денег (попытки занятий т.н. «бизнесом», равно как и безумная идея написать нечто на тему «Конан и амазонки» не в счет), что вдруг схватился за предложение моего приятеля поработать на радио как за пресловутую соломинку — хотя почему пресловутую? Я действительно чувствовал себя утопающим и — честно признаюсь — ощущение это мерзкое для здорового мужчины, которому вот-вот должно исполниться сорок, который написал четыре романа, три из которых опубликовано, а один еще и выдвигался на букеровскую премию (не дай вам Бог только подумать, что я обо всем этом всерьез, все это такая же шняга, как трусы от Труссарди, член-то в них тот же самый, и яйца те же), самое же смешное, что именно в том девяносто четвертом и именно в том самом июне, когда я бракосочетался с медиа-бизнесом, должен был выйти из печати номер журнала «Урал» с моим многострадальным «Каблуковым», журнал, конечно, к тому времени был уже не тем «Уралом», который расходился по всей стране, но все равно «Каблуков» уже больше не будет лежать в столе, что вообще-то гибельно для любого текста...

Да, насчет «Каблукова», точнее, «Эротической Одиссеи, или Необыкновенных похождений Каблукова Джона Ивановича, пережитых и описанных им самим», как полностью называется эта книга. Я пишу сейчас историю совсем другого романа, точнее, пытаюсь выстроить контекст так, чтобы рассказать о том, почему и как я начал писать, но так и не закончил роман «Замок одиночества». У «Каблукова» своя история, которая — вне этого контекста. Но есть и соприкосновение по времени, не хронологически, не ситуативно, скорее, скажем, психологически. «Замок одиночества» на самом деле я начал писать, когда уже пришел в абсолютную ярость от того безумия, в котором оказался, то есть это был мой единственный текст, в котором я напрямую решил выразить свое отношение к тому козлячьему обществу, в котором отныне протекает моя жизнь (только Боже упаси, не подумайте, что я с большей нежностью отношусь к тем временам, когда жил в Империи и был невыездным, коммунистов я ненавидел и ненавижу, я бы их всех повесил на фонарях, сгноил в геенне огненной, отправил в соляные копи и урановые рудники, и это несмотря на то, что главный принцип моей жизни — «не судите, да не судимы будете!»), а ярость эта появлялась и появляется из маленьких осколков бытия, коими может быть, даже телефонный разговор.

Как, к примеру, вот такой. Хотя прежде — преамбула.

Когда я написал «Каблукова», то этот роман, еще не будучи опубликованным, вызвал море (можно написать и «кучу») эмоций. И про него даже начали писать. То есть, начали писать про еще неопубликованный роман, причем — писать в Москве. И главным писателем про «Каблукова» был очень милый московский бонвиван и литературный деятель господин Чупринин, Сергей Иванович. Он был тогда зам. главного редактора журнала «Знамя» и «Каблуков» ему очень понравился. Он написал про него в журнале «Столица» (уже покойном ныне) и — естественно — в «Знамени» — как про неопубликованный почти что «шедевр» (долго думал, что лучше закавычить, решил, что лучше слово «шедевр», а не «почти что»), за что ему спасибо, ибо рейтинга мне это прибавило, особенно, когда тогдашний пего-рыжий главный редактор «Урала», господин Лукьянин, больше года отбивался от возможности публикации «Каблукова». Но я не про «Урал», а про то, что как-то раз позвонили мне из Москвы и сказали — знаешь, Чупринина сегодня утвердили главным «Знамени» вместо Бакланова, позвони ему, он ведь должен сразу «Каблукова» напечатать!

И я позвонил. Сергей Иванович был выпивши и очень вальяжен. Он еще раз сказал мне, какой замечательный роман я написал. А потом добавил, что — увы — но теперь-то он его напечатать точно не сможет, потому что — «как вы понимаете, Андрей, быть главным редактором — это быть не заместителем главного редактора, это более тонкое, более политическое место, понимаете?»

Я вообще понятливый мальчик, я с детства отличаюсь какой-то предельной понятливостью, когда женщина говорит мне, что она сейчас не хочет, то я не стараюсь ей силой раздвинуть ноги. Но на самом деле ощущение мое от того звонка было, да и сейчас осталось премерзким: я хорошо знал, что именно «Каблукова» милейший Сергей Иванович использовал как одну из крапленых карт в борьбе за свержение бывшего главного, знаменитого демократа Бакланова. А это значит, что использовали и меня, проще говоря, оттрахали, как хотели, вот только денег не дали. В принципе — не дали так не дали, рыже-пегий Лукьянин все равно выпустил в журнальной книжке историю этой неразлучной парочки, Каблукова и Зюзевякина, и тот же Сергей Иванович написал к ней предисловие, и зла я на него не держу, как не держу его вообще ни на кого, особенно в наше сучье время, вот только жаль, что из-за всего этого я так и не дописал «Замок одиночества», хотя — опять же — не будь всего этого, разве я пошел бы работать на радио, а потом и на телевидение? Да никогда в жизни, я был бы еще одним занудно-надутым писателем и вместо далматина держал бы какого-нибудь английского бульдога. И ходил бы на писательские собрания. И клянчил бы гранты. И чувствовал бы себя пупом земли. И имел бы свою страницу в «Интернете» — нет, у меня есть страница, про Мартина, на английском языке, на одном из американских сайтов, но там нет моих текстов и не будет, пусть лучше на сэра Мартина полюбуются, он этого достоин, причем намного больше, чем все остальные.

Кстати, если уж говорить про «Замок одиночества», то там тоже есть сэр Мартин. И он как раз появляется в шестой главе. То есть в шестой главе недописанного «Замка...», а у нас сейчас идет шестая глава «Окончательной реконструкции текста», и в эту шестую главу пора вставить ту шестую главу, в которой (на какой — уже не помню — странице) и появляется сэр Мартин, только какой из них настоящий, тот, который в недописанном тексте, или тот, что у меня дома — породы далматин?

«И самое жуткое в том, что двор был абсолютно пуст.

Честно говоря, я ожидал чего угодно, но только не этого.

Двор мог быть заполнен снующими толпами, одетыми в армейскую форму без знаков различия. Он мог быть забит стоящими впритирку одна к другой машинами, самолетами, вертолетами (etc...). Он мог быть полон странными, ни на что не похожими предметами (если уж жизнь полностью перешла грань нормального, то отчего бы не возникнуть фантомам так же еще в детстве читанных космических опер, ведь в них тоже — своя реальность, свои фактура и детали), стоящими ровными, внушающими любопытство и страх одновременно, рядами. Он мог быть каким угодно, этот двор — залитым солнечными лучами, омываемым сильными, мощно хлещущими с небес струями дождя, он мог быть покрыт травой или же залит сплошным слоем серого и неприятного глазу асфальта, мог быть большим или маленьким, прямоугольным, квадратным, овальным, идеально круглым, мог быть с фонтаном посредине, хотя мог быть и без фонтана, мог быть, в конце концов, просто нормальным, ничем не примечательным двором с обычными дворовыми постройками — какими-нибудь сараями, амбарами, маленькими невзрачными строеньицами, но он просто не должен был быть таким, каким я увидел его в тот самый момент, когда, заскрипев, как и положено, своими несмазанными петлями, ворота Замка распахнулись настежь: абсолютно пустым.

И мне вновь стало жутко.

И я в очередной раз осознал, что прежней жизни больше никогда не будет. Более того, именно в тот самый момент, когда ворота Замка распахнулись настежь (заскрипев, как тому и положено, несмазанными петлями), на меня снизошло то, что мистически ориентированные люди называют то прозрением, то озарением: я понял, что не просто моя судьба выкинула очередной фортель, подкинув, что называется, сюжет для нового романа — это было бы в порядке вещей, ведь потому и появился на свет Божий в свое время писатель Энди Малахов, что я прекрасно умел использовать эти фортеля судьбы и из каждого (пусть даже в моей реальной жизни заканчивавшегося крахом тире поражением) буквально вытаскивал очередную фабулу, рождающую очередной сюжет, который лишь и оставалось, что облечь в слова. Но на этот раз все оказалось не так!

Это была ловушка — судьбы, Господа, разгневанных демонов, что уже много лет постоянно гнались за мной по пятам, но которым так ни разу и не удалось полностью загнать меня в угол. Точнее же — не удавалось, до сегодняшнего дня, до того самого часа и той самой минуты, когда в мое скромное жилище позвонили поздним вечером двое, высокий и коренастый, два вестника, посланных невысоким, лысеющим человеком обычной наружности, Брюнетом, Боссом, Сергей Сергеичем, как звали когда-то этого человека в миру, впрочем, давно это было и не в этом суть, как она и не в том, зачем он послал за мной своих зловещих вестников, скажу лишь одно: и боги, и демоны прекрасно ведают, что творят, и если я угодил в ловушку, то виной тому лишь я сам, больше винить некого!

И идя по абсолютно пустому двору, чувствуя, как мерзкий комок тошноты подкатывает к горлу, ожидая, что в любой момент я не удержусь и меня вырвет прямо на ходу (сложусь пополам как детский перочинный ножик, издам непристойный, рыгающе-утробный звук, блевану прямо на брусчатку), я чувствовал себя крайне несчастным и одиноким — до боли, до жути, до стона, ну прямо смертник на последнем переходе. А секретарь, Буля и Босс шли рядом, окружив меня этаким неправильным треугольником — секретарь и Буля исполнители, а Босс — начальник команды, тот самый человек, который и отдает приказ “Пли!”, впрочем, не мне считать, сколько таких приказов отдал он в своей жизни.

— Вот мы и дома, — сказал Босс, когда мы пересекли двор и остановились у некрашеной деревянной двери, к которой вели три каменных ступеньки.

Нет, у меня не отлегло от сердца после этой фразы, сказанной очень спокойным и тихим голосом. Что для Босса дом, для меня могло оказаться чем угодно. Но выбора нет, дверь уже открывается, широкая спина Були исчезает в темном проеме, за ним — Босс, наступает моя очередь и я делаю первый шаг. Одна ступенька, вторая, вот уже третья, время замедлилось, почти растеклось посверкивающей лужицей ртути, моя правая нога занесена над порогом, левая — еще на свободе, если опять продолжить игры со счетом, то это даже не “раз, два, три”, доли секунды требуются мне для того, чтобы переступить порог и оказаться в мрачном чертоге, лишенном солнечного света — так и кажется, что сейчас я увижу высокие темные стены, на которых через равные промежутки укреплены смолисто потрескивающие и неярко горящие факелы, в свете которых видны мелькающие тени различной крылатой нечисти, парящий у стен и то взмывающей к потолку, то пролетающей низко-низко над каменным полом, до блеска вытертым многими поколениями хозяев этого страшного Замка.

— Проходите, Малахов! — как-то очень по домашнему (будто этакий седенький профессор, встречающий в своей заставленной тысячами томов и все равно очень уютной квартире нерадивого ученика, не успевающего сдать экзамен в срок) говорит мне Босс. — Буля покажет вам вашу комнату.

И Буля, не дав даже оглядеться, уверенно подталкивает меня в сторону еще одной двери, ведущей из маленького, на удивление очень маленького холла, в котором мы оказались. Впрочем, сейчас мне уже не так просто вспомнить, какое впечатление произвела на меня первая экскурсия по Замку — из привратницкой первого этажа (так, оказывается, называется комната, обозначенная мною как “холл”) и до самой верхотуры центральной башни, даже ощущения — и те уже смыты временем, хотя прошел всего лишь месяц с того дня и до этого вот часа, когда... Да, неяркая, тусклая лампочка, блокнот и карандаш с мягким, плохо очиненным грифелем, которым я и карябаю наспех эти свои заметки, пытаясь не дать самому себе сойти с ума, хотя иногда и понимаю, что уже поздно и никогда больше я не смогу видеть мир таким, каким видел его до прихода в Замок.

Почему? Но ведь чтобы ответить на этот вопрос, я и решил делать наспех эти свои записи, хотя отдаю себе отчет в том, что найди кто их — кара будет одна: смерть. И даже не Буля приведет приговор в исполнение. Сейчас, когда я уже знаю, кто есть кто в местной иерархии, ранг Були для меня абсолютно ясен: шестерка, порученец, личный телохранитель, хотя Босс вполне мог бы обойтись без него. И не потому, что он такой уж всесильный и — тем более — что его жизни никто и ничто не угрожает. С неделю назад, работая в библиотеке Замка, я случайно нажал потайную пружину в старом, красного дерева, бюро, в таких — как правило — хранятся семейные архивы за несколько веков (ну, в крайнем случае, за много десятилетий), естественно, что никакого архива у Босса не было, как не было у него ничего, что можно было бы знать миру нормально живущих людей. Босс был вне этого, как порою мне казалось, что он вообще вне времени и пространства, что он воистину — последнее порождение демонических сил, создавших его для решающей схватки за власть над всем нашим подлунным миром.

Но вернусь к потайной пружине. Собственно, мне надо было найти в бюро несколько папок с финансовыми документами, которые меня просил отыскать и просмотреть секретарь, тот самый молодой человек с довольно суровой внешностью, что летел с нами еще в самолете, а потом колесил на джипе по петляющей между холмов дороге. Звали его, как оказалось, сэр Мартин, до сих пор мне не ясно, то ли это просто очередной образец черного юмора Босса, то ли действительно этот самый сэр родом из Альбиона, и за его плечами — Кембридж, а на худой конец — Итон. И, забегая немного вперед, я сразу должен сказать, что в замковой книге “Who is who?” именно сэр Мартин занимал ту кровавую и страшную строчку, что вначале, по своему неразумению, я отвел Буле — он был наперсником при Боссе, его серым кардиналом, он был именно тем человеком, которого я никогда не хотел бы видеть роющемся в моих бумагах, особенно вот в этом блокноте, ибо... Не дай Бог, ведь кара тогда одна!

Так вот, финансовые эти документы были посвящены одной из грандиозных операций Босса — скупке вооружения целой армии и перепродаже его одной из мусульманских стран. Там был полный набор бумаг, один только перечень которых заставил бы трястись от восторга половину правительств мира. Более того, самым замечательным в этой папке был листочек с указанием имен и фамилий, а также проставленных напротив цифр. Нет, это были не рубли (естественно), и даже не доллары или там фунты стерлингов. Свои взятки Босс давал золотыми слитками, так что читалась каждая строчка примерно так: “Сенатор А.К. — 2,5 кг.” То есть некий сенатор А.К. получил два с половиной килограмма золота в слитках за то, что помог Боссу (предположим) получить документы о том, что Босс может спокойно оприходовать склад списанного оружия, расположенный там-то и там-то. Но я не буду и дальше занимать драгоценную площадь моего блокнота перечислением содержимого той папки, начинал ведь говорить я о другом. Так вот, возвращая папку на место, в тот самый ящик бюро, из которого достал ее сорок минут назад, я случайно нажал какой-то незаметный выступ и вся задняя панель бюро откинулась с резким щелчком. И там, в довольно широком и глубоком потайном отделении лежала еще одна папка, в которую я — до сих пор не могу понять, что заставило меня сделать это — решил заглянуть. Лучше бы я этого не делал!

В ней лежало несколько листочков, на каждом из которых — около двух десятков имен, отчеств и фамилий. Первым шли фамилия, имя и отчество президента страны, вторым — премьер-министра, третьим был министр финансов, потом — председатели верхней и нижней палат парламента, далее следовали тоже все знакомые по газетам и прочим средствам масс-медиа имена. И напротив каждого были пометки, сделанные рукой Босса — “за” и “против”, то есть “за Босса” и “против Босса”. Хорошо уже зная лаконичность мышления своего нынешнего (и — скорее всего — последнего) работодателя, я нисколько не сомневался, что все, кто был против, угрожали не только деятельности, но и жизни самого Босса, а значит, что он постоянно должен быть настороже. Конечно, хорошо, что премьер-министр “за”, но ведь “против” не только министр финансов, но и сам президент... Но я уже зашел далеко вперед, надо пролистать блокнот назад, пусть сэр Мартин еще даже не помышляет дать мне задание поработать в библиотеке Замка, и пусть я все еще считаю, что нет здесь более зловещей фигуры, чем Буля, который — наконец-то — привел меня в отведенную для нового работника комнату, расположенную под самой крышей центральной башни, общая площадь не больше двенадцати квадратов, узкое окно-бойница, зарешеченное снаружи, на полу не очень дорогой ковер, два стула, стол и кровать, покрытая хорошего качества шерстяным пледом, который мне явно не помешает — ночами здесь бывает очень холодно!»

На самом деле, холоднее чем нашими уральскими летними ночами просто не бывает. Иное дело — ночи в Эмиратах, вот только про них запланировано в следующей главе, в этой должно быть про радио, но отчего-то получается про все, что угодно, только не про эту белиберду. Видимо, достало. Хотя было забавно, особенно, когда меня учили читать в микрофон. Я сидел один в студии, микрофон торчал передо мной и я читал в него. Не так, говорили мне, ты бубнишь, надо не бубнить. Я переставал бубнить и читал дальше. Не так, говорили мне, ты читаешь, а надо естественно, будто ты рассказываешь. — Кому рассказываю? — спрашивал я. — А хотя бы вот ей, — говорили мне и показывали на заглядывающую в студию девицу. Девица была молода, грудаста, по восточному раскоса и пухлогуба и недоуменно смотрела на такого старого пня, как я, который сидел перед микрофоном и рассказывал в пространство про рок-н-ролл. Такие старые пни должны не сидеть перед микрофоном, а оттягиваться в банях с такими молодыми как она, так считалось в первой половине девяностых, когда башка у всех съехала набекрень, когда друзья переставали быть друзьями и весь мир начал делиться на две половины: на должников и на кредиторов. Самое смешное в том, что я-то попал как раз в первую половину, хотя в ту замечательную пору, когда я играл в «т.н. бизнес» я несколько раз (повторю) ездил с девками в сауну — раз есть правила игры, то их надо поддерживать, вот только то ли девки попадались не те, то ли то, что я не пью, сыграло свою роль, но эрекции у меня на них не наступало, да и игры эти я быстренько решил похерить, ибо скучно. У микрофона было, в общем-то, повеселее, рассказывать (или делать вид, что рассказываю, хотя на самом деле я читал собственный текст) я научился довольно быстро и в начале июня меня выпустили в эфир.

Как раз примерно за год до началом работы над «Замком...». Или же можно сказать так: примерно за год до начала работы над текстом «Замок одиночества» я работал на провинциальном радио, где вел авторскую программу под названием «Обратная сторона луны». Название объясняется просто — у группы Pink Floyd есть знаменитый альбом «Dark side of the moon» или «Темная сторона луны», вот я, испытывая давнюю тягу к метафорическим и броским названиям, и решил назвать так же свою программу. И на самом деле я до сих пор горд тем, что я тогда сделал.

А сделал я десять часовых передач, в которых отдал моральный долг (и это на самом деле так) той музыке, которая играла в моей жизни такую большую роль так много лет. И еще я научился за эти (за те) три летних месяца одной забавной штуке — я понял, что такое расслабиться и получать удовольствие. То есть можно придумывать проект, который дает тебе какие-то деньги, но еще и доставляет то, что называют творческим удовлетворением. А еще я постиг замечательную науку обучения неведомым тебе «ноу-хау», три месяца мои бывшие друганы (а радио это находилось во владении тех людей, которых я действительно знал очень много, как говорится, столько не живут, лет) платили мне сущие копейки (по сорок тысяч, то есть по сорок нынешних рублей за программу), параллельно я придумывал на заказ за еще меньшие копейки рекламные девизы или (по умному говоря) «слоганы», которые потом перепродавались за гораздо большие суммы (самый лучший мой шедевр звучал так: «Европейский — ближе чем Европа!», соответственно «Европейский» — это магазин, а почему он ближе чем Европа — и коню ясно, по крайней мере, я жил тогда с женой и дочерью в доме, в котором этот магазин и находился, хозяева же его заплатили за мое творчество — они ведь не знали, что это я, так что заплатили не мне, я бы взял с них гораздо меньше — не десять тысяч, которые я положил в карман, а на порядок больше, мне же хватило на полкило колбасы), еще параллельно ремонтировал квартиру, которая досталась мне по наследству от покойных бабушки и дедушки, еще параллельно лечился от простатита (который на самом деле не лечится, даже фаллостимулятором, хотя в любом случае надо больше трахаться, для простаты это очень полезно!) и абсолютно не подозревал, что скоро все опять изменится.

Но ведь мы, как уже было сказано, оказались в такой вот очень забавной разновидности эмиграции, а в эмиграции все очень быстро меняется. И этого надо ждать. Только этому тоже надо научиться — ждать. Сейчас-то я умею, но это сейчас, а тогда только учился.

Да, самое смешное, что самый большой гонорар тем летом за первую же свою программу я получил все от того же Зюзевякина, который тем летом еще не жил постоянно в Эмиратах. Он послушал первый выпуск, впал в ностальгию, наслушавшись музыки своей юности, выпил в одиночестве полбутылки коньяка и позвонил мне в час ночи с известием, что за свои ностальгические слезы выплачивает мне сто тысяч рублей (или сто в нынешних деньгах). В девяносто четвертом на сто тысяч, между прочим, можно было прожить целую неделю, а то и две.

А раз я опять вспомнил про Зюзевякина, то это значит одно: пора возвращаться в Эмираты.

[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20]